Тили-тили тесто

Этот день можно было считать удачным. На недавно распаханном поле повсюду попадались большие картофелины. Ну, не картофелины, а то, что осталось от них после зимы, проведенной под землей и снегом. Савицкий и его приятели, Славка Мухин и Васька Розов, по прозвищу Чапай, насобирали этой картошки не меньше ведра. Промыли в разлившемся по весне ручье и славно «попекарили». После того, как утолили голод, вспомнили и о том, что их ждет в детдоме. А ждал серьезный разнос. Начальство придумало правило: воспитанники должны быть в своих спальнях не позже восьми. А сейчас? Сколько сейчас они не знали. Часов ни у кого не было. А на улице было светло!

Уходить не хотелось. Расселись вокруг догорающего костерка и как завороженные смотрели на огонь.

 

Эх, загулял, загулял,

парень молодой, молодой,

В красной рубашоночке,

фартовенькой такой…, – залихватски пропел Муха и с вызовом посмотрел на друзей.

Васька-Чапай состроил грустную физиономию и заныл загробным голосом:

На столе лежит покойник,

Ярко свечи горят –

Это был убит разбойник…

– Василий, не наводи тоску! – лениво бросил Славка.

– А, чего, хорошая песня, – возразил Чапай. – За душу берет.

Мухин усмехнулся. Посмотрел на Николая:

– А ты чего не весел, Колян?

– Да какие-то заунывные песенки у нас.

– Спой повеселей! Эти и на меня тоску наводят.

– Да хоть бы такая:

Столица спит, столица дремлет,

Столица в тишине ночной,

А в уголовке номер первый

Сидит преступник молодой… – пропел Савицкий.

– Чудило! Чего же здесь веселого? Сидит же, хоть и молодой! Я под эту песню плясать не буду.

– А может «Семеновну», – хитро усмехнулся Чапай.

– Еще чего! – запротестовал Николай. – Ненавижу частушки!

Так и не спели хором ни одной песенки.

Костер догорел. Они затоптали головешки и забросили самые крупные в лужу.

– Викторина разбушуется, – сказал Васька, когда мальчишки понурые и отяжелевшие медленно шли с Чугайки к детдому. Понурые от ожидающей их выволочки, а отяжелевшие от немеренного количества съеденных крахмальных лепешек. И еще их занимала мысль о том, оставили ли им ужин?

 

* * *

Директор детдома Викторина Нестерова сидела на кровати Савицкого и рассматривала содержимое посылки, которую прислала Николаю бабушка из Ленинграда. Увидев мальчиков, она положила на кровать журнал «Костер», первый номер после трех лет войны, достала из фанерного ящичка две шерстяные кофточки и спросила:

– На продажу?

Савицкий кивнул.

– Сделает бабушка из тебя спекулянта, Коля.

О том, что ребята нарушили режим, она никак не высказалась. У нее на сегодня были другие планы.

– А нам с Розовым можно в столовку пойти? – спросил Муха.

– А почему бы вам не послушать директора? Я плохого не скажу.

Мухин тяжело вздохнул и сел на соседнюю кровать. Розов сел рядом.

– Вы даже в кино не пошли. А ведь там сегодня хорошая картина. «Запрещенные песенки».

– У нас денег нет, – загробным голосом сказал Савицкий.

– Кстати, Коля. Днем звонила та женщина, глав врач Молотовской больницы. Ты все еще не согласен на усыновление? Тогда бы и деньги на кино были.

– Не согласен!

– Упрямец. К тебе Коля у меня отдельный разговор. Приходи в Директорскую через пять минут. Когда руки отмоешь. – Она встала, посмотрела внимательно на Мухина и Розова, покачала головой и вышла из комнаты.

– Уф! – Мухин повеселел. – Кажись, пронесло.

– На себя не похожа! – буркнул Чапай, но было видно, что ему тоже сильно полегчало.

Николай долго отмывал руки от земли и копоти. Но «траур» под ногтями так и остался.

«Ну, что она все звонит и звонит Викторине? – думал Савицкий. – Что, на мне свет клином сошелся? В одном нашем детдоме десятки мальчишек готовы хоть к черту на рога, лишь бы кормили хорошо! Да и девчонку лучше бы выбрала. Удочерила, как мама в Питере Зойку. А что? Она бы пошла. (Зойка жила в их квартире. За стеной. Родительница умерла от голода в январе сорок второго и мама Николая удочерила её. И выходила. А теперь она жила в том же детском доме, что и Савицкий.) Почему бы её врачихе не удочерить? Врачиха эта хорошая тетка. Глаза добрые… Жили бы, поживали. А как же он может согласиться? Маму предать? Ну и что ж, что умерла!» – Он знал, почему упрямится. И думал, что и все остальные знают.

 

И Викторина думала об этой женщине. О главном враче Молотовской больницы Ей тоже было непонятно. почему она выбрала Савицкого. Уж перед её-то глазами столько сирот проходило!

 

* * *

Канцелярия, или, как ее называли Директорская, где властвовала Викторина Ивановна Нестерова, директриса и полновластная хозяйка 26 Ленинградского детского дома была скромненькой комнатой, убого обставленной. Фанерный шкаф, о содержимом которого ходили легенды и необъятный красавец письменный стол, оставшийся в наследство от директора школы. Вот и вся мебель. Средняя школа, когда-то обреталась в этом деревянном двухэтажном доме. А стол достался Викторине, потому что не нашлось людей, взявшихся его тащить в новое помещение.

За этот стол и посадила Савицкого Викторина. А сама села напротив, в удобное, хоть и старое кресло. Каждый воспитанник, посаженный за гигантский стол, испытывал чувство подавленности размерами и великолепием деревянной резьбы этого чуда канцелярской мысли. Но только не Савицкий. Он уже сбился со счета, сколько раз сидел за этим столом.

– Ну что, будешь петь? – спросила Викторина строго. За строгостью она пыталась скрыть симпатию к этому не по возрасту крупному воспитаннику. Но глаза, глаза… Они не могли ничего скрыть. Голубые, словно небо глаза. Слава Богу, что он не дал еще воспитанникам способности читать выражение глаз.

– Буду, – прошептал Николай, опустив голову.

Викторина Ивановна была готова ко всему, но только не к этому. Она была уверена, что упрямый мальчишка доведет ее до слез. Что когда-нибудь в ответ на очередной отказ, она просто расплачется.

– Т-а-к, – сказала она. – Т-а-к…

«Етит твою! Да ведь я его переупрямила!»

Иногда Викторина позволяла себе разрядиться, но только мысленно. Сказала спокойно, стараясь ничем не выдать волнения:

– Пойдешь в «бельевую», скажешь: директор разрешила. Выберешь себе «Сталинский костюм» по росту. К сожалению, все их попортили, ты же знаешь, хулиганы бритвами разрезали… Возьмешь поприличнее.

Когда Савицкий вышел, Нестерова вздохнула, молча покачала головой и улыбнулась…

 

* * *

В тот вечер он начал свой дневник….

В комнате все уже спали. Николай наощупь нашел присланную бабушкой тетрадку и вышел в коридор. Сел прямо под скудной лампочкой и раскрыл тетрадь… Написал на серой мягкой обложке:

Дневник С. Н.

А потом надолго задумался … В «Костре» он прочитал несколько полезных изречений, но не идти же опять в спальню за журналом.

«Это успеется, – подумал он. – Запишу потом…»

«Сегодня утром читал книгу, которую дал товарищ. Это «Пертская красавица» Вальтер Скотта. Очень нравится. У нас обед. Обед был обычный, только на второе была каша из пшеничной муки. Ходили с Мухой и Васькой Чапаем собирать картошку. Потом пекарили. В «Костре» № 1 много хороших рассказов, но какова была моя радость, когда я увидел там рассказ о дневнике и отрывки из дневников великих людей! Потом пришла директор и стала смотреть книги, которые прислала бабушка. Она сказала, что бабушка сделает из меня спекулянта. Это она сказала, потому что бабушка мне прислала немного вещей для обмена, хлеба, который дают в детдоме, мне не совсем хватает. Это меня очень обидело. Моя мечта стать научным исследователем, а не каким-то спекулянтом. Я часто задумываюсь о том, кем мне быть, но точно никак не могу себе ответить.

Потом Викторина вызвала меня к себе в кабинет. Опять завела волынку, что надо петь в хоре. Ну хотя бы раскрывать рот в такт песне. Она мне так надоела, что я согласился. Наверное, это не правильно, показал свою слабость. Ужина нам не оставили. Хорошо хоть лепешек поели…»

 

* * *

А в детдомовской самодеятельности он участвовал только однажды, когда возглавляемые директрисой воспитанники выступали в деревне Вятчаны, в семи километрах от Сивы. Николай «пел» в хоре, надев «сталинский» костюм, он стоял среди хористов и во время исполнения песен добросовестно раскрывал рот, часто невпопад. И косился на Шурочку Карельскую, стоящую в нижнем ряду справа. Вся эта самодеятельность была для него мукой мученической. Возвращались домой уже за полночь, ехали на двух подводах вдоль реки Сива, поблескивающей серебром за редкими голыми деревьями. Снега почти не было, за день солнце постепенно «подбирало» его, приближая весну. Викторина сидела на подводе с мальчиками, принцип «разделяй и властвуй» действовал и ночью. Рассеянно следя за деревьями, мерзнущими вдоль реки, Николай вдруг заметил, что параллельно неспешно двигающимся подводам трусит стая волков. Первой мыслью у него было: а что же лошади? Почему не боятся? Но тут же он понял: ветерок! Ветерок дует с холмов и лошади волков не чуют. Он не стал пугать ребят, а уставился на Викторину. Она сидела рядом с возницей и отрешенно смотрела на проплывающий мимо лунный пейзаж. Николай впился глазами в лицо директрисы и молил Бога, чтобы она посмотрела на него. И она посмотрела! Савицкий показал глазами на пугающую молчаливую стаю. На лице Нестеровой отразился ужас. Но она с ним тут же справилась и, наклонившись к вознице, что то ему сказала. Тот даже не стал оглядываться на стаю, а громко гикнул и огрел лошадь кнутом. Они домчались до детского дома за считанные минуты. Второй возница несся следом… Обратно в Вятчаны они не поехали. Поднятый с постели завхоз Соломон, открыл им сарай и возницы заночевали в нем вместе со своими лошадьми.

Викторина ласково взъерошила вымытые хозяйственным мылом волосы Николая и сказала:

– Молодец!

 

* * *

– Ну, все. Нет больше моих сил! – молодая женщина, нянечка, как называли детдомовцы технических работниц, села на только что отпиленный чурбан и расстегнула верхнюю пуговицу пестрой кофточки. Потом достала из кармашка платочек и вытерла вспотевшее загорелое лицо.

Николай скользнул взглядом по открывшейся в вырезе кофточки ложбинке и отвел глаза. Но его мимолетный взгляд не остался незамеченным.

– Ну, чего уставился? – усмехнулась нянечка, – ее звали Людмила – и застегнула пуговку.

– Да я… – Николай хотел сказать: «Я же отвернулся», – но не успел. Людмила снова расстегнулась и сказала, пряча улыбку:

– Да смотри, сколько влезет, только не окосей. Можешь даже потрогать,. – и покраснела. И Николай покраснел.

– Еще пилить и пилить, – Людмила, окинув взглядом несколько лежащих рядом толстых бревен.

Пилить надо было «на урок». Завхоз Соломон Маркович строго отмеривал своей замурзанной линейкой «урок». Доказывать ему, что на этой линейке давно стерлись все цифры и он прибавляет лишек, было бесполезно. Николай давно уяснил – себе дороже.

– У тебя в Питере кто-нибудь из родных остался? – после долгого молчания спросила Людмила.

– Остались. Бабушка и тетушки. Одна недавно вернулась из эвакуации, из Казахстана.

– Эк ее занесло!

– А одна на фронте. В медсанбате. Бабушка мне писала. А вы чего спрашиваете? Просто из любопытства?

– Недавно убиралась у Викторины в кабинете, а ей позвонили. Не знаю, кто. Но она долго слушала. Все: да-да-да. Мне пора бы и смотаться, да любопытно. Ну, я все тряпкой шур-шур-шур. По второму разу тряпкой вожу…

«Все поедут или только те, у кого там родные?» – спросила директорша.

– Не знаю, что ей ответили, но она положила трубку, покачала головой и тут меня заметила.

– Людочка, – говорит, – а ты все еще убираешь? Вот я и думаю… – О чем она подумала, Коля не узнал, потому что Людмила поднялась с чурбака, улыбнулась и сказала:

– А ты так и не потрогал? Стеснительный какой! Да не красней, не красней! Я ж пошутила! Ох, паря, подрастешь, бабы тебе проходу давать не будут

«Повезут в Ленинград, – думал Николай, наблюдая, как нянечка стряхивает с одежды опилки, проверяет все ли пуговки застегнуты. – Надо бабушке написать. Поскорей бы вызов присылала. И обязательно заказным…»

 

* * *

Он так устал, что не хотелось подниматься и тащится в столовку. Но есть-то хотелось! Мальчик проводил глазами стройную фигуру Людмилы, как ни в чем не бывало быстро удалявшуюся в сторону поселка. «Двужильная, – подумал Николай. – Да ведь, наверное, и дома работы выше крыши. Интересно, есть у нее дети?»

В столовой Мухин, увидев, осунувшееся лицо приятеля, спросил:

– Пилил?

– Ага, пилил.

– Соломон проверял?

– Пронесло. Наверное, дома ужинал.

– Конечно. Ему Рахиль небось рассыпчатой картошечки с рыбкой наготовила.

После ужина Николай шепнул Славке:

– У меня к тебе секретный разговор.

– Ну, валяй, говори секретный разговор, – усмехнулся Мухин.

– А без шуточек не можешь? – устало поинтересовался Николай.

– Могем и без шуточек. Выкладывай!

И Николай рассказал приятелю про свои «тайны».

… Недавно на спортплощадке он забирался по шесту наверх. И вдруг все тело у него напряглось и тут же расслабилось. Николай испытал ни с чем не сравнимое чувство … Если бы он знал, как это чувство назвать, то сказал: блаженство. Но ему еще предстояло это слово узнать.

– И еще эта нянечка…

– Какая нянечка?

– Людмила.

– Ах, Людмила. И что же эта Людмила?

– А ты никаких намеков не будешь делать?

– Не буду.

– Она сказала: «Можешь потрогать».

– И ты потрогал?

– Нет.

– Ну и дурак! – Молчу, молчу! Но я бы потрогал. У нее такие «буфера». Я давно приметил.

– Значит, я дурак?

– А то!

– А Шурочка Карельская?

– Ну, Шурочка… Она недотрога. К ней не подступишься. А то бы я… Да и «буфера» у нее маленькие.

– А ты видел?

– Конечно. Подсмотрел, когда она переодевалась.

Коля вздохнул. Шурочка Карельская была богиней всех детдомовских мальчишек.

– Так ты и не сказал, что мне делать дальше… А еще друг называется.

– Что делать? Да жить дальше! Все придет Колян! Придет.

– А к тебе пришло?

Мухин взглянул на приятеля краплеными, цвета полуденного неба глазами. Взглянул очень внимательно, Николаю даже показалось, грустно. И сказал:

– Лучше бы не приходило.

– Почему? – с тревогой спросил Коля.

– Потому.

Помолчал немного. Потом спросил:

– Помнишь, к нам привезли пареху, который под блатаря косил? Ты его графом Портянкиным прозвал?

– Помню.

– Он тебя за это на ножи хотел взять!

– А этого не помню.

– Умница. Он только выглядел мальчишкой, а на самом деле – взрослый мужик. «Набойщик». От него я и стал таким «ученым». Профессор! Скоро и ты ума наберешься.

На самом деле, Николай хорошо помнил этого неприятного типа. И радовался, когда «пареха», его фамилия была Кокорев, в один морозный и ветреный день сбежал из детдома.

Что греха таить… Клички, которые Николай давал пацанам, которых невзлюбил, прилипали к ним надолго. Но друзья его в обиду не давали.

– Муха, а почему ямщик замерз в степи, если другой был рядом?

– Чего-чего? Что-то я не врубаюсь.

– А ты врубись. Это песня такая.

– Колян, ты меня задолбал! Мало ли чего поют! Не каждое лыко в строку. Может дураки.

И запел, с усмешкой посматривая на Савицкого:

У ней такая маленькая грудь,

И губы, губы алые как маки….

– Это я про Шурочку! Понял, корешь?

 

* * *

Был у Савицкого и еще один враг – блатной по фамилии Шишкин. Николай не удержался и нарек его «Глистой». Когда «Глиста» рассказывал собравшимся в кружок детдомовцам о том, как «работал» на рынке «с рукою на карман», то ни минуты не оставался в покое. Все время извивался, хватался то за нос, то за ухо… Наверное, у него от беспокойной жизни был нервный тик. Прозвище к нему «прилипло» и он грозил Савицкому, что «пришьет» его при случае. Но потом Шишкин исчез. Думали, что он подался в сторону железной дороги, в Верещагино, но весной в лесу за Чугайкой, нашли его разложившийся труп. Наверное, кто-то из местных ухайдокал Глисту у своего погреба, а потом в потемках отвез труп в лес.

 

* * *

Однажды они отпросились у директрисы и заночевали в стогу. Николай пришел пораньше. Зарылся в душистое сено. Подумал: вот напугаю ребят, выскочу и заору!

Мухин и Розов пришли вместе, огляделись.

– А Коляна еще нет, – сказал Славка.

– Вечно он опаздывает, – проворчал Чапай. – Сколько говорил ему: у тебя что, нога за ногу цепляется?

– Бесполезно! Он таким родился. Копун. Но я бы с ним в разведку пошел.

– Ну, в разведку и я бы пошел! С ним можно и с беляками воевать. И через Каму плыть. Не предаст.

Николай почувствовал, что глаза повлажнели и поспешил высочить из скирды:

– А вот и я!

Он даже забыл, что хотел пугнуть корешей.

– Все равно копун, – вынес свой приговор Славка.

– Я же пришел раньше вас, – с обидой сказал Савицкий.

– А вот у Шурочки.., – начал Василий.

И Колина медлительность была забыта. Нашлась более важная тема.

 

* * *

В тот день, когда Василий Розов, Чапай, воткнул на карте иголку с красным флажком прямо в кружок «Берлин», в детский дом пришел франтоватый мужчина с какой-то маленькой непонятной штуковиной в руках.

– «Капельдудкин» – сказал один из воспитанников, считающий себя докой во всяких музыкальных делах.

Все остальные согласились. Капельдудкин так Капельдудкин.

Франтоватый мужчина должен был определить тех, у кого есть музыкальный слух и кто пригоден к пению в хоре.

Николай пришел к Капельдудкину одним из первых. Мужчина расположился в одной из спален и приступил к делу.

Савицкий вежливо поздоровался, специалист кивнул, потом достал из замшевого мешочка свое «орудие производства». Николай был разочарован. Он-то думал, что Капельдудкин будет делать уколы…

– Э-э-э.., – пропел мужчина.

– Э.., – повторил Савицкий.

Мужчина показал на дверь.

Николай посмотрел на него вопросительно.

– Неужели непонятно? Не-го-де-н! Давай-давай! Не задерживай!

И Николай выскочил из комнаты. И прямиком отправился к Викторине.

– Капельдудкин сказал: негоден! – выпалил он, едва сдерживая радость.

– Здравствуй, Савицкий, – сказала директор строго. – Какой еще Капельдудкин?

Савицкий смутился.

– Да этот, который… Ну, в общем…

– Понятно, – отчеканила Викторина. – Радуйся…

 

* * *

Дни стали длиннее, чаще появлялось солнце. В полях совсем стаял снег и трактора потащили сцепки плугов, лемехи которых выворачивали скукожившиеся за зиму редкие «картошины». Воспитанники собирали их и «пекарили». Пекли лепешки. Недалеко от вспаханных полей задымились костерки.

В эти дни в детдоме появились мальчики из освобожденных от фашистов районов Калининской области. Человек десять-пятнадцать. Верховодил у них высокий, не то юноша, не то мужчина по фамилии Марченко. Ребята ходили за ним «хвостом», смотрели ему «в рот».

Николай подивился, что такой взрослый парень, место которому было на заводе или в мастерской, попал в детский дом. И окрестил его «дядей». Кто-то тому «настучал» и Марченко собрался Николая вздуть. А прихлебатели стояли в сторонке и ждали сигнала вступить в драку.

Но Муха и Чапай вовремя вмешались в «разборку».

– Он у меня получит сполна, – со злостью бросил Марченко, стараясь достать Савицкого кулаком. – Какой я ему дядя? Пустил по всему детдому кликуху. Прохода не стало!

– Ты и есть «дядя»! – сказал Николай. И стал в «позу», готовый дать отпор.

– Не задирайся, – предупредил Мухин Марченко. – Получишь по рогам.

– Я – по рогам? Шел бы ты рыжий своей дорогой и не останавливался!

– Мы тебя грохнем и закопаем на Чугайке! – зловеще прошептал Чапай и напряг ладонь в кармане, изображая, что держит там пистолет.

И Марченко испугался.

– Мы еще встретимся на этой Чугайке! За мной не заржавеет. Пошли, падсаны. – И они удалились всей оравой.

– Зачем кулаки обдирать? – усмехнулся Розов. – Можно просто пугануть.

 

* * *

Олег Марченко, которого Николай назвал «дядей» затаил на него злобу. Может быть из-за того, что Савицкий его не боялся, не уступал подобострастно дорогу, когда сталкивался. Может из-за прозвища «дядя», которое к нему прилепилось. Но, когда рядом с Савицким не было Мухина и Розова он норовил отпустить грязное словечко, а то и толкнуть Николая. Но Савицкий никогда не отвечал на хамство. И это доводило Марченко до бешенства. Его «свита» подначивала. Кто-нибудь всегда нашептывал: дай ему как следует, врежь! И однажды Марченко полез в драку.

Они столкнулись в детдомовском коридоре и «дядя» налетел на Николая… Уклониться от драки было невозможно…

Но тут растворилась дверь одной из спален и вышла Зоя Лапникова. Увидев, что назревает потасовка, она закричала:

– Николай! Не лезь на этого урода! У него нож в кармане! И не один. Он же пырнет! Он же подонок! – Ее красивое лицо исказила ненависть.

– Я – подонок? – зловеще прошептал Марченко. – Я – подонок? Сука!

Он развернулся и пошел по коридору. И, ни разу не обернувшись, исчез за дверью. Больше его никогда в детдоме не видели. И в Сиве Марченко никогда не видели. Гадали, куда же он делся, но никаких серьезных предположений никто не высказал. Исчез и исчез.

Зоя молчала.

 

* * *

Через два месяца, когда Савицкий готовился к возвращению в Ленинград, Зоя забрала узлы из «бельевой» и уехала из Сивы. И даже не предупредила Савицкого. Он узнал эту новость от Викторины. А к утрате общих узлов отнесся равнодушно. «Бог дал, Бог взял», – подумал он и забыл об этом.

– Уехала по вызову, – сказала директриса. И больше ничего не добавила. А Николай постеснялся спросить.

– Ну и хрен с ней, – сказал Чапай. – Нужна она тебе… Вы же не дружили?

– Ну, не дружили, – вздохнул Савицкий. – А все равно интересно. Она же говорила – одна как перст. Никаких родственников на всем белом свете.

Муха молчал со скучающим видом.

– Ну, чего скажешь? – спросил Николай. Тот только пожал плечами.

Но Савицкий был парнем упрямым. Уж если за что-то возьмется, доведет до конца. Он пошел к бельевщице… Но та сделала вид, что ничего не знает. И даже пятерка ее не прельстила. Оставалась Верушка. Пожилая заместительница Викторины. Это была добрейшая женщина, всегдашняя защитница ребят от гнева Викторины. Гнев этот, правда, очень быстро проходил и частенько заканчивался ее слезами.

Выбрав время, когда Верушка была одна в кабинете, Николай подкатился к ней с вопросом: куда же уехала Зойка?

Верушка долго ходила, взад вперед по кабинету, вздыхала.

– Ну, очень нужно, Вера Ивановна! Она кое-что здесь забыла… – Николай даже пустился во все тяжкие ради того, чтобы выведать нужные сведения. – Правда, нужно.

– Могу сказать тебе Коля только одно: ей прислала вызов женщина по фамилии Марченко.

– А я-то думал, что у этого придурка и матери нет, – покачал головой Чапай, когда узнал о вызове. Муха ничего не сказал. Но Савицкий хорошо понимал своего друга: Славка что-то знает, но не хочет говорить.

 

* * *

Так совпало, что по Сиве в это время прокатилась серия грабежей. Взламывали амбары, кладовки, погреба. Залезали в дома, которые хозяева по привычке не запирали. И все в селе считали, что это озоруют детдомовцы.

Викторина пошла к капитану Баланину, единственному милиционеру в огромном селе. Участковый почти никогда не заходил в свою «контору» рядом с райкомом партии, а принимал жаждущих с ним встречи дома. И даже иногда угощал посетителей чаем. Большой самовар всегда уютно шумел на крепкой самодельной табуретке. Нестеровой он тоже налил крепко заваренного чая, поставил перед ней вазочку с овсяным домашним печеньем, налил чаю и себе. Когда в чашках поубавилось ароматного напитка, Баланин спросил:

– И зачем же к нам пожаловала такая красивая… – он, наверное, хотел сказать «дамочка», но побоялся обидеть. И сказал:

– Тетенька. Наверное, хочет пожаловаться на этого оболтуса Марченко?

Викторина удивилась его догадке, но виду не подала.

– Да, Степан Мокеич, хочу пожаловаться на Марченко. Никакие замечания не воспринимает. Грубит. Настраивает ребят против воспитателей… А, главное, куда-то уходит по ночам. Что тут думать? Наверное, ходит по погребам. Взялись бы за него.

Баланин долго молчал. Потом походил по комнате, потирая красный ноздреватый нос. И, наконец, сказал:

– Ты меня, Викторка, давно знаешь. Третий год пошел. Знаешь, сколько у меня детишек?

– Знаю. Пятеро.

– Боюсь за них. Они же постоять за себя не могут. А твой Марченко парень опасный… Ох, опасный! Ты с ним поосторожней.

– А я никого не боюсь! Не хочу только, чтобы на наших воспитанников пальцем показывали. И говорили: воры. Мокеич, возьмись за него! Из Верещагина подмогу попроси.

– Понял тебя, понял, красавица. Буду думать.

Она хотела сказать, думай, Чапай, думай, да вспомнила про Василия Розова.

Наверное, до чего ни будь капитан и додумался: грабежи пошли на убыль.

 

* * *

Удивительное дело! Савицкий мог вспомнить, как они переправлялись в открытой барже через Ладогу, и наш «ястребок» все время летал над ней, охраняя от фашистских самолетов, как ехали семь суток день за днем в теплушках в эвакуацию, как он бегал за кипятком на станции Буй, как мама, склонившись над ним, предлагала суп и шептала:

– Ну, съешь хоть ложечку, Коленька.

А вот как, проведши три года в детском доме, возвращался в Ленинград – не помнил! Не помнил! В каком вагоне ехал, сколько дней, как кормили – ничего не помнил. Просто, когда поезд остановился в каком-то тупике на Московском вокзале, вышел из вагона и очутился в объятиях встречавшей тети Оли.

И стал опять Ленинградцем!

На трамвае номер четыре они приехали на Средний проспект Васильевского острова. (В годы блокады был популярен анекдот: встречаются два мужчины. Один спрашивает: как живешь? Как четверка. Это как? По Голодаю, по Голодаю и на Смоленское. Голодай – местность на Васильевском острове, а Смоленское – кладбище…)

– Зайдем к бабушке, – сказала тетушка.

– А разве она не дома?

– На дежурстве. Дежурит в конторе, где продовольственные карточки хранятся.

Это был небольшой дом рядом с Собором Св. Екатерины, где когда-то служил дедушка Никифор. Бабушка всегда говорила, что имеет право крестить детей. Как дочь священника и как жена священника.

На дверях комнаты, где дежурила Анастасия Михайловна, было много запоров и, пока она их открывала, все время приговаривала:

– Сейчас, Коленька, сейчас!

Наконец, он предстал перед бабушкой. Она была по-прежнему высокая, статная, только лицо стало очень бледным и почти прозрачным.

Бабушка долго всматривалась в Николая.

– Только рядом с таким молодым красавцем, понимаешь как постарел.

Она совсем не обращала внимания на то, как плохо он одет. Главное, перед ней был ее внук – Коленька!

Обняла его и заплакала.

– Мама, мама, ну, успокойся, – уговаривала тетя Оля, но бабушка все плакала и плакала…

 

* * *

Дома он не мог усидеть. Хотелось ходить и ходить по знакомым улицам, по набережным Невы, такой широкой и спокойной. Необъятной как море. И он ходил. Начал со Среднего проспекта. Всматривался в каждый дом. И удивлялся тому, что на Васильевском острове так мало разрушений. Но на фоне знакомых улиц и переулков, сразу бросались в глаза приметы военного времени. Поворачивая из Тучкова переулка на Средний проспект нельзя было не увидеть, что первый этаж углового дома в начале проспекта глядел на прохожего мрачными бойницами. И привезенные «из древних Фив в Египте львы» напротив Академии художеств еще не были освобождены от деревянной обшивки. В первую зиму блокады Савицкий набирал здесь из проруби воду. А напротив Университета еще сохранились, зарастающие травой брустверы, за которыми стояли зенитки.

Бабушка рассказывала Николаю, что напротив окон квартиры, на территории собора Святой Екатерины, где испытывали авиационные моторы, упала немецкая торпеда весом в тонну. И не взорвалась!

Трамваи, маршруты четыре и пять, ходили все те же, старенькие, облезлые. Но ходили. И на каждом сзади был сцеп, который мальчишки называли «колбасой». И, как и прежде, на них ездили.

А люди на улицах сильно изменились. Стало заметно меньше интеллигентных лиц и прибавились «колхозники». «Колхозники» – в понятии ленинградских снобов, коренных жителей города. Снобы поумирали за время Блокады.

И одежда… Ему казалось, что их одежда то ли сильно запылилась, то ли вылиняла, как и их лица. Утомленные, равнодушные, не радовались они ярко светившему, непривычному для города солнцу.

Зато на улицах можно было встретить множество молодых девушек и женщин, красивых и не очень, в красных беретах и в «прохарях», русских сапогах. Вот на их лицах, сильно нарумяненных, улыбки были словно приклеенные

«Они, что, работают на одном предприятии? – удивлялся Савицкий – Тогда почему не на работе, а прогуливаются по городу?»

Но спросить было не у кого. Мухи рядом нет, а обратиться к бабушке он стеснялся. Почему, не знал. Но что-то в этих женщинах было нарочитое, неуловимое, непонятное ему. А у первого встречного ведь не спросишь? – Засмеют.

 

* * *

Четыре этажа, первый этаж отделан белой, кое-где побитой, плиткой.

По чистенькой лестнице Николай поднялся на третий этаж. Вот она, двадцать вторая квартира. Дверь обита новеньким дерматином, звонок металлический, прочный.

«Хорошо устроился Элька, – подумал Николай, – Богато живет…» – И нажал на кнопку звонка.

Ждать ему пришлось долго. Он уже собрался уходить, но услышал за массивной дверью какое-то шевеление, а потом лязг открывающихся запоров. Наконец, дверь распахнулась. На пороге стоял высокий тощий мужчина с каким-то застывшим лицом клоуна и белесыми глазами. Одет он был, как артист оперетты. Так показалось Савицкому, который в оперетте не был ни разу, но представлял ее по рассказам тети Оли. А тетушка не пропускала ни одного спектакля с участием Печковского, в котором души не чаяла. Она была завзятой театралкой.

На голове возникшего в дверном проеме мужчины, красовался цилиндр, в петлице черного длинного пиджака с хвостиком был воткнут какой-то цветок. Какой, Николай, обалдевший от странного вида мужчины, не понял.

– Что тебе, вьюнош, надо?

– Я… Мне… – Промямлил Николай, позабыв от неожиданности фамилию своего детдомовского приятеля.

В это время за спиной чудного мужика появилась такая же длинная женщина и схватив его за фалды, втянула в квартиру. А за ней возник Элька Вальгуто и молча стал крутить около головы пальцем, а потом разводить руками. Лицо у него было страдальческое.

– Мне нужен Эльмар, – сказал Николай. – Эльмар Вальгуто. Вот он… – и посмотрел за спину длинной женщины.

Но Эльмара словно ветром сдуло.

– Иди, иди, мальчик! – сказала длинная женщина. – Здесь никакие Эльмары не живут! – она взялась за «артиста»: – А ты мой руки и за стол. Обедать. Ну чего ты ждешь? – обернулась женщина к Николаю – Говорю же, никакие Эльмары в этой квартире не живут.

Лицо у нее было спокойное, а глаза голубые и злющие. Прямо жгли насквозь.

И захлопнула дверь.

«Наверное, этот мужик когда-то играл в том театре, в котором мы с мамой были. Может даже какого-нибудь короля. Потом театр закрыли, а мужик сбрендил…» – думал Савицкий, спускаясь по чистенькой лестнице. Он нисколько не расстроился от холодного приема. Главное, что Элька здесь живет. А уж как с ним повидаться, он придумает.

 

* * *

В начале августа пришло письмо от Василия Розова, от «Чапая», как он, влюбленный в комдива, в экранного комдива, себя называл. Письмо, маленький треугольничек из листка в клеточку, напомнило о прошедшей страшной войне.

«Здравствуй, старый дружище Колян, – писал Василий. – Что-то мы с тобой подзабыли друг друга. Пишу тебе письмо за уроком математики. Теперь я нахожусь в железнодорожном училище. Учусь хорошо, а работаю так себе, недавно сдавали пробы, я выдержал их с честью, как говорят казаки. Житуха ничего, только скучаю по Ленинграду. Там уже Мозжуха, Вальгута, два Богдана учатся на шоферов. И Борька Новиков. Напиши про свою жизнь. И как проводишь воскресные дни. В следующем письме пришлю фото. Ты пришли мне тоже, а то старое у меня стырили вместе с чемоданом. И с конспектами. Пока до свиданья, Колян.

Васька».

Большой тебе привет!»

Молотовская область, г. Верещагино, ж. у.

Николай перечитал письмо. Как бы ему хотелось увидеть детдомовских друзей! Ваську Розова, Мозжуху, обоих Богданов!

 

* * *

А Муху он неожиданно встретил в шикарном, как тогда говорили, литерном гастрономе, который недавно открылся на углу Среднего и Пятой линии. Савицкий зашел туда полюбоваться на деликатесы, выставленные в витринах, там было все. Черная и красная икра, свежайшая осетрина, тамбовский окорок «со слезой»…. Но цены, цены! Простой человек не мог бы купить и ста граммов этих яств.

– Колян! Вот так встреча! – Славка шел к нему навстречу раскрыв объятия. – Как же я рад.

– Муха! – только и мог сказать Савицкий, радость распирала его.

Мухин совсем не изменился: белесые ресницы, веснущатое лицо, красноватый полукруглый шрам от давнишнего удара лошадиным копытом на виске…

Но золотая фикса в улыбающемся рту и прекрасный коричневый костюм с искрой… Два парня, стоявшие немного поодаль, внимательно оглядели Николая и, потеряв к нему интерес, отошли к витрине.

– А как Чапай? – спросил Славка.

– Прислал письмо. Пишет, что украли чемодан, пропали все фотокарточки корешей, конспекты.

Мухин ухмыльнулся:

– А мы сами с усами. Давай как-нибудь поговорим о серьезных делах. Научу! Будешь в литерных отовариваться.

– Так это ж опасно! Охота тебе?

Славка рассмеялся и махнул рукой:

– Ты, Колян, совсем не изменился, голубок! Ладно, я тебя разыщу, а сейчас тороплюсь. И подсаны ждут.

«Так я у него и не спросил про эти красные береты…» – подумал Николай, выходя из магазина.

 

* * *

И «красные береты», и Славка Мухин вскоре, если и не позабылись, но отошли на второй план: Савицкий радовался родным стенам! Несколько лет он мечтал о встрече с родным городом и наконец-то ходил по его улицам, рассматривал знакомые дома, магазины, аптеки. Огромная надпись на фронтоне дома «Аптека доктора Пеля» напомнила ему, как он спасся, уйдя с Андреевского рынка за минуту до того, как его накрыли фашистские бомбы. Рынок находился рядом, через улицу.

И погода, солнечная погода, словно отдавала долг за долгие пасмурные годы.

Николай все время напевал привязавшуюся к нему веселую песенку «На эсминце капитан, Джеймс Кеннеди…»

Однажды, услышав эту песенку, бабушка спросила:

– А этот эсминец, большой пароход?

– Бабушка, моряки их все называют кораблями!

– Значит, корабли, – кивнула головой Анастасия Михайловна. – А эсминец, большой корабль?

– Ну… Вообще-то я не знаю, – сказал Николай. Он ни разу не видел военный корабль. Только на картинках. А картинкам он не доверял.

Бабушка долго молчала, качала головой. Потом сказала:

– А твой дед, Никифор Петрович, всегда говорил: пароход!

– Откуда же он мог знать про пароходы?

– Оттуда, – усмехнулась Анастасия Михайловна. – Он же в Америку на пароходе плавал. Туда и обратно. Его Святейший Синод послал. В Филадельфию. В Божьем храме служить. Два года отслужил. Он за семьей приплыл. А тут война… – Она улыбнулась. – И тебя бы Коленька не было! Шура-то, твой папа, дитенок еще был.

Савицкий сидел ошарашенный. Он никогда таких подробностей не слышал.

А бабушка спросила:

– Коля, а почему на этом эсминце капитан Кеннеди? У нас что, своих капитанов не хватает?

Николай только пожал плечами. Но песенка эта ему разонравилась.

А про деда он думал и шептал:

– Ну, надо же, ну надо же….

Приближались долгожданные выборы в Верховный Совет. Бывшие союзники уже перешли к угрозам. А наши отвечали шуточками и анекдотами. Такими, например:

«Прислали американцы в подарок к выборам вагон контрацептивов, а мы отправили обратно и написали письмо:

«Голосовали, голосуем и будем голосовать!» Не суйтесь, дескать, в наши дела.

В музыкальной Комедии Илья Набатов пел:

«У сосида хата била,

Там живет нечиста сила…»

Что это за «била хата» было ясно каждому.

 

* * *

Все чаще и чаще Николай задумывался: а как там, в деревне его тетушки? Тетя Таня в Грязно, тетя Ириша в Лампове? А еще тетя Настя в Рождественно? И бабушка Маша? И сестры, и братья? Двоюродные, но все равно родственники. До войны так много играли вместе!

Как они там?

И, однажды, решился поехать.

– Наобум? Ты же не знаешь, живы они или нет! – удивилась Анастасия Михайловна.

– Вот и проверю.

– А если там никого нет?

– Бабушка, но кто-нибудь да остался? В лесу, например, прятался. В соседней деревне…

– Да что ты, Коленька! Три года прятался? А в соседней деревне что, немцев не было? Повремени, повремени! Может, тетушка письмо напишет? Им же тоже захочется узнать, как мы блокаду пережили? И пережили ли.

– Нет, сгоняю, все-таки. Тут же недалеко! Шестьдесят с копейками…

– Ну и упрямый! – бабушка нахмурилась. – Хоть кол на голове теши! Весь в покойного папу.

Николай, сдерживая улыбку, с симпатией посмотрел на бабушку. «Как смешно она сдвигает брови».

… В дневнике, который он вел в Детском доме, Савицкий написал:

«От бабушки получил очень радостное письмо. Она пишет, что своими ушами слышала, как говорили по радио, что все детдома после окончания учебного года поедут в Ленинград. Но, может, поедут не детдома, а интернаты, как говорила директор. Я очень люблю бабушку, она так заботится обо мне, что нельзя и сказать. Ведь больше воспитывала меня она. Мама была на работе. Я готов на все пойти для бабушки, и если бы я жил 60 или 70 лет, то отдал бы 20 лет ей».

Теперь, когда бабушка оказалась рядом и можно не только мечтать, но и действовать, Савицкий задумывался о том, что мама ведь не только ходила на работу… Она всегда присутствовала в его жизни. И была готова для него на любую жертву. Не обидел ли он свою дорогую мамочку, написав так холодно: «мама была на работе»? –

Сердце его никогда не было спокойно.

 

* * *

Варшавский вокзал, на первый взгляд, мало изменился. Но когда Савицкий вошел в огромный, просторный, зал отправления поездов и посмотрел вверх, то понял, что сильно ошибся. Во всей гигантской, когда-то застекленной, крыше, едва ли можно было насчитать десятка два запыленных стеклышек. И всюду мусор, битый кирпич, обломки штукатурки…

Вагоны в составе поезда были старенькие, разного цвета. Сразу было понятно, что их собирали «с бору по сосенке».

Николай сел в последний вагон. Народу было мало, все какие-то молчаливые, сосредоточенные. Как будто на похороны едут, – подумал Савицкий и приготовился смотреть в окно. Но окно много лет не мыли, сквозь него почти ничего не проглядывало. Он посмотрел на другие окна, приготовился пересесть. Но и другие окна были такие же «не просматриваемые».

Крупный, хорошо одетый мужчина, сидевший на соседней скамейке, читал газету. Он просто впился глазами в страницу «Ленинградской правды» и даже чуточку шевелил губами.

«Наверное, что-то интересное, – подумал Николай, усаживаясь на неудобное сиденье из реек. Газет он никогда в руках не держал. Кроме одного случая, когда рыбачил на реке Сива и надо было разжечь костер из сыроватых сучьев. Походив по берегу, Николай нашел обрывок газеты. Это оказалась «Молотовская Правда». С этим обрывком костер занялся сразу, хоть и очень дымил.

Вернувшись в Ленинград, Савицкий довольствовался тем, что читал газеты расклеенные на стенах, в людных местах. Да и газет-то была только две – «Ленинградская правда» и «Смена». «Вечорка» появилась много позже. Он помнил, что в первых номерах печатался детектив «И один в поле воин». Помнил даже автора – Дольд-Михайлик.

Поезд тронулся со скрипом и лязгом. То ли машинист оказался неопытным, то ли тормоза никудышными. И тут в вагоне появился оборванный, чумазый парень и затянул противным жалобным голосом:

– Друзья, купите папиросы…

Савицкий слышал эту песню еще в детдоме. Она ему нравилась.

У парня уже пробивался басок, пел он, пристанывая и повизгивая, пытаясь «выбить» слезу у слушателей. Николай поморщился. Да и мотив парень перевирал чудовищно. И старался выглядеть помладше.

Лицо у певца показалось Николаю знакомым. «Неужели тот, что сопровождал Славку в литерном гастрономе? – подумал Савицкий. – Муха посылает ребят «на приработки?» Он попытался вспомнить парня получше, но в это время читатель «Ленинградской правды» оторвался от газетной страницы и заорал:

– А ну выметайся! А то сдам милиционерам!

Парень, к большой радости Николая, тут же исчез. А мужчина нахмурился и вдруг стал ожесточенно чесаться.

В этот момент и Николай почувствовал, что кто-то по нему ползает. И сразу в нескольких местах. Он растерянно осмотрелся: Из решетчатых сидений, из всех щелей двигались полчища сухих, наверное, очень голодных клопов. Савицкому даже показалось, что он слышит, как шелестят их тонкие лапки, задевая одна за другую. Он стремительно выскочил в тамбур.

«Ничего себе! – чувствуя, что дрожит мелкой дрожью от омерзения, подумал Николай. – А если в вагон набьется много народу? Клопов же не сразу заметят. Заедят до смерти!»

Он внимательно осмотрел застиранную гимнастерку, скинул на железный пол двух полудохлых насекомых, с трудом раздавил их. А потом открыл дверь тамбура и сел на ступеньку.

«Уж здесь-то они меня не достанут?» – Но дверь все же закрыл. А вдруг?

Первая остановка, Шоссейная. Поезд стоял минуту, потом опять раздались скрип и лязг. А в Пулково Николай чуть не проворонил огромное, снятое с лафета орудие. Орудие, из которого все эти годы фрицы обстреливали Ленинград. На Невском проспекте даже была доска из гранита, на которой золотые буквы напоминали о том, что «эта сторона опасна при обстреле».

«А теперь, наверное, пушку пустят в переплавку, – подумал Савицкий.– Небось, сначала разрежут. Сколько же тут металла! И сколько таких орудий по нашим землям валяется! Ох и много!»

Он еще не знал, что здесь, у станции Александровская погибла его двоюродная сестра Лида, дочка Ирины Филипповны. Расчищая полотно железной дороги, попала ломом в поставленную немцами мину. Трудармейцы постоянно рисковали своими жизнями…

 

* * *

Поезд шел медленно, словно с опаской. Как будто проверял, нет ли под шпалами мин?

«Так мы до Сиверской пару часов протюхаем, – подумал Николай и нисколько не расстроился от этой мысли. Он смотрел по сторонам и наслаждался, узнавая проплывающие мимо деревеньки, далекое шоссе, которое бежало параллельно железной дороге с редкими грузовыми автомашинами. «Узнаю, узнаю, – шептал он, радуясь, что не забыл все эти всплывающие в памяти окрестности».

Савицкому показалось, что в Гатчине ничего не изменилось. Но вместо некоторых построек были пустыри. Дома Куприна, на который ему, когда-то показывала мама, он не увидел. А, может быть, просто не узнал. Кое-где виднелись воронки от бомб, обвалившаяся штукатурка…

А Кондаково, Прибытково и Карташевская и не изменились вовсе. Платформы среди соснового леса… Они и до войны были такими же. Только вот доски на этих платформах кое-где прохудились, подгнили. А некоторые и вовсе отсутствовали.

 

* * *

Гроза застала Николая там, где когда-то желтели деревянные домики санатория «Песчанка». «Вот уж не повезло! – подумал он. – Деревня-то рядом! И километра не будет. Зонтика нет. Да в такой ливень под зонтом и не спрячешься. И минуты не пройдет, – вымокнешь как цуцик. Да и сосны не сильно помогут…»

Но все же он шагнул с дороги в бор, прижался к толстому дереву. И совсем забыл о том, что дерево – плохой защитник от грозы.

А гроза разбушевалась не на шутку. Савицкий ни разу в жизни не слышал такой канонады, не видел такого страшного, залитого огнем неба. Конца и края этой разбушевавшейся стихии не было. Уже через минуту, а, может, и через несколько секунд вся одежда, даже трусы и майка набрякли водой.

«Теперь уже все равно», – подумал Николай и шагнул на проселок. По нему текла река и залитое огнем небо освещало поток, несущий песчаную взвесь куда-то в сторону деревни, дойти до которой Савицкому не хватило десяти минут.

Когда он ступил на булыжную деревенскую дорогу, ливень закончился. Небо заголубело. И трудно было поверить, что несколько минут назад оно полыхало огнем. Остались только глубокие лужи, настоящие озера, на дороге. Не глядя под ноги, Николай спешил к знакомому дому, к веранде с цветными стеклышками, к покосившемуся крылечку… Все было на месте, но весь дом был заколочен. Он попытался заглянуть сквозь доски. Внутри было темно и мрачно. Вся деревня стояла тихая, заброшенная… Все дома были заколочены. И только в окошках одного дома светился огонек. Это был дом Натки Афиногеновой. До войны, его и Натку дразнили женихом и невестой.

 

* * *

– Коля! Да ты совсем мокрый! – Натка узнала его сразу, обняла и тут же отстранилась. – Под ливень попал? Да как же тебя угораздило?

– На Песчанке! Метров пятьсот не дошел… Слава Богу, жив остался. Уж так полыхало.

– Коля, ну что ты стоишь? Проходи скорей. Сейчас чего-нибудь да придумаем. – она суетилась вокруг Николая, смотрела на него радостно и одновременно жалостливо. И никак не решалась снять с него мокрую, набухшую одежду. Наконец, молча, качая головой с коротко подстриженными темными волосами, расстегнула пуговицу потемневшей от воды гимнастерки. – Сейчас все снимем и в постель. В постель. Она теплая, еще не успела остыть. А потом я молочка согрею. И с маслом…

Николай улыбнулся. Молоко он любил. А вот молоко с маслом…

– Женишок, ты еще и улыбаешься? – Натка засмеялась, продолжая раздевать Савицкого. – Не разучился! Я тебе разболеться не дам. Молочко горячее, потом разотру. Ты не стесняйся, что ж тут поделаешь? Такой ливень! Зонтика у тебя не было? Ну и ладно… Женишок мой суженый. А к кому еще идти? Только ко мне. Деревня-то вся пустая.

Теперь, даже при тусклом свете маленькой лампочки, Николай разглядел Натку. С тех пор, как они вместе с другими ребятами бегали по деревне, играли в «штандер», в «рюхи», в прятки, она совсем не изменилась: все такая же стройная и зеленоглазая…

Николай вспомнил, как они определяли «водилу» с помощью старинной считалки «Барыня прислала туалет…»

«Барыня прислала туалет, в туалете сто рублей, ленты, кружева, ботинки что угодно для души». – Еще требовалось не смеяться, не улыбаться и губки бантиком не делать.

Натка шептала Николаю:

– Назови ленты, назови ленты.

Но Савицкий упрямо называл ботинки. И всегда водил! Наверное, уже в то время предчувствовал, что в детском доме у него никогда не будет настоящих ботинок. И он всегда станет подшивать старые толстым картоном…

– Ну, Наташа, ты просто красавица. – восхищенно сказал Николай. – Как тогда…

Он увидел, что девушка залилась румянцем.

– Скажешь такое… Раньше ты все норовил меня за косы ухватить. – И всплеснула руками.

– Что-то я заговорилась на радостях …

Улыбка не сходила с лица Савицкого. И тогда, когда он пил горячее молоко – без масла. То ли Натка заметила, как он поморщился при упоминании о нем, то ли забыла. И когда лежал в теплой чистой постели, а девушка растирала его своими твердыми ладошками.

Потом Натка погасила свет. Николай слышал как она снимает халат, ночную рубашку. И улыбался в темноте, когда девушка прижалась к нему и крепко обняла…

Как им было хорошо, знают только они.

Тили-тили тесто, жених и невеста…

 

* * *

Среди ночи он проснулся, наверное, потому что Наташа, лежавшая рядом, была очень горячая. Николай испугался: заболела? Он протянул руку, чтобы пощупать лоб, и почувствовал легкое прикосновение твердой ладошки. Ладошка легко прошлась по его лицу – он даже не успел ее поцеловать – и вернулась под подушку. Женишок был на месте… Савицкий уловил легкое дыхание девушки и улыбнулся.

Утром он открыл глаза, когда за окном уже светило солнце. Николай не торопился вставать, хотя на спинке стула возле кровати лежал цветастый халат.

Через распахнутую дверь было видно, что на кухне Натка гладит его одежду. Наверное, она еще не просохла, поднимался легкий парок, и девушка иногда не сильно давила на утюг.

Николай смотрел на нее и улыбался. Не мог сдержать улыбку. Наверное, она почувствовала его взгляд и обернулась:

– Ну чего лыбишся? Вставай завтракать.

– Я теперь всегда буду лыбиться. Такую невесту заполучил…

– Не бери в голову, женишок, – халат у девушки распахнулся и Николай увидел впервые женскую грудь…

Перехватив его взгляд, Наташа запахнулась.

– Ну чего уставился? Никогда не видел?

– Не видел, – смутился Николай. – Никогда.

– Коленька…– девушка смотрела на Савицкого и с удивлением, и с недоверием… – Ты… Это правда?

Он кивнул. И опять улыбнулся.

– Иди ко мне.

Натка покачала головой.

– Не могу. «Трали-вали» начались. А не должны бы… Это ты виноват.

– Это что еще за «трали-вали»?

– Ты и этого не знаешь?

– Не-а…

– Дурачок да и только!

Девушка села на маленькую табуреточку. Но поставить утюг на чугунную подставку не забыла.

– Ну и дела… Что же мне с тобой делать?

– Жениться. Или как там? Выйти замуж. Нас еще в школе учили: уж, замуж, невтерпеж…

Когда они разобрались с «трали-вали», Савицкий сказал:

– Ну, вот. А я пока к тете Ирише сбегаю. Посмотрю, живы ли они там.

– Все девять километров бегом?

– А что нам стоит дом построить?

– Почему же ты про тетку Татьяну не спрашиваешь?

Николай посерьезнел и долго молчал.

– Боюсь. Все жду, когда ты мне правду скажешь.

– А правда-то простая… Не вернулись они пока. А живы или нет, не знаю. Никаких весточек … Ни о Татьяне Филипповне, ни о Петре Ивановиче. Ни о Шурене. А дед Иван умер. Уж больно пил. А как немец пришел, пить стало нечего. Он и зачах.

Савицкого раздирало любопытство. Он хотел задать Натке десятки вопросов, но стеснялся. Или боялся. Он и сам не знал, почему.

 

* * *

Натка вышла проводить Николая. До мощеной крупным булыжником дороги. И смотрела, как он шел к Оредежи и все оглядывался и махал ей. И она ему махала. А потом Савицкий свернул направо, к болотистой низинке с холодными ключами и дальше, к поляне среди сосен, которая почему-то называлась «Пекарня». Почему, никто не знал, пекарни там никогда не было.

Девушка вернулась домой, вынула из большого некрашеного сундука русские, щеголеватые сапоги, легкое пальто и красный берет. Посмотрела на «амуницию» равнодушным взглядом и вынесла в огород. Раз за разом она чиркала спички, но одежда не загоралась. Вспыхивал маленький огонек, поднималась в воздух струйка дыма и огонек умирал. Никак не хотел разгораться. Натка постояла немного, подумала, а потом пошла в дом. Через несколько минут вернулась с канистрой. Наверное, в ней был керосин или бензин. Девушка полила одежду, отошла и бросила в кучу зажженную спичку. Она смотрела на огонь сухими глазами. Ни одной слезинки . А чего плакать? Все, что было, она выплакала…

 

* * *

Мухин уже несколько раз сменил фамилию. Теперь он звался Быковым. Быков Алексей Петрович. Но кличка, кликуха, прилепилась к нему навечно. Муха. В банде он был «центровым». Какой-то «лизун» пытался называть его «мухобоем», но не срослось.

Он мало изменился. Был все такой же рыжий, полумесяц от удара копытом по виску. И пристальный – редко кто выдерживал – взгляд холодных глаз.

Когда он пришел в квартиру, где они собирались если нужно было что-то решить, один из его «бойцов» Константин по кличке «Конь» сказал:

– Эта дешевка Афиногенова решила завязать. Сказала, что мать при смерти. В Тобольске. Намылилась туда поехать.

– У нее мать умерла в Питере. В блокаду, – усмехнулся Мухин. – Я проверял.

– Тебе лучше знать. – Коню было известно, что «центровой» благоволит девушке, собирается взять ее в любовницы. А у его приятеля Толика Кудрявого (голова у него была лысая, словно шар), тоже были на нее виды.

Вячеслав пристально посмотрел на Кудрявого.

Тот лишь пожал плечами.

Муха сел около заставленного грязной посудой стола и долго молчал.

– Ну, так что будем делать с биксой? – спросил Конь.

– Не прижилась?

– Ну…

Мухин перевел взгляд на Толика.

А потом резко провел по щеке ладонью. Словно согнал какое-то насекомое.

– Ты возьмешься

– Понял.

– Без шума, без салюта. Уехала и уехала… В Тобольск, – он не улыбнулся, только быстро заморгал белесыми ресницами.

– Хорошо бы она тебя не видела. А то поймет, завопит на весь дом. И потом отвезете на болото.

– На Синявинские?

– Нет, там наверное скоро начнут искать погибших. Отвезете на Минское. Тоже болота есть…

«Вот сволочь рыжая, – подумал Толик, – Не может простить, что девка ко мне прильнула, а не к нему. А попробуй ослушайся?»

Он долго раздумывал над тем, как поступить. И постепенно накачивался водкой. Одна пустая бутылка уже валялась под столом, другая, ополовиненная, еще стояла перед ним. На треугольник плавленного сыра он не смотрел, не хотелось даже отрывать серебристую обертку.

Поручить кому-то из «бойцов» неприятное дело? Тут же станет известно Мухе.

Он выпил еще пол стакана. И подумал: а что я мучаюсь? Из-за какой-то девки? Да мало их шляется вокруг? Вот, Рыжий, даже не моргнул! Послал в расход. А я чем хуже? Подумаешь, одной меньше, одной больше! Меня на гоп-стоп не возьмешь!

 

* * *

В Ленинграде Наташа зашла в Сберкассу, сняла с книжки все деньги. Их накопилось много, больше тысячи. В комнате, которую она снимала, девушка раскрыла небольшой чемодан и стала укладывать в него свои нехитрые пожитки. А когда открыла шкаф, почувствовала, что шею сдавила удавка…

Толик забрал со стола опустевшую сберкнижку и деньги. Пересчитал их, покачал головой: «Ну, хоть это  Мухе знать не обязательно…» – О Мухе он думал и злобился: «Сволочь, послал на такое дело! Знал же, что я к Наташке прикипел… А попробуй «возникни»? Дня не проживешь. Гад, гад, гад… Тоже, мне, «центровой». Найдется и на тебя управа!» – В глубоком раздумье, достал из газетного кулька поллитровку, откупорил и. не отрываясь от горлышка, выпил половину. И ничем не закусывая, закупорил и опять завернул в газету.

И приступил к «делу»…

 

* * *

Мужчина ехал на стареньком «Опеле» по Минскому шоссе в Псков. К родственникам, запастись продуктами. Дорога была плохая, «Опель» подпрыгивал на ухабах и грозил развалиться. Объезжая очередную необъятную лужу, мужчина заметил, что два человека несут по болоту завернутый в материю пакет. Очень похожий на труп.

Он уже собрался остановиться и выяснить, что это они несут? Но тут заметил приткнувшуюся у обочины машину непонятной марки. И поехал дальше. Подальше от греха. «Потом позвоню ментам», – решил он. Но не позвонил.

 

* * *

– Ну, вот! Дело сделано, – сказал Толик, усаживаясь в машину рядом с водителем. Парень, который ему помогал, сел на заднее сидение. – Поехали к дому.

Он достал из газетного кулька початую бутылку водки, откупорил и сделал большой глоток. Потом хотел передать бутылку водителю, но спохватился и протянул назад, парню, который помогал ему нести Наташу. Тот аккуратно протер горлышко, сделал несколько глотков и вернул Толику.

«Кудрявый» удивленно взглянул на него и допил водку. Потом открыл окошко и забросил бутылку в канаву с водой.

Не проехали они и десяти километров, как машина взорвалась… Мухин не любил оставлять свидетелей.

 

* * *

Электростанция на Оредежи была разрушена. Но только здание. Плотина уцелела. Вода падала с большой высоты, пенилась, шумела. Николай постоял на стареньком мосту, полюбовался на водопад. Внизу, на реке, крутились водовороты. невесть откуда взявшаяся щепа, мусор. Вода шумела. О чем? Наверное, о чем-то грустном.

На плотине можно было стоять и стоять бездумно, глядя на потоки падающей воды, на темную холодную реку…

Село Рождествено удивило Савицкого. Нигде не было видно разрушений. Рядом с церковью, Храмом Рождества Богородицы, толпились люди. Чего-то ожидали. Наверное, в церкви отпевали покойника. Николай хотел перекреститься, но постеснялся и прошел мимо.

Церковная улица еще не просохла после вчерашнего ливня и он осторожно обходил лужи, время от времени поглядывая на свои новые ботинки. Натка принесла с чердака картонную обувную коробку. Купленные отцом перед войной и ни разу не надетые ботинки. Они как влитые пришлись Савицкому по ноге. Он ничего не спросил про Дмитрия Алексеевича. Чего спрашивать? Только лишний раз травить девушке душу.

Дом тети Насти был закрыт на большой висячий замок. Только где-то в глубине дома, во дворе лаяла собака. Наверное, почувствовала чужого.

Николаю этот дом не нравился с детских лет. Может потому, что он боялся Анастасии Филипповны? Она запомнилась ему сидящей всегда у большого, покрытого цветастой скатертью стола и пьющей чай. Всегда вприкуску. Блюдечко она держала высоко и с удовольствием причмокивала. Николай считал ее староверкой, или, даже раскольницей. Когда он сказал об этом маме, та отмахнулась:

– Не выдумывай! Фантазер.

Савицкий постучал соседям. Никакого отклика. Похоже, что нет дома. Он постоял несколько минут в нерешительности и пошагал к лесу.

Все огромное поле, по которому он шел, спотыкаясь о комки еще мокрой земли, было засажено картошкой. В темно-зеленой ботве уже кое-где виднелись фиолетовые цветочки. А в некоторых местах борозды были разрыты вороватыми торопыгами: картошка была не крупнее гороха. И Николай сразу вспомнил, какую крупную картошку вываливал лемех на полях рядом с детским домом. Одной картошиной можно было накормить десяток детдомовских подсанов!

Оглядываясь, он видел купола Рождественского собора, расписанные, как арбузы: темно-зеленой и светло зеленой краской. За эти несколько лет он даже запах арбузов забыл! А до войны так их любил!

Николай приближался к лесу, а купола собора все уходили и уходили за горизонт. И, наконец, скрылись вовсе.

 

* * *

В лесу было тихо и благостно. Березы стояли застывшие в полном безветрии, ни один листик не трепетал. Но дорога, даже не дорога, а просто колея от телеги, пропала. Николай с трудом находил следы от колес, заполненные болотистой жижей. А ведь когда-то его двоюродный брат каждый день бегал из Лампова на лыжах на занятия в сельскохозяйственный техникум в бывшей усадьбе Набоковых!

А теперь дорога зарастала юными березками и ольхой. Но дышалось легко. Наверное, еще и потому, что время от времени перед глазами возникало смеющееся лицо Натки.

Но пройдя в этой тишине и благости около километра, Савицкий вдруг почувствовал, что лес его угнетает… Тишина, тишина… И не с кем обменяться парой слов, некому рассказать, какие мысли тебя обуревают. А когда он с трудом узнал «Бабушкину горку», взгорок, на котором они под предводительством бабушки Маши, всегда отдыхали и закусывали по дороге из Грязно в Лампово и обратно, Николаю стало страшно.

Тишина, тишина… И он громко, очень громко, запел:

            Широка страна моя родная,

            Много в ней лесов, полей и рек

            Человек проходит как хозяин …

Почему он запел эту песню? Николай не мог бы ответить. Запел и запел. Наверное, первое, что пришло в голову.

Но страх прошел. Савицкому даже показалось, что лес откликается на его песню. Он стал припоминать, какие песни еще знает. «Шаланды полные кефали…» Нет, это не для леса. «Спят курганы темные, солнцем опаленные…» –  Хорошая песня, но надо бы что-то погромче. Для каждого случая – своя песня. Вот эта, например:

            Вставай, страна огромная,

            Вставай на смертный бой

            С фашистской силой темною,

            С проклятою ордой …

Ему даже показалось, что лес ожил. Как будто ветерок прошелестел по елкам и березам. Он оборвал песню и прислушался. Нет, лес молчал. Лапы огромных елей не шевелились и березовые листочки застыли в лучах с трудом пробивающегося солнца. Но тишина не была полной: далеко, далеко за лесом слышался слабый гудок паровоза.

«Сиверскую прошел, – определил Савицкий. – Да ведь я у самой «чугунки!»

И он хотел побежать, что-бы поскорее увидеть Лампово. Но не побежал, а только ускорил шаг. Подумал: еще успею. На поезд-то надо взглянуть, как раз подойдет.

Железная дорога открылась внезапно, за кустами чернотала. Но хотя паровоза еще не было видно, белые клубы дыма поднимались в стороне Сиверской. И время от времени слышались гудки. Все ближе и ближе.

«Товарняк, – подумал Николай. – Ползет еле-еле…»

Он перешел колею и стал дожидаться поезда. Ему хотелось проверить, сидит ли кондуктор на площадке в последнем вагоне? Кондуктор сидел. И Савицкий крикнул, как кричал в детстве:

– Гаврила, а ты опять последний?

Кондуктор погрозил ему кулаком. Все, как в детстве. Савицкий улыбнулся и подумал: «Значит, подсаны и сейчас кричат кондуктору. А может, это и не кондуктор вовсе».

 

* * *

Но увидеть Лампово он не смог: сразу за «Чугункой» вырос высокий и густой ольшаник. Николай прошел десятка два-три шагов и, наконец, увидел село.

Ему показалось, что все по старому: домишки потемневшие от времени, несколько строений на отшибе. Они и перед войной выглядели поновей, большой овраг, зарастающий молодыми деревцами… Но чего-то не хватало… И он вспомнил большой новый дом у дороги, ведущей к «Чугунке». В нем жил молодой веселый мужчина по прозвищу «Леха Буйная головушка». На месте дома торчала почерневшая труба.

Николай прошел мимо пепелища, все убыстряя и убыстряя шаг. И думал, как встретится с тетей Иришей. О том, дома ли она, у него сомнений не было. Конечно, дома!

В полу километре справа высилась густая зеленая шапка. Ламповское кладбище… Он не стал вспоминать, кто же там лежит из родственников…. Потом, потом… хотелось поскорее увидеть приземистый, почти вросший в землю дом. Увидеть маленький садик перед ним, огромную лиственницу у забора. И густые кусты сирени… Как она буйно цветет весной!

Савицкий перешел овраг, здесь, рядом с деревней, совсем пологий. А дальше узкая тропинка между огородами, потом между домами. Николай помнил, что в одном из них жил его довоенный приятель, с которым они ловили вьюнов и пескарей в речке Ламповке.

И вот деревенская наезженная дорога и дом Давыдовых. Старенький, знакомый дом.

 

* * *

Дом был закрыт. Николай крикнул:

– Ирина Филипповна! Ирина Филипповна!

Никто не откликался.

Зато в соседнем доме открылась дверь и на крыльцо вышла девушка.

Она долго вглядывалась в Савицкого и, наконец, крикнула:

– Коленька! Ты живой?

– Как видишь!

Он сразу узнал Зинку, рослую, статную соседку. Она была года на два постарше и в довоенное время все норовила его «поработить», заставить играть в свои куклы. Нынче нельзя было и представить Зинку, играющей в куклы, платьица, ленточки.. Но это все же была она, Зинаида Сергеевна Климентьева. Как показалось Николаю, уверенная в себе и гордая.

– Ну, ты Зинаида и фигуристая! – Савицкий восхищенно улыбнулся.

Но девушка не обратила на его слова никакого внимания.

– У тебя калитка открыта?

– Открыта.

– Я сейчас…

Она достала из маленького кармашка красивой, темно синей кофточки ключи, закрыла дверь в дом, из чего Николай понял: там никого нет, – и быстрыми шагами направилась к Савицкому. Калитку она и не подумала закрыть.

– Ну, рассказывай! Нет, сначала я. Тетка Ирина в Рождествене. И мамуля моя с ней. Там такое горе… Твой братец Игорек на мине подорвался. Нашел с мальчишками в лесу сбитый самолет и …

– Так это у церкви… Это, значит, его хоронили? Я же мимо проходил.

– Ты из Грязно? Да откуда же ты мог знать? Там, наверное, каждый день похороны. А где ключи от вашего дома, я знаю, – ушла от печальной темы Зинка. – Но это потом. Сейчас пойдешь к нам. Я тебя, как следует, покормлю. Вон, какой ты худой! Просто просвечиваешь!

Николай улыбнулся. Зинка и есть Зинка. Еще вчера он смотрелся в зеркало: ничего себе, не толстый, но и не тонкий. Ничего не просвечивало.

– У меня горох с консервами и тушеная картошка. Тоже с консервами.

– А на третье?

– А на третье – я. – Она рассмеялась и потрепала у Николая шевелюру. Волосы у него были густые и пышные. На зависть всем девчонкам.

Он вдруг вспомнил детдомовскую нянечку, с которой пилил дрова, и улыбнулся. Сказал:

– Ух, ты! Тогда идем поскорее.

Зина уложила Николая спать в маленькой спаленке. «Как у тетушки, – подумал он, проваливаясь в сон. После лесной дороги и обильной еды даже дневной сон пришел моментально.

Разбудили его голоса, доносившиеся с кухни.

– А у нас гость, – сказала Зинаида.

– Какой еще гость? – Савицкий сразу узнал голос тети Нюры. Высокий тембр и очень четкая речь.

– Коля Савицкий!

– Коля? Он жив?

– Живой, мамочка, живой. Три года провел в детдоме. В Молотове. В каком-то селе. Я не запомнила. А тетя Паня…

Они долго молчали. Потом тетя Нюра тихонько спросила:

– А ты не…

– Да ты что, мама! Он же еще мальчик! – Зинаида сказала это с такой обидой, что Николай улыбнулся.

– Мальчик не мальчик, – проворчала тетя Нюра. – Брюки-то носит! Давай-ка буди его, так хочется посмотреть! Это ж надо! Живой! А мы-то гадали…

Савицкий пытался вспомнить, как же зовут по настоящему Зинину маму, но не вспомнил. Тетя Нюра и тетя Нюра.

Когда он вошел в кухню, где его ожидали женщины, тетя Нюра – годы ее не брали – заплакала и прижала Николая к груди:

– Живой, живой! Какой же ты вымахал, просто не вериться, – она отодвинула его от себя и долго, внимательно рассматривала. – Но узнать можно. Коленька-Коленька, мы уж и не ждали… А вспоминали сколько! Ты, наверное, икал много? – И строго спросила: – Зина, поесть приготовила? Соловья баснями не кормят!

– Тетя Нюра, – сказал Савицкий. – Извините, но Ирина Филипповна…, – он показал рукой на тетушкин дом.

– Да, конечно же, иди, иди. Я, старая дура, совсем ополоумела от радости. Иди, Коленька, иди…

Савицкий, шагая через две ступеньки, взлетел на крыльцо, открыл знакомую дверь и постучал в другую, тоже знакомую.

– Открыто, заходите, – раздался чуть хрипловатый голос.

Он вошел.

Ирина Филипповна отвела взгляд от картошки, которую мыла в небольшой алюминиевой кастрюле, прошептала:

– Николай… – и тяжело осела на стоящий рядом стул.

Савицкий осторожно поднял ее со стула и обнял, они долго стояли молча, прижавшись друг к другу.

– Я всегда знала, что ты жив и вернешься. Не забудешь старую тетушку. Половинкин сын.

Савицкий часто вспоминал эти слова и никак не мог понять, что они значат. И стеснялся спросить. А потом и спросить было не у кого.

 

* * *

– Тетя Ира, тетя Ира!

Крик доносился из распахнутых дворовых ворот.

Савицкий выглянул из за густых кустов черной смородины, но никого не увидел.

– Тетя Ира! Какой-то хулиган ягоды объедает!

Только теперь Николай заметил, выглядывавшего из-за ворот крепыша. Голова у него была большая, круглая, как футбольный мяч. А ноги, как успел заметить Савицкий, коротковаты. Зато голос…

– Ну, чего ты орешь? – спросила Ирина Филипповна, выглянув из окна.

– Ягоды объедает! Хулиган.

– Твой братик Коля. Из детского дома вернулся. Ты что, разве до войны с ним вместе не играл?

– Хулиган! Первый раз вижу. Чего он ягоды-то рвет? Съест все, ничего не оставит…

Ирина Филипповна засмеялась.

– Пойди, познакомься. И ешьте ягоды вместе. Всем хватит, да еще на варенье останется.

– Значит, тебя Коляном зовут? – спросил крепыш, подойдя, наконец, к Савицкому. Глаза у него были синие-синие. И все еще настороженные.

– Угу.

– Коля, Коля Николай, сиди дома не гуляй, чисти картошку…

– Это такая дразнилка? – спросил Николай и отправил в рот очередную порцию смородины.

– Да нет… Папка так всегда говорил. Присказка, навроде.

– Это я просто из любопытства спросил. А тебя как зовут?

– Борис. А папа у меня был Куприян. Фрицы его застрелили. Он браги на грудь лишку взял и пошел их штаб громить…

– Вот оно как, – сказал Савицкий и вспомнил довоенного Куприяна. Он всегда катал ребятишек на закорках и хохотал вместе с ними заливистым детским смехом. – Вот оно как, – повторил он и посмотрел на Бориса с сочувствием.

Николаю хотелось поспеть всюду: на речку Ламповку, на Орлинское озеро, на ружную Горку… «Не спешите, товарищ Савицкий, всюду успеете, – осадил он себя и усмехнулся. – Теперь это все мое. И поля и перелески, и речка Ламповка, и озеро…»

И пошел по огороду, по травянистой тропке между картофельным полем и узкой полоской наливающейся пшеницы. Трава на меже была густой и пружинистой. «Надо было босиком пройтись. – подумал Николай. – Какая красота! И никакой пыли».

Он пошел в сторону Бертовки, староверческого «конца». «Концами» называли сельчане две на особицу стоящие параллельные улицы: Бертовку и Жуковку. В поле за Бертовкой брат Борис и «кока» Маня прореживали свеклу.

В Лампове это называли продергиванием.

Борис заметил его и сказал матери. Мария Филипповна подняла голову и помахала Николаю. А Борис не смог удержаться и прокричал: «Коля, Коля, Николай, сиди дома не гуляй…»

Николай нагнулся, поднял свеклину поувесистей, оторвал ботву и швырнул в сторону братца. И, надо же, попал ему в голову….

Криков было на все село. Савицкий подбежал к Борису, возле которого уже суетилась мать. Она посмотрела на племянника и укоризненно покачала головой.

– Я сбегаю, намочу его платок, нужен компресс, – сказал Николай.

Борис продолжал плакать.

– Да нет у него никаких платков. И не было, – сказала кока Маня.

И Савицкий помчался к первому дому мочить свой. Он был сильно расстроен: ведь не хотел же попасть! И, вот, нате, попал! Дружба с братом не складывалась.

Он принес намоченный холодной водой платок и еще банку с водой. Хозяйка, молодая загорелая женщина, узнав, в чем дело, предложила пакетик ваты. Но Савицкий отказался. Поблагодарил за воду и поспешил к хнычущему братцу делать компресс.

Шишка была большая и Николай забеспокоился. Не разбил ли голову? Но голова у Бориса была крепкая, выдержала удар.

 

* * *

Колин двоюродный брат, тоже Борис, сын Ирины Филипповны, был в армии, служил где-то в Германии, на берегу Балтийского моря. Савицкий его очень любил, хорошо знал его привычки, догадывался, что где-то на участке возле дома Борис спрятал оружие. Ну не могло быть такого, что во время оккупации брат не «увел» у какого-нибудь «фрица» автомат! – Но куда он его спрятал? – Николай искал везде… И, наконец, нашел.

На бане! В опилках, которыми был засыпан потолок. Аккуратно завернутый в старую простыню, смазанный машинным маслом «Шмайссер» выглядел как новенький. А, в добавок, два рожка с патронами.

Николай аккуратно закопал его на старом месте, разровнял опилки и стал строить планы, как пойдет с этим автоматом в лес на охоту. Или к речке Ламповке, к барсучьим норам.

На следующий день он решил проверить, как там «поживает» его автомат? Но оружия на месте не было! Он перелопатил все опилки и ничего не нашел.

Тетушка Ириша молчала. Даже никакого намека не сделала. А ведь, наверняка отнесла «Шмайссер» на какую-нибудь дальнюю помойку!

Ему никогда не везло с оружием! Пока мама занималась в комнате Лапниковых едва живой Зоей, Николай сел за большой письменный стол и открыл главный ящик. Первое, что бросилось ему в глаза, был наган в замшевой кобуре…

Какой это был красивый наган! Новенький, никелированный, с ручкой отделанной перламутром. Новенькие патроны в барабане! И еще коробочка патронов рядом. Радость захлестнула Николая! Оружие, настоящее оружие! «Монтекристо» которое подарил папа, осталось у дяди Пети в Грязно. Он взялся достать забитую в ствол тряпицу. Да не добрались ли до папиного подарка фашисты?

А тут – настоящий наган!

Но мама проявила бдительность – наган исчез. Наверное покоится на дне Невки. Что у них, у Антоновых, особый нюх на оружие?

 

* * *

Ирина Филипповна готовила винегрет. Любимый Николаем винегрет. Он получался у тетушки удивительно вкусным! В детском доме, когда особенно хотелось есть, он вспоминал про этот винегрет, вспоминал настолько реально, что начинал даже чувствовать запахи свежих огурцов, мелко-мелко нарезанных, запах свеклы, которую не любил и ел лишь в тети Иришином винегрете. А вымоченная в уксусе селедка! Такая ароматная!

– О! Моя любимая еда! – прошептал он, жадными глазами разглядывая фаянсовую чашу с лакомством.

– Тетка об этом не забыла, – сказала Ирина Филипповна гордо. – Шла с поля, заглянула к Нюре. Свежих огурцов одолжила. Да, кстати, завтра правление дает грузовик. Повезем на рынок скороспелку. Мешок накопаешь?

– Конечно! Винегредиком заправлюсь и на огород.

– А на Сиверскую со мной поедешь?

– Поеду. Если возьмете.

Грузовичок был аховый. Старенький Газон. Такой старый, что Савицкий боялся, что до Сиверской они не доедут. Но доехали. Да еще с ветерком! Все колхозницы, все тети Иришины приятельницы, сидели в кузове на своих мешках. У кого с картошкой, у кого с морковкой и свеклой. На некоторых мешках еще сохранились немецкие буквы. Наследие немецкого нашествия.

Когда приехали на Сиверский рынок, шофер, пожилой мужчина, одетый по-городскому, собрал со всех денежки – Николай даже не понял, по сколько. Видать, все точно знали, таксу.

– А назад? Как всегда? – спросила одна из женщин.

– Не извольте беспокоится, – усмехнулся шофер – В пять примчусь.

И уехал по своим, только ему известным делам.

Рынок на Сиверской Савицкий невольно сравнивал с рынком в селе Сива. Тетя Оля, большая театралка, рассказала ему, что все земли вокруг когда-то принадлежали директору Императорских театров Всеволожскому, мужу знаменитой актрисы Марии Савиной.

– Что ж вы, тетя Оля, мне в детдом не написали? – огорчился Николай. – Я бы тогда … – А что «тогда» он и сам не знал. И остался в памяти только нескладный дом с огромной надписью на фасаде: «Пожарное Депо» И запомнился пьяный мужчина, потерявший рядом с кинотеатром орден Ленина. Он бегал по лужам и кричал:

– Отдайте мне мой орден!

Но никто отдавать орден не собирался. Николаю было очень жаль мужчину. Пьяный-то пьяный, но ведь орден Ленина же!

И еще запомнился Сивинский рынок, работавший по воскресеньям. И особенно – круги замороженного молока… Что это была за вкуснятина! Особенно молоко замерзшее в центре круга. Никакое мороженное с ним не сравнится!

Основным товаром на рыночных прилавках была картошка. Скороспелка. А главными покупателями – Сиверские дачники. Товар шел нарасхват, особенно ламповская картошка. Хозяйки привезли свою картошку помытой. Чистенькая, белая, она пользовалась особым спросом. Мешок, который привезли Ирина Филипповна и Николай, быстро пустел.

– Поторгуешь один? – спросила тетушка. – Я отлучусь ненадолго.

– Конечно!

Особо привередливых, тех, что любили поторговаться, он быстро спроваживал, другим улыбался, третьим – отвешивал «с походом». Его даже увлекло это занятие.

И тут Савицкий увидел, что к рынку, не спеша, о чем-то спокойно разговаривая идут Викторина с Верушкой!

Он сразу же вспомнил слова директора: «Сделает из тебя бабушка спекулянта!»

В том, что он продавал скороспелку, выращенную на своем огороде, ему почудилось подтверждение этих слов. Он спекулянт, он торгует на рынке и сейчас Викторина и Верушка увидят его за прилавком!

Бежать? – Они его заметят. – Остаться? – Продемонстрировать, смотрите, вот он я, спекулянт. – И Николай нырнул под прилавок.

– Что это ты там потерял? – услышал он через некоторое время голос тетки.

– Пятак не могу найти, – смущенно пробормотал Савицкий.

– Эка беда! Стоит из-за этого по земле ползать? Мы вот все лето за «палочки» работаем и даже копейки в земле не находим.

Викторины и Верушки на рынке уже не было.

«А вдруг они меня видели? Да не захотели смущать? – думал Николай. – А сами посмеялись. И Викторина сказала Верушке: – Ну вот, я же говорила вам, бабушка его испортила. Вырос спекулянтом».

Мнительность не давала ему жить спокойно.

 

* * *

Ровно в пять к рынку подкатила машина. Шофер, с заметно покрасневшим лицом, вышел из кабины и крикнул:

– Ну, вот, тетки, точно, как в аптеке! По мне можно часы проверять! А вы, как поторговали?

– Поедешь в Лампово налегке, – сказала одна из женщин. – Народ словно оголодал. Всю картошку раскупили!

– И свеклу с морковкой! – добавила другая.

– Тогда – в машину! И газанем.

Все расселись в кузове, подстелив на дощатый пол пустые мешки.

– Тетя Ириша, а почему ты про палочки сказала? – спросил Николай.

Сидевшая рядом молодуха рассмеялась:

– Да это она не про те палочки! Тех мы с начала войны не видели!

– Тьфу ты! Полина, ты мне мальца не порти. Он же из детдома, не обстрелянный!

– А по мне так в самый раз! – она подмигнула Савицкому красивыми темными глазами. – Вон какой красавчик! Ты, Ирина Филипповна, его от нас не прячь! А то найдет себе кралю в Протасовке.

Деревня Протасовка была недалеко от Лампово.

Николай покраснел.

А тетушка рассказала ему про «палочки» – трудодни…

– Все обещают на эти «палочки» осенью картошки и овощей выдать, да веры уже никому нет.

– Держи карман шире! Выдадут… – пожилая женщина хотела «выдать» что-то забористое, но взглянула на Савицкого и только улыбнулась.

– У меня этих «палочек» – хоть забор городи, – сказал кто-то невидимый Николаю.

И пошли бабы наперебой костерить эти «палочки» и колхозное начальство…

 

* * *

Однажды Ирина Филипповна сказала племяннику:

– От Бориса письмо получила. Демобилизовался. Едет домой. И не один. Нашел себе какую-то ППЖ. Мало тут своих деревенских? Вон Зинка соседка! Чем не невеста? Фигуристая, веселая, быстрая. И, главное, все время у нас на виду! Так нет… Кого-то привезет?

Привез Борис Тамару… Лицом приятная, улыбчивая, Ну, немного толстовата. Николай рассудил, что втянется в работу по дому – похудеет. Но был у нее один недостаток – слышала плоховато и сильный южнорусский акцент. Но это уж кому что нравится. Ирине Филипповне нравилось не очень. Долго они «притирались» друг к другу.

Как-то, во время прогулке вдоль речки Ламповки, Савицкий рассказал брату о найденном на бане автомате. О найденном и тут же утраченном.

Борис отнесся к этому спокойно. Повздыхал, конечно, и сказал:

– Я с мамой про «Шмайссер» тоже говорить не буду. Замолчим это дело. Может быть, мама когда-нибудь и проговорится. Расскажет, куда автомат подевала.

Но Ирина Филипповна была женщина кремень. Не проговорилась. К Вальгуте Николай решил больше не ходить.

Чего ради? – Увидев Савицкого, тот только развел руками, а потом и вовсе скрылся. Мамочка это или не мамочка, длинное страшило, но Эльмар её боится. Что это за товарищ? Шептун, как говорили, в детдоме.

В один из дней в квартиру позвонил молодой человек. Тетушки были на работе и дверь открыла бабушка. Савицкий слышал, как она тихо разговаривает с мужчиной в прихожей. Потом заглянула в комнату:

– Коля, к тебе.

Гость был высокий, худой и совсем молодой. Может быть Савицкому так показалось из-за надетой на нем модной, легкой курточки.

Николай видел его впервые.

– Вот он, я. Савицкий, – сказал он с улыбкой.

– Очень хорошо, – гость достал из курточки красную книжечку и протянул Николаю. – Младший лейтенант Рыбкин из милиции. Из второго отдела.

Савицкий и первого-то отдела не знал, но решил не делиться своими мыслями с младшим лейтенантом. Уж слишком серьезно тот выглядел.

– Где мы сможем с вами поговорить?

Николай посмотрел вокруг. Бабушка сидела в своем любимом кресле, читала.

– Где же, где же… Бабушка, где бы нам поговорить?

– В Валиной комнате, – подняла она глаза от книжки. – Только я посмотрю, убрано ли там. Ты же знаешь, Валентина редко прибирается, всегда опаздывает.

Она заглянула в соседнюю комнату, а потом махнула рукой. Дала добро.

– А вам, молодой человек, сколько лет?

– Можете с ним говорить обо всем, – сказала Анастасия Михайловна, прислушивающаяся к разговору. – Он уже много чего повидал. И Блокаду, и детдом.

В комнате тетушки Валентины Никифоровны милиционер по-хозяйски сел сразу за маленький ломберный столик и достал из сумки тоненькую пачку листов, остро заточенный карандаш.

– Сейчас запишу все данные… Вы только не волнуйтесь. Это все формальности. Николай Александрович Савицкий. Так?

– Так.

– А где живет? По этому адресу?

– Да. Только еще не прописан. Все документы в исполкоме.

– Год рождения?

Николай назвал.

Младший лейтенант вздохнул, еще раз вздохнул и, словно, с разбега в воду кинулся:

– Несколько дней тому назад арестовали банду, которая «квартировала» в нашем районе…

Савицкий весь сжался. Почувствовал, что сейчас услышит что-то очень неприятное.

– А «коренной».., главарь, сбежал. Его зовут Мухин Вячеслав Семенович.

– Славка… Такой рыжий?

– Да. Вы его знаете?

– Мы же в одном детдоме жили. Мой верный друг. Пекарили вместе…

– Пекарили?

Николай махнул рукой и ничего не ответил.

– В его записной книжке, среди всей лабуды, нам встретилась запись:

«Дятел. Колян Савицкмй». Долго искали этого Коляна и вот – нашли. – Милиционер пристально посмотрел на Николая.

 

Савицкий молчал. В его голове проносились обрывочные видения, какие-то сценки, картинки. И во всех мелькал его друг Славка.

– Может, расскажете о Мухине поподробнее? О житье-бытье в детдоме?

– Да что ж тут рассказывать? – тихо сказал Николай.

– Ну чего вспомните … Детдом, да еще в таком дальнем селе… Мне все интересно.

Потому, что он сказал про «дальнее село», Савицкий понял, что милиции многое известно. Мент пришел подготовившись.

– В детдоме у меня были два лучших друга: Василий Розов, Чапай и Слава Мухин. Друзья, что надо! Верные! Еще Эльмар Вальгуто.. Ну это так. Серединка на половинку…

– А Чапай? Такая фамилия?

– Да нет! Прозвище. Это он сам себе придумал. Очень любит героя комдива. А с ним, с Василием, все в порядке?

– У нас вопросов к нему нет. Ну и дальше, о вашей жизни в детском доме ….

– Не очень-то хорошая у нас была там жизнь. Чего рассказывать?

– А мне все интересно. Особенно про Мухина.

И Савицкий рассказал младшему лейтенанту о своем житье бытье в селе Сиве.

Милиционер слушал внимательно, что-то записывал на листках бумаги. А когда Николай замолчал, спросил:

– Что же вы все про парней да парней. А девчонки в детдоме были?

– Были. – Николай тут же вспомнил про Карельскую, но решил, что о ней менту знать не обязательно. И про Мухина тоже.

Милиционер долго молчал. Никак не мог решить, расспрашивать ли дальше о Мухине. Почувствовал, замкнулся парень, не хочет говорить о своем друге.

– Ладно. Живите спокойно, – сказал он Николаю на прощание и подал руку. – Вы же в этой истории никак не замешаны!

А когда вышел в большую комнату, где Анастасия Михайловна продолжала читать книгу, наверное, Виктора Маргерита, то очень сердечно с ней распрощался. И даже хотел поцеловать руку. Но постеснялся.

– Какой вежливый милиционер, – сказала бабушка.

Сыщики Натку не нашли. Но во взорванной машине, в кармане у одного из обгоревших трупов, обнаружили пачку денег в профессиональной упаковке. Узнать, кому она принадлежала – не составляло большого труда. Так и вышли на Афиногенову Наталью Дмитриевну. На ее призрачный след…

На свете есть много такого, что и не снилось нашим мудрецам, – говорил один из героев Шекспира. Николай Савицкий за те три года, что провел в селе Сива в детском доме, прочитал много книжек. Библиотеки в детдоме не было, книги приносили друзья из местных. Но только не Шекспира. Наверное, знаменитого английского классика ни у кого не было.

Но произошло с Николаем именно то, о чем говорил Гамлет. Он ехал в автобусе – просто заплатил пятак, чтобы покататься по любимому городу. Думал много о чем, разглядывая в окно полупустого автобуса проплывающие мимо улицы. И узнавал многие красивые дома, узнавал начинающие зеленеть скверы. И тогда думал: а здесь я когда-то сидел с мамой на скамейке, а тут смотрел, как девчонки «пекут» куличи. И вдруг вспомнил о Шурочке Карельской. И стал думать о ней. А подняв голову, увидел, что Шурочка сидит перед ним и тоже разглядывает проплывающие мимо улицы…

Не очень-то веря в чудеса, Николай тем не менее сказал:

– Шурочка!

Она долго смотрела на него и, наконец, узнала.

– Боже мой, Боже мой! Коля Савицкий! Там, в детдоме я была так влюблена в него! Так влюблена!

– Ты, влюблена? Это я был влюблен! И никому не говорил.

– Я, я, я … По уши влюблена!

Так, вспоминая ушедшее время, они и сидели друг против друга, пока кондуктор не сказала строго:

– Молодые люди! Конечная. Хотите, чтобы я заперла вас в салоне? Это надолго.

Они не хотели.

Местность была совсем не знакомая: пустыри, заброшенные стройки. Решили не дожидаться автобуса и пойти пешком. Хотя бы несколько остановок. Пришлось спрашивать дорогу у прохожих.

– А помнишь, Таня Церус дала тебе почитать книжку «Котовский»?

– Помню. Очень хорошо помню – сказал Николай. – Мне эта книга понравилась.

– А почему ты на мою записку не ответил? Я в книжку вложила.

– Нет, Шурочка, никакой записки я не нашел!

– Танька… Я так и думала. Вот вредная сучка!

Заметив, что Николай нахмурился, Шурочка засмеялась:

– А ты все такой же? Пусенька?

Теперь засмеялся Савицкий:

– Да нет, я и сам могу ругнуться! Но ты такая красивая… Тебе не к лицу.

– Правда?

– Правда. – сказал Николай и покраснел, и подумал: «Ну, что я все краснею? Просто смешно.»

Я так завидовала Зойке …

– Какой Зойке?

– Ну той, с которой ты в детдом приехал. Твоей сестре.

Только тут до Николая дошло! Зойка – которую удочерила мама перед эвакуацией. Она жила за стенкой в их квартире на Десятой линии. И однажды мама забеспокоилась: из соседней квартиры уже несколько дней не доносилось ни звука. Взломали дверь. На кровати лежал труп матери, умершей от голода, а на диване – полуживая Зоя. Мама удочерила ее и сумела выходить, продавая на рынке картины и старинные книги, которыми была наполнена комната.

У Зоиной матери не было сил встать с кровати, а Зою она не отпускала из дома. Боялась, что ограбят.

– Ну, и чему же ты завидовала?

– Чему… Всему! Что ходила с тобой в баню. В женское отделение. Она говорила, что ты все время старался дотронуться до ее груди…

Николай засмеялся:

– Она мне не сестра! А ты всерьез думаешь, что я это самое… – Он постеснялся произнести слово «грудь». – Да и не было у нее ничего. Да я и не помню! – Он посмотрел на раскрасневшуюся Шурочку. И опять подумал: до чего хороша! Все такая же. И спросил, чтобы уйти от острой темы:

– А помнишь, к нам привезли малышей?

– Еще бы мне не помнить! Ведь меня назначили к ним кем-то вроде мамы.

Это Николай помнил хорошо. Шурочка Карельская тогда ходила по детскому дому очень важная и озабоченная.

– А я на всю жизнь запомнил такой случай: малыши шли в столовую в первую смену и мы толпились у дверей, ожидая, когда впустят нас. И спрашивали малышей:

– Ну, что там сегодня дают? И один карапуз остановился и важно ответил:

– Суп круп, картошка и водичка.

– Надо же! Мы потом его с собой на Чугайку брали. Такой забавный малыш.

Они дошли уже до кинотеатра «Гигант», высившегося вдали огромным осколком темного, тающего льда.

– А вот в том доме я снимаю комнату, – показала Шурочка на желтую пятиэтажку. – Но сегодня ко мне нельзя, хозяйка дома.

Савицкий и не думал о приглашении. Поэтому очень удивился.

– Я тебя еще провожу. И напишу телефон. Позвони завтра. Позвонишь?

– Обязательно!

Девушка рассказала, что работает на турбинном заводе имени Сталина, в Плановом отделе, учится в Механическом техникуме на вечернем отделении.

– Серость и скука! Парни почти все женатые, войну прошли. Таких, как я – раз, два, и обчелся.

Потом она вынула из кармана легкого серого пальто, маленькую записную книжечку и вырвала листок. У Николая имелся и свой блокнот, но он промолчал.

Карельская записала маленьким карандашиком номер и протянула листок Николаю.

– Не потеряй!

Они вышли на широкий проспект, Савицкий помнил, что он называется Кондратьевским. По нему уже ходили трамваи и носатые старые автобусы. Но дома по обе стороны проспекта казались серыми и пыльными. А длинная стена, за которой высились корпуса Металлического завода имени Сталина, наводила тоску.

– А ты помнишь как здесь, у «Гиганта» вешали немецких преступников?

Савицкий помнил. Он хорошо помнил день, когда это происходило. И помнил холодные ночи и прерывистый гул немецких бомбардировщиков над Ленинградом, и свист вражеских бомб, летящих на жилые дома. И считал, что фашисты за все должны ответить. Но смотреть, как их вешают, не хотел.

На вопрос девушки он не ответил, а она не стала переспрашивать.

На трамвайной остановке они расстались. Николаю показалось. что Шурочка ждала, что он ее поцелует. Но он не поцеловал. Только сказал, улыбнувшись:

– Обязательно позвоню.

 

* * *

То, что Николай приехал из деревни задумчивым и погрустневшим, не укрылось от внимания Анастасии Михайловны. Но она не стала ничего спрашивать у внука. Ждала, когда он сам расскажет. Но Николай молчал. По-прежнему уходил надолго бродить по городу. По набережным, по большим и красивым улицам, по улицам маленьким и узким. Заглядывал во дворы, подолгу сидел там на скамеечках. Если они там были. Он словно заново знакомился с городом.

«Вот если бы Натка была рядом…» – думал он и мечтал, что когда-нибудь пройдет по городу вместе с ней и будет показывать свои любимые уголки, заглядывать в окна и строить планы о своей будущей квартире. Но от Натки не было никаких вестей и Николай чувствовал: вот-вот он просто напросто разрыдается. А открыть душу было некому. Не было рядом друга, которому он мог бы довериться. Не было никого, кроме бабушки… И однажды, он все ей рассказал.

Анастасия Михайловна долго молчала. Савицкому показалось, что глаза у нее стали грустными и жалостливыми. И он забеспокоился.

– Знаешь, Коля, а ведь тот милиционер не все тебе сказал… – И никакой грусти и жалости у нее в глазах не было.

– Этот мент?

– Этот, как ты говоришь, мент. Ты был взволнован, растерян. Многого не заметил. А я спокойно сидела и прислушивалась к разговору.

– Да что он мог знать? Выложил все, что ему приказали. Только и всего. Да он же олух Царя Небесного, как ты говоришь.

Анастасия Михайловна улыбнулась, подивившись горячности внука.

– А этот Царь Небесный говорит: «…Сын Человеческий пришел не для того, чтобы ему служили, но для служения другим…»

– Как это бабушка ты все запоминаешь? – удивился Николай.

– Я же попадья, внучек.

– Ну, ладно…, – нахмурился Николай и опустил голову. – И чего же ты у этого мента нашла хорошего?

– Не обязательно что-то найти. Бывает же так – видишь одно, а чувствуешь другое…

– Нет, нет, бабушка! Если залезать в психологию, у них времени на работу не останется!

– Как сказать, как сказать…, – покачала головой Анастасия Михайловна. – Мне этот молодой человек показался умненьким. Увидел, как ты побледнел, узнав о Мухине, и, наверное, подумал: Еще одно дурное известие ты бы не выдержал. «Этот мент» не дурак. Пойди, поговори с ним.

– Ну, нет! Всегда тебя слушал, но не сегодня. Тебе хорошо, ты Натку не знала!

– Мне, Коля, всегда плохо, когда тебе плохо, – сказала Анастасия Михайловна с обидой.

Рассказал Николай бабушке и про свою встречу с Шурочкой Карельской.

– Ты хоть знаешь, почему у твоей знакомой такая фамилия?

– А почему? Я не задумывался.

– Наверное, ее нашли в Карелии. Подкидышем. К нам, когда-то приходил молодой человек, Дима Молдавский. Так он рассказывал, что его нашли в Молдавии. Так и окрестили.

– Наверное, – с сомнением согласился Николай. И тут же спросил:

– А о том, что она сказала про Таню Церус – сучка? Я как в холодную воду окунулся.

Анастасия Михайловна нахмурилась:

– Ты, Коля, уже большой. Сам со своими друзьями разбирайся.

«Неужели бабушка не понимает, что Натка для меня – настоящий друг? – думал Николай. – Уж если с детства сохранились теплые отношения, это что нибудь да значит! А милиционер, если что-то о ней знал, – обязательно бы сказал.»

Он никак не мог вспомнить фамилию длинного мента и потому сердился на себя. «Ведь такая простая фамилия! И не запомнил. Так разволновался? Слушал в пол уха?»

И не успокоился, пока не вспомнил. Рыбкин! Младший лейтенант Рыбкин. Так просто! Интересную выбрал профессию – ловить не рыбу, а преступников.

 

* * *

Встретился с милиционером Рыбкиным Савицкий очень скоро.

Пришло письмо от Шуры Рябовой, его двоюродной сестры. Она с тетушкой Татьяной вернулась домой. Но без папы, Петра Ивановича.

Немцы довезли их до Эстонии и там распределили по фольваркам, сельским мызам. А хозяева, эстонцы, заставляли работать с утра до ночи. У Петра Ивановича одна нога была короче другой… Но с этим они не считались. Похоронили его на эстонской земле, не дали даже поставить крест.

Ни про дом напротив, ни про Натку, Шура не писала.

Николай решил снова поехать в деревню. Анастасия Михайловна на этот раз не возражала.

Пейзаж до Сиверской мало изменился: огромное орудие так и стояло в Пулкове, ржавея под дождями, на горе громоздились развалины знаменитой обсерватории… Кое-где по дороге попадались начинавшие зарастать молодыми деревцами фундаменты сгоревших домов. Только в тех же стареньких вагонах отсутствовали полчища клопов. Зато еще не выветрился легкий запах дезинфекции, не то карболки, не то еще какой-то гадости.

Девять километров от Сиверской до Грязно пришлось топать пешком: автобусы еще не ходили. Когда Николай спросил про автобусы у одного из ожидавших поезд до Ленинграда мужчин, тот посмотрел на него, как на сумасшедшего и только пожал плечами.

На этот раз грозы не предвиделось. Небо было без облачка и только в Лужской стороне громоздились огромные белые облака, похожие на башни крема. А с аэродрома уже с завидной регулярностью взлетали в небо «ястребки». Тренировались

Савицкий вспомнил, что в первые дни войны за деревней в поле на Зарецкой стороне был построен ложный аэродром с фанерными самолетами. Но фашисты его ни разу не бомбили…

 

* * *

В доме у тетушки Тани был полный порядок. В ее части дома. На другой половине царила тишина, похоже, ее обитатели еще не вернулись.

А в русской печке что-то пекли, в кухне господствовал приятный аромат. Но вот свежих огурцов, разрезанных пополам и политых медом не было. А Николай и Шура так любили до войны баловаться этим лакомством.

И тетушка, и Шура очень изменились, как показалось Николаю, посуровели. До войны они были улыбчивыми хохотушками, смеялись по любому поводу. За надежной спиной Петра Ивановича они чувствовали себя счастливыми. А дом и огород были частью их жизни, а не обузой.

Теперь они не смеялись. Но природу ведь не победить. И, время от времени, они все-таки улыбались.

С улыбкой тетушка стала доставать пироги из русской печки. Причину этой улыбки Николай понял сразу же, как только пироги появились на свет. Один был с морошкой, такой любимой ягодой! Не с луком, не с селедкой, а с морошкой.

– Я уж не знаю, кто из вас кого отучил от лука и морковки, но моя Шурка в сладких пирогах души не чает! А тут и ты подгадал… Чудеса да и только!

Николай начал их расспрашивать о том, как жилось при немцах, но тетушка его оборвала:

– Давай-ка ты про маму да про блокаду расскажи!

– Расскажи… Да разве расскажешь обо всем? – Савицкий нахмурился. – А мне забыть хочется.

– Вот-вот… Забыть! А мамка твоя и Шуру хотела с собой забрать в Ленинград. Все говорила: не сегодня-завтра разобьют фашистов. А они как поперли!

– Да, уж, выжили бы мы или нет – бабушка надвое сказала. А мама-то в Молотове осталась. «Недостаток питания». Такой диагноз врачи штамповали А ведь у нее дезинтерия началась. А они – «недостаток питания»!

Татьяна Филипповна сидела молча, только горестно головой кивала.

Шура смотрела на Савицкого во все глаза и твердила со злостью:

– А папку-то, папку эти проклятые хозяйчики замучили. Фашисты! И не дали похоронить по-человечески, не дали даже креста поставить!

– Немцы что ли? – не понял Николай.

– Думаешь, среди местных фашистов не было? Как собак нерезаных!

– Да, Петро так и остался на чужбине, – сказала тетушка. Она всегда звала мужа Петро. Это Николай хорошо помнил. А еще помнил, как тетушка не дала мужу стать председателем колхоза.

– Только через мой труп! – кричала она. И легла на порог. Не пустила грязенских баб в дом. И Петро остался работать на водокачке Сельскохозяйственного техникума. Дома, где до революции находилось имение «Выра» Набоковых.

– Ну, давай, рассказывай! – потребовала Татьяна Филипповна. – Хочу знать, как моя сестра погибла.

И Савицкий собрался с духом и рассказал. И вспомнил еще как ходил за водой на Неву по Десятой линии…

Тетушка поняла его состояние и молчала. А сестра смотрела на Николая и молча плакала, слушая рассказ…

 

* * *

… В конце марта 1942 года я ходил за водой на Неву. А что делать? Водопровод не работал. Зимой мы просто растапливали снег. Мы жили на 10 Линии, в большом сером доме. В доме номер 25, в 26 квартире на пятом этаже. Уже потом, после войны, я узнал, что дом этот построен по проекту архитектора-художника Калиберды. В этом доме жило много немцев. Да и выглядел дом как типичный берлинский.

Погода в эти первые весенние дни стояла солнечная, радостная. Особенно радостно было от того, что сандружинницы убрали с улиц всех мертвецов, расчистили лестницы черных ходов.

До набережной Лейтенанта Шмидта, до спуска к Неве, где мерзли заложенные мешками с песком и зашитые досками Сфинксы «из древних Фив в Египте», я шел со многими остановками, силы-то за зиму «улетучились». Остановка, на углу 10 Линии и Большого проспекта, мне запомнилась лучше чем все остальные. Там, слева, росло огромное дерево с раскидистой кроной. Скорее всего, это был тополь.

«Вот бы попал в дерево немецкий снаряд, – мечтал я, – сколько бы было дров! Сколько щепок! Мы с мамой топили бы «буржуйку» целый год. В уличные часы на углу Девятой попал же снаряд! Всю начинку выбило, только стрелка болтается! А тут такое большое дерево!»

И я шел дальше.

Из Древних Фив в Египте… Мимо обшитых досками полульвов – полулюдей ледяная тропинка вела на невский лед. Здесь всегда стояла очередь женщин. В основном женщин. Лица их трудно было разглядеть, да у меня и в мыслях не было их разглядывать. Женщины всегда были замотаны платками и шалями так, что виднелись только глаза и носы. Цвет глаз было не разглядеть, а цветастых шалей я никогда не видел. Одна мысль владела мной: а вдруг вода закончится? Я понимал, что вода в Неве не может закончиться. Ну а вдруг?

Когда подходила очередь, я ложился на лед и опускал свое маленькое ведерко в голубую ледяную прорубь. Лед был очень толстый, прорубь, глубокая. Я всегда боялся: а вдруг веревка, которая была привязана к ведерку, оборвется?

Набрав воды, я отходил в сторону, а мое место занимал стоявший за мной человек. Я никогда не оборачивался, почему-то боялся. До сих пор не знаю, чего? Ведерко я ставил на снег, всегда старался найти место, где не было следов и несколько минут смотрел на чистейшую, мне казалось, голубую невскую воду. На душе было светло и радостно. Теперь-то уж я донесу ее к нам на шестой этаж! Став на колени я делал несколько глотков. Зубы сводило, но мне хотелось петь.

Я отправлялся в обратный путь.

А как мама радовалась этой воде! Как хвалила меня, как будто я совершил какой-то подвиг.

 

* * *

Но внезапно он почувствовал, что вот – вот потеряет сознание. Все, о чем он рассказывал тетушке, Николай вдруг пережил вновь. Невыносимое чувство, явившееся откуда то из глубины сознания лишило его сил. Повергло в панику. Воспоминания об этих холоде и голоде оказались сильнее, чем сам ледяной холод и лишающий способности думать голод.

И еще его охватило чувство безысходности: ведь он никогда больше не увидит маму, которая вместе с ним пережила этот ужас.

– Ну, вот… Такие дела, – сказал Николай, когда пришел в себя. – А больше и рассказывать нечего.

– Да уж, нечего… – сказала Татьяна Филипповна, глядя на племянника. – Нечего. А Паня еще хотела Шурку с собой забрать!

Она никак не могла не думать, о том, что ее дочери пришлось бы все это пережить.

 

* * *

Потом они пили чай из уютно шумевшего, каким-то чудом сохранившегося в годы оккупации самовара, и Савицкий вспоминал, как они пили так же чай предвоенным вечером. Солнце уже садилось и по улице гнали с поля коров. А Николай и Шура смотрели, какая корова пойдет первая: если красная, то завтра будет хорошая погода…

– А мы ведь в тот год собрали хороший урожай картошки, – задумчиво сказала тетушка. – Сто мешков с огорода. И спрятали потом хорошо. А кто-то из местных фрицам стукнул…

Брата Николая немец на Сиверской дороге на грузовике насмерть сбил. И уехал! Мы же для них не люди, а скот… Вот так-то, племянничек. У нас тут тоже не сладко было!

– Бабушку Машу похоронили у Иван-города, – сказала справившаяся со слезами Шура. – Когда нас в Эстонию гнали.

 

* * *

Савицкий переживал, что с кухни, где они сидели, наткиного дома не видно. А спросить стеснялся. Он все еще надеялся…

Он увидел ее дом только на следующий день. Спал он долго, в большой комнате, где спал до войны. И однажды проснувшись, услышал громкое шуршанье: по комнате расползлись наловленные за ночь Петром Ивановичем и папой раки. Рыбаки пошли спать на сеновал, а укрыть корзину с раками крапивой поленились. Корзину поставили под кровать… И вот они ползали по комнате, большие и страшные.

Николай раздвинул занавеску на окне и посмотрел на Наткин дом.

Все пустынно, безлюдно. Даже скворечники выглядели покинутыми.

– Может быть грачи давно улетели? – подумал Савицкий. – Пришла пора?

И тут он заметил, что в один из птичьих домиков прилетают какие-то пичуги. Не грачи. А в скворечник на старой яблоне не прилетает никто.

– Какая-нибудь сова высиживает птенцов? Так никто же ее не подкармливает? Так можно и с голоду подохнуть!

Николай не знал, что совы никогда не пользуются скворечниками. Да он и вообще мало чего знал о птичьих привычках.

В доме было тихо. Тетушка и Шура, наверное, работали в огороде: собирали пупырчатые огурцы или «подрывали» картошку к обеду.

Хорошо было лежать в теплой постели, никуда не спешить и смотреть, как разные пичуги суетятся в саду напротив. В скворечник на яблоне ни одна птица не прилетала… О сове Николай уже не думал. Слишком маленьким был лаз в этот птичий домик.

Весь Наташин дом он осмотрел, осмотрел придирчиво, залезая во все укромные места. Всюду, где можно было устроить тайник. Он сокрушался, что не спросил у Натки, стояли ли постоем в доме немцы.

Николай быстро оделся. Попытка не пытка… Он осторожно вышел из дома, постарался не хлопнуть дверью. Переходя дорогу, посмотрел по сторонам: нет ли поблизости людей? Всюду было пусто, безлюдно.

Савицкий открыл калитку, не забыл ее закрыть на проволочное кольцо. И залез на яблоню. За прошедшие годы крона старого дерева сильно разрослась и скворечник с земли не было видно.

Волнуясь, он с трудом засунул руку в деревянный домик и нащупал под соломинками, птичьим пухом, сухим пометом, сверток, плотно упакованный в какую-то материю, скорей всего в брезент. Прощупав его, Савицкий понял: это пистолет.

Он не стал его вынимать – тетушка Татьяна Филипповна ведь тоже из семейства Антоновых! Не ровен час, пистолет может постигнуть судьба «шмайссера».

«Впереди целая ночь! – подумал Николай. – Наконец-то у меня будет, как говорит Муха, волына».

Ночью он почти не спал, все думал, куда бы спрятать оружие? И вдруг ему ясно представилась фотография дяди Миши в красивой рамке на шатком письменном столике. Сейчас дядя Миша, с которым ему ни разу не довелось встретиться, лежал на Смоленском кладбище. Николай там бывал вместе с бабушкой.

«Лучшего места не найти», – подумал он.

 

* * *

Рыбкин не очень-то понимал, зачем его послали в деревню Грязно еще раз проверить дом Афиногеновой. Он приехал на Сиверскую с первым поездом, заглянул в Отделение милиции, надеясь разжиться транспортом. Но там был только дежурный и никакого транспорта, кроме велосипеда.

Но Рыбкину повезло: попутный грузовик вез в Даймище цемент для ремонта клуба, бывшего поместья писателя Рылеева. И через пятнадцать минут он был уже в Грязно.

Какая-то сонная женщина, на вопрос, а где здесь дом Афиногеновой, махнула рукой на ладненький домик и пошла куда-то по мощеной крупными булыжниками дороге.

«Наверное, доярка, – подумал Рыбкин. – Пошла к своим коровушкам…» Позже, он узнал, что в деревне ни одной коровы нет.

Лейтенант осторожно, не хотелось нарушать стоящую в деревне тишину, отпер дверь и вошел в дом. Застойный запах плесени и духота стояли в комнатах. Но никакого беспорядка. Казалось, что кто-то очень тщательно здесь убрался. Рыбкин тут же представил свою комнату. И улыбнулся – в ней мог жить только очень занятый человек или неряха. Он открыл дверцы большого фанерного шкафа: и там полный порядок. Стопки постиранного белья, пестрые кофточки на плечиках…

Рыбкин отметил это, на будущее. И отправился дальше. Заглянул в большой пустоватый двор. Здесь явно не хватало живности: коровы или козы, кур, уток… Пусто, пусто, пусто… Пустота настораживала, давила на психику. «Такие приличные дома не должны пустовать, – думал он – Столько людей не имеют крыши над головой, а тут…»

Лейтенант вышел в огород. Утреннее солнце, очень яркое, но еще холодное, заливало все окрестности. И не вспаханный огород.

– А вы что здесь делаете? – услышал Рыбкин знакомый звонкий голос. И оглянулся. Перед ним стоял Савицкий. Повзрослевший, казалось даже подросший, спокойный и внимательный.

«Так ведь я совсем недавно его видел! – подумал Рыбкин. – Так изменился! И за короткий срок! »

– Как же ты вырос! Теперь даже и не знаю, как к тебе обращаться! На «ты» или на «вы»?

– Вот так проблема! – засмеялся Николай. И лейтенант понял – все по-прежнему.

– Совсем недавно мы с тобой встречались, и на тебе…

– А вас каким ветром сюда занесло, товарищ младший лейтенант?

– Уже лейтенант!

– Поздравляю!

«Говорить или не говорить?»

Рыбкин никак не мог решиться. А если у парня в душе и без того смятенье? Ведь это такое тонкое дело. Можно надолго травмировать… Или молодой – так выдержит?» А еще он помнил, что Савицкий не стал ему рассказывать про Мухина и промолчал о Наталье Афиногеновой. Что-то он теперь скажет?

Замешательство милиционера не ускользнуло от Савицкого.

– Не стесняйтесь. Говорите все…

Они решили поговорить подальше от Наткиного дома. Молча пошли по замощенной крупными булыжниками дороге к Оредежи. Дорога ныряла в реку и пришлось двигаться гуськом по тропинке вдоль берега.

Савицкий, выбрав место, где трава была погуще, сел на берегу. Показал милиционеру место рядом. Рыбкин молчал, ожидая, когда заговорит юноша.

– Вас как зовут, товарищ лейтенант?

– Велимир. Велимир Павлович. А фамилию ты знаешь.

– Никогда не слышал таких имен. Вы еврей?

– Да нет… Русский. Имя странное? Так оно старорусское. Означает – большой.

– Ну, прямо в точку! Вы такой большой!

– Длинный, – поправил Рыбкин. – А ты евреев не любишь?

Савицкий долго молчал и Велимир уже подумал: сейчас начнет вспоминать Наталью Дмитриевну. Но, похоже, Николай обдумывал, как ответит на его вопрос

– Не евреев. Одного еврея, Соломона. Когда нас привезли в детский дом из Молотова, старожилы спрятали в моем матрасе украденную картошку. Боялись проверки. А кто же будет проверять матрас новичка? А Соломон проверил. Это у нас такой завхоз был. Соломон Маркович. Фамилию забыл. Его жена, Эсфирь Марковна, заведовала продовольственным складом, а сестра – тоже какая-то Марковна, числилась ночной дежурной.

– Ну, и?

– Ну, и огрел меня Соломон по спине кадушкой. Я неделю на том матрасе провалялся.

– А Мухин имел отношение к украденной картошке?

– Это вы зря, Мухин бы такую подлянку не устроил бы. Он хороший товарищ. Картошку подложили два брата Богданы и Покрижичинский. А Мухин в ту ночь у Викторины в кабинете сидел. Она разбушевалась, что он математику прогулял. Пекарил. А провинившихся она всегда сажала в свой кабинет. Как она говорила, подумать о жизни.

Лейтенант не очень-то понял Николая, но промолчал. Хотел узнать побольше про Мухина. Но Савицкий пропел неожиданно:

Топится, топится в огороде баня,

Женится, женится мой миленок Ваня…

И сказал, глядя на Велимира в упор:

– Вот такие пироги…

«Пироги то пироги, – подумал Рыбкин с неудовольствием. – Но он же пока ни слова не сказал о своей Натке! А я голову ломаю-думаю, как подступиться!»

Рыбкин никак не мог решить: сообщать Савицкому правду или утаить, что Наталья Дмитриевна была проституткой?

Он учился на вечернем отделении Юридического, но появлялся на лекциях редко. И занятия по психологии пропустил. И с трудом сдал зачет. А, к тому же, считал, что никакие лекции и никакие книжки не могут дать дельного совета как поступить на земле. В жизни, на практике. Никогда не смогут помочь.

Но еще раз взглянув на ладную фигуру повзрослевшего Савицкого, он, наконец, сказал:

– Наталья Дмитриевна погибла. И, как показали допросы членов банды, ваш друг Мухин был главным виновником ее гибели. Афиногенова, к сожалению, была женщиной не самой достойной профессии. Иногда хватает нескольких дней, чтобы сломалась судьба человека. Извините.

И рассказал о Наткиной смерти. Рассказал, что знал. А знал он очень мало.

Реакция Николая его разочаровала. У Рыбкина было тайное желание, в котором он старался даже себе не признаваться, уязвить этого парня – ты думал, он твой лучший друг, защищал, а он….

Савицкий смолчал. Ему стоило больших усилий сдержать слезы.

 

* * *

Водитель «Победы», молодая женщина, никогда не брала попутчиков, боялась. Но тут, что-то ее остановило… Спроси –  она бы не могла объяснить.

Женщину звали Светлана Михайловна. Муж, крупный чиновник из Ленинградской администрации, называл ее Светиком. А мысленно добавлял: «Светик, да не греет.» Он уже давно охладел к своей половине. Так же, как и она.

«Голосовала» на обочине тоже женщина. Вид у нее был жалким. Растрепанные длинные волосы непонятного цвета, одежда, набухшая от воды. Бледное до синевы лицо… Болотная нечисть, да и только. И, в добавок, .одна нога без туфли.

– Господи! – прошептала Светлана Михайловна. – Да как же вас угораздило?

Первое, о чем она подумала – женщина пьяна. Но спиртным совсем не пахло.

Только глаза были живыми, большие и безумные.

Она с трудом поднесла ладонь к горлу, показала, что не может говорить. «Подвезу до Луги и сдам в милицию. Пускай там разбираются, – подумала Светлана Михайловна, с жалостью глядя на голосовавшую. И тут же спохватилась: «Да она же мокрая, как цуцик! Простудится! Если уже не простудилась. А до Луги еще ехать и ехать.»

Она открыла заднюю дверцу, усадила женщину на сиденье.

– Подождите. Подождите, я быстро. Надо же вас переодеть! – Потом, секунду помедлив, бросилась к багажнику и открыла. Постояла над ним, вспоминая в каком из множества баулов и чемоданов подходящая одежда. С шерстяной кофтой и плотной юбкой, с нижним бельем и даже красивыми туфлями Светлана Михайловна вернулась. И быстро начала раздевать. И тут только заметила синюю полосу на шее. «Ее душили, душили! Все не так просто! Почему?» Продолжая снимать набухшую одежду, она отметила, что у пострадавшей прекрасная фигура. Но шрам? Какой бездушный человек это сделал? И хотел утопить?

Она сложила снятую одежду рядом с машиной и взялась за туфли. Подумала, подойдут ли? К счастью, они подошли. Похоже, у них совпал размер.

Женщина пристально смотрела на свою спасительницу и пыталась что-то сказать, но у нее ничего не получалось, только протяжный стон. А из глаз текли слезы…

Светлана Михайловна достала большой плед, закутала ее. И села за руль. Но проехав метров сто, сдала «Победу» назад и положила мокрую одежду на коврик переднего сидения. Потом, невзирая на мокрую траву, перешла канаву. Поискала в траве и в кустах. Нашла грязную простыню. Положила ее в кучу мокрой одежды. И только тогда нажала на акселератор. С удовлетворением подумала: теперь никто ничего не найдет. Даже если вздумает искать…

Мимо Луги она проехала не сбавляя скорость, благо, время было раннее. Про милицию подумала: «Вот, уж там-то, в деревне Пруд, затерянной в сосновых лесах ни бандиты, ни милиционеры ее не найдут. Это точно. Да никогда в жизни!» А в том, что во всей этой странной истории имеется криминальный подтекст, Светлана Михайловна не сомневалась. Она все-таки была юристом, хоть и без практики. По образованию…

Дом ее, перестроенный из обычной деревенской пятистенки был в полном порядке. Сквозь оконные стекла виднелись никем не потревоженные шторы. Светлана Михайловна никогда не пользовалась жалюзи. Считала, что они только наведут воров на вредные мысли.

После осмотра, она открыла двери в дом и оглянулась на машину.

«А если эта девушка без сознания? Как я доведу ее до дома?»

Но необычная «гостья» сидела с открытыми глазами, из которых продолжали течь слезы.

– Потихоньку, потихоньку двинемся в дом, – сказала Светлана Михайловна, – На кровати вам будет удобно. И мы начнем лечится. Ладушки?

Девушка кивнула. Хозяйка взяла ее под руку и почувствовала, какая она горячая. «Да она же как огонь, горит вся! А я забыла в Луге купить молока. Горячее молоко – первое лекарство. – Но тут вспомнила, что в бесчисленных саквояжах и баулах есть несколько бутылок «Можайского молока» и с облегчением вздохнула.

Потом она уложила девушку в постель, на которой сменила белье, и даже не подумала о грязