Как-то в начале лета нашу деревню облетел волнующий слух: «К нам едет поэт!» Мы с ребятней, как только позвонили из района в контору, побежали к овину, стоявшему на краю деревни, караулить гостя.
И вот из-за поворота, скрытого придорожными кустами, показался человек в длинном сером плаще, серой кепке, с пузатым портфелем и рюкзаком за плечами. Сапоги его были доверху в нашей дорожной грязи. Вот он подошел поближе, и я узнал его.
Это был дядя Сережа, который уже бывал у нас в гостях нынешнею весною.
Мне исполнилось в ту пору семь лет, и я готовился пойти в школу. Правда, в школу мне и не нужно было ходить, поскольку мы жили в самой школе. Отец мой был учителем и даже директором школы. Школа располагалась в двухэтажном деревянном доме, якобы раньше принадлежавшем череповецкому городскому голове Милютину.
Она стояла в стороне от деревни, окруженная еловыми аллеями и пришкольным садом. И вот в апреле, не заходя в деревню, к нам в школу завернули два человека: поэт Сергей Викулов и корреспондент Федор Голубев, который тоже писал стихи.
Они хотели попасть на рыбалку по последнему льду. Мы с отцом уже ходили на последний лед и хорошо ловили. В пришкольном саду в бороздах, полных талой водой, у нас жила выловленная неделю назад рыба: окуни, плотва, подъязки…
Но с тех пор обстановка на реке изменилась, лед подняло, оторвало от берегов, и мы уже распрощались с подледной рыбалкой. И даже последних червяков, заготовленных с осени, отец выпустил в прорубь, завершая сезон.
Но как отказать гостям? Причем столь редкой для деревни профессии. Мы быстро собрали удочки, оделись и пошли на реку. У наших гостей не было ни удочек, ни наживы. Поэтому отец постучался в крайний к реке домишко пастуха Шуры Олина, известного на всю округу удачливого рыболова. Отец знал, что у Шуры обязательно должны быть червяки.
Шура жил бобылем, жил одиноко, но у него в гостях сидели мужики. На столе стояла водка, квашеная капуста, вареная картошка.
– Александр Иванович! – Сказал отец. – Выручи! Дай, хотя бы пару червяков. Надо гостей на рыбалку сводить.
Мужики за столом хмуро глядели на нас, ввалившихся толпой в тесный домишко Олина. Сухонький, тщедушный Шура, не вылезая из-за стола, решительно отверг наши домогательства.
– Нет у меня червяков!
Мы постояли, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Тогда отец, как основной козырь, выложил:
– Сам поэт Викулов просит у вас пару червячков. Разве можно отказать?
Тут Викулов выступил вперед и склонил голову. Воцарилась тягучая тишина. Наконец, Шура, уже не так решительно повторил:
– Нет у меня червяков. Сказано вам. Чего стоите?
Мы уже хотели уйти, как тут подал голос шофер Василий Кошкин, который Шуре приходился племянником:
– Ты что, кресный, это ж Викулов. Его вся страна знает, а ты… Пару червяков жмотишь…
– Да мне-то что, хоть сам Хрущев… Сказано, нет червяков… – закряхтел Шура, вылезая из-за стола.
Все еще ворча, Шура открыл подпол и исчез в его влажной глубине. А спустя минуту он выставил на пол огромный ржавый чугун, заполненный землей.
– Есть коробок? – Спросил у нас Шура.
Викулов вытряхнул спички из своего коробка и протянул его Олину. Шура поковырял пальцем землю, вывернул пару червяков и упрятал их в протянутый коробок.
– Все! – Сказал он.– Боле не дам.
И тут же ржавый чугун исчез в подполе.…
В приподнятом настроении мы покинули дом пастуха. Но радоваться было рано. Проваливаясь в растаявшие льдины, мы добрались до реки, но выйти на лед, как ни пытались, не могли. И только в одном месте нашли кусочек льдины, задержавшейся у берега. С нее и стали ловить, разделив червяков напополам. Увы, нашей добычей оказались всего два ерша.
– Эх, вздохнул Викулов, – как я мечтал о свежей ухе из окуней! – Из этих сопливых не сварить.
– Будет уха! – Заверил отец. – Пойдемте домой, будем руками ловить!
– В магазине что ли? – Спросил Федор.
– Живую, в воде!
…Вот это была рыбалка! Отец провел гостей в школьный сад, встал на колени и ловко выхватил из борозды, заполненной водой, крупного подъязка, который яростно затрепетал на земле.
Тут к отцу подключился Викулов, затем Голубев… Мать моя принесла эмалированный таз из дома. И минут через десять в нем трепыхались десятка два крупных окуней и плотвиц.
Тут за нашими спинами раздался удивленный возглас:
– Так вот как поэты рыбу ловят! Это пришел племянник Шуры Олина Василий Кошкин, принес на уху рыбу от старика. Видимо, того одолела совесть.
– Вот это рыбалка! – Радовался Викулов. – Рассказать кому, что мы в бороздах на огороде рыбу ловили – не поверят… Это все Константин, – показал Викулов на моего отца. – Настоящий колдун.
С тех пор местные рыбаки стали звать моего отца «колдуном». Он и в самом деле умел хорошо ловить рыбу. Особенно летом. Бредет рекой от мельницы к мельнице с саком. Ставит его напротив подбережицы, ткнет палкой в тину, и тут же щука или две залетают в чупу.
Я ходил по берегу с огромной бельевой корзиной, собирая улов. Часа за два корзина была полной.
Этой рыбой, добываемой летом отцом, кормились многие наши соседи.
…Пока варилась уха, поэт Викулов качал меня на ноге и загадывал загадки.
– На одном конце червяк, на другом конце – дурак. Что такое?
– Так удочка.
– А теперь ты загадай, – предложил Викулов.
– Маленькие, красненькие, в подполье живут. Что такое?
– Червяки в чугуне у вашего Шуры Олина. Правильно?
…Потеряево – так называлась наша деревня, в которую мы перебрались из Ярославской области. И то верно, затерялась она в лесах и болотах средь многочисленных рек и медоносных лугов. Дальше Потеряева дорог не было. Но сколько всего замечательного, интересного и волшебного было вокруг.
Старики говаривали, что в прежние царские времена в Устье Имаи стояла пристань, к которой причаливали большие пассажирские пароходы. На луг выносили матросы граммофон с пластинками, издававший волшебные звуки вальсов. Барышни в шикарных платьях танцевали под них с кавалерами.
По берегу Имаи стояла большая и богатая деревня Селище, напротив нее на другом берегу благоденствовала деревня Заречье. Но деревни эти с затоплением Рыбинского водохранилища расселили, дома были перевезены в Потеряево, стоявшее на высоком холме.
С той поры в нашей деревне появились края, которые получили весьма оригинальные названия в устах деревенских острословов: Старая и Новая Деревни, Притыкино, Подгорье, Замостье, Шапкино, Митькино и еще одно название, которое произносилось только шепотом на ухо друг другу. Название это, как бы теперь сказали «18+». И я не стану его здесь называть.
Самая обжитая река – Имая, на ней сохранялись еще остатки трех мельниц с глубокими омутами и заводями, и одна мельница была действующей, на которой царил деревенский мельник Костыгов. У мельницы всегда стояли подводы с зерном, которое везли со всей округи.
Тут был своеобразный деловой, культурный и, как бы теперь сказали, досуговый центр. В омутах булькались мужики с бреднем, на берегу варили уху, тут же пиликала гармошка, и стоял оглушительный хохот, потому что на мельнице, как не остановимая вода, рождались и уходили в историю байки, бухтины, побасенки о также не остановимо проистекавшей деревенской жизни.
Обычно в конце июля воду из мельничной запруды спускали, поднимая для ремонта деревянные ставни, запиравшие сток. Вода бурным потоком устремлялась в образовавшийся проем, у которого мужики ставили невод с огромной чупой, в которую битком набивалось рыбы.
Рыбу ту волокли на берег, делили на всю деревню, а из остатков варили общую уху и устраивали пиршество с выпивкой, гармонью и плясками…
От нашей деревни до большой реки было не более десяти минут ходу. Сначала полем, потом нужно было спуститься в низину, поросшую темным ельником, пересечь ее, и открывалась величественная картина полноводной Шексны. Еще совсем недавно реку перекрывала плотина, бетонные плиты и гранитные валуны которой виднелись в воде.
Здесь был один из многочисленных шлюзов старой Мариинки искусственной водной системы, которая была главной водной дорогой, построенной еще в прежней России. И только несколько старинных, преимущественно деревянных шлюзов от старого канала сохранялись, как чудо.
И среди них был и наш шлюз Судьбица на Шексне. Шлюз Мегра на родине Викулова давно уже канул в Лету. Родину его скрыла «несамородная» вода. Может быть, поэтому и облюбовал он нашу деревню.
…Вечером на встречу с поэтом клуб набился народом битком. И молодежь пришла, и взрослые, и старожилы, даже столетний дедко Константин пришел, стуча по ступенькам можжевеловым посохом. Казалось, ждали чуда. Кто они такие – поэты? Откуда берутся? Где учат на них? И сколько получают? Со слова ли, со строки?
Викулов оказался своим человеком. Деревенским, крестьянским сыном. Воевал, как и большинству в ту пору мужиков, артиллерист, учился в Вологодском пединституте. И вот пробило мужика на поэзию. Сам стал поэтом и еще основал Вологодскую писательскую организацию…
– Всему начало – плуг и борозда,
поскольку борозда под вешним небом
имеет свойство обернуться хлебом.
Не забывай об этом никогда:
всему начало – плуг и борозда… – читал на сцене поэт свои вирши.
Зал встретил его стихи аплодисментами. А повел поэт дальше разговор о деревенских делах и неурядицах:
«За деревню выйдешь летом,
Рожь, к примеру, у ручья…
Рожь? А ржи-то, брат, и нету…
Чья работа? А ничья…
Наша. Некого похаять.
Николай навоз возил,
Ванька с Петькою пахали,
Митрей, вроде, боронил…»
И долго не расходился народ, просил еще и еще почитать. Про их простую, рядовую, колхозную жизнь, которая кроме как в частушечной строке, в поэтическом изложении не бывала. А тут зазвучала песенно, складно, высоко… И про деревенских мужиков – пьяниц нашлись стихи, как будто своими глазами видел поэт все, как будто вместе с ними за столом сидел, сфотографировал…
Викулов не сразу, но вернулся обратно. Снял в Митькине комнатку у одной старушки, вырезал удочки, ходил на рыбалку с моим отцом и деревенскими ребятишками, собирал частушки, прибаутки по деревням, говорят, писал о Потеряеве поэму.
И деревня наша как-то сразу поднялась в своей самооценке. Кажется, что даже колхозные пастухи и плотники стали меньше материться, а мужики, хоть и покупали в магазине водку, но покупали с виноватыми лицами…
…В нашей двухэтажной деревянной школе устроен был пионерский лагерь, куда собраны ребятишки окрестных деревень. Мы выходим рано на пожни с концертом. Воздух волнующе свеж. Под нашими ногами теплая пыль, чуть влажная от росы. Золотые снопы солнца в кронах старинных лип. Над деревней несется наша задорная песня:
«Ну-ка, солнце ярче брызни,
Золотыми лучами обливай!
Эй, товарищ, больше жизни,
Поспевай, не задерживай, шагай!»
Гордые и счастливые, мы идем строем деревенской улицей. Нас провожают собаки, гуси встречают гоготом, куры разбегаются по лопухам. Старушки у калиток машут нам вслед. В деревне пустынно. Сенокос. С лугов доносит запахи замирающего под солнцем разнотравья. Мы проходим поскотиной, мимо задумчивых коров, пастухов, колдующих у костра, мимо мельничной запруды, на поверхности которой плавится рыба, и через полчаса с песнями вступаем на пожню, уставленную высоченными стогами, из-за чего больше похожую на город.
Пожня пестрит платками и рубахами, звенит голосами… Нас поят чаем с пирогами, и скоро уже мы читаем стихи, поем песни под восторженные аплодисменты зрителей. Это наш родной колхоз.
В разгар концерта к слушателям присоединяется еще один человек, вышедший из кустов мельничного омута с удочкой. Он прилег вместе с косарями на копну свежего сена. Это был поэт Викулов. И скоро над пожней тоже зазвучал его голос. Колхозники попросили его почитать стихи.
«Я косила, косила,
Косу под кустик бросила…
Брусок под ветку ивову,
Пошла тропинкой к милому…
Иду, грызу травиночку,
На ту на луговиночку,
Где мною на заметочку
Взята рубаха в клеточку…»
Осенью Викулов ушел из нашей деревни. Говорили, что его направили на повышение в Москву. И долго еще удочки его стояли у дома, где он квартировал еловых аллеях, которые обозначают и поныне бывшее школьное гнездовье.
– Толька, вставай! – Отец тормошит меня за плечо. – Баню топить пора.
Спать хочется невероятно, но я превозмогаю себя и поднимаюсь из полуобморочного состояния утреннего сна.
Сам напросился вчера топить баню. А баню топят часов пять, дают выстояться еще, а потому затоплять надо затемно, чтобы люди засветло помылись.
На улице морозно. Над головой сияние звезд, темно, на рассвет нет и намека.
Я гружу деревянные чунки березовыми дровами, перевязываю их веревкой, чтобы дорогой не рассыпались, прикрепляю сверху два цинковых ведра – носить воду – и выезжаю на улицу.
Деревня еще спит. Я первым тревожу ее утреннюю тишину. Снег под полозьями моих санок скрипит оглушительно и отдается в заиндевевших домах звонким эхом.
Мне надо пройти мимо дома молоковоза Вани Фунтикова, печника Олеши Ефремова к домику доярки тетки Нины Родионовой, живущей одиноко, мимо ее заснеженного огорода и там дальше в поле уже на берегу пруда будет колхозная баня, в которой моется все наше Подгорье.
Деревня у нас большая – 140 дворов. Своих бань почти ни у кого нет. Есть четыре колхозные. По бане на каждый край. И топятся эти бани по чередам.
Сегодня – наша очередь. Вернее, моя… Добровольная очередь идти в кромешной темноте, при одном свете звезд в волчье поле за деревню, где угрюмо стоит черный силуэт черной бани.
Я представляю эту картину, и мне делается страшно. И сразу в голову лезут всякие жуткие истории.
Старухи не раз на посиделках рассказывали, что в банях водится нечистая сила, баннушки и банны обдерихи, и что один мужик нагрешил много и выйти из бани не мог. И двери не открывались и даже окошко не мог разбить – оно словно из стали сделалось… А на утро его нашли распластанным на полу.
И еще, горькие пьяницы любят вешаться в банях – тоже рассказывали…
Я шел, а сердце мое обмирало от страха. Но шел.
…Кажется, я разбудил скрипом своих чунок тетку Нину. В ее окошке, как спасение, вспыхнул свет. Пора ей на утреннюю дойку выходить.
– Вот вернется она с обеденной дойки, – думал я, – и пойдет с бабами в баню, которую я истоплю… И все будут спрашивать:
– Кто сегодня баню топил? И жаркая, и не угарная…
И кто-нибудь скажет:
– Это Толька Ехалов топил. Молодец, паренёк. Ловкой.
…Вот она, наша баня. Превозмогая страх, я разгребаю снег перед входом и выгружаю в предбаннике дрова. Теперь надо открыть саму баню. А вдруг там кто повесился? Я прислушиваюсь, нет ли там каких звуков? Тишина, вроде, только сердце мое гулко молотит в груди.
Я решительно дергаю на себя низкую банную дверь.
В бане почти такой же холод, что и на улице. И еще кромешный мрак. Но в нос ударяет горький запах осевшего на стены дыма и родной – березовых веников. И сразу же страхи уходят.
Я укладываю под каменкой дрова, ложусь на пол и
поджигаю бересту. Она весело трещит, чуть освещая своим огоньком черное нутро бани, перебрасывая огонек на поленья. И вот они уже полыхают, рождая свет и тепло. Дым клубами покидает баню через распахнутые двери. И мне становится весело. Я топлю баню!
Я беру в предбаннике пешню, ведра и бегу на пруд за водой. Я останавливаюсь на какое-то время и гляжу на небо. Звезды бледнеют с каждой минутой. А деревня уже светит огнями.
Я вижу, как нижней дорогой идут с фонарями на ферму доярки, слышу, как в заулке у Олеши Родионова заверещал пускач, потом ровно застучал двигатель трактора. Мужики собираются в лес по дрова.
Тут на тропе скрипит снег. Рыбак Андрей Круглов с чунками и пешней идет к своим сетям на реке.
– Что, Толька, – спрашивает он. – Баню топишь?
– Да вот, – отвечаю я по-взрослому, – баню топлю…
– Ну-ну. А я думал, баню топишь…
– Дядя, Андрей! – Говорю я. – Как вернешься, так приходи париться
– Приду. Я тебе за это щуку изловлю. Мамка в пирог ее завернет. Пойдешь в интернат со щучьей заготовкой.
Прошло много лет. Я старый сижу у дверей не менее древней бани и вспоминаю…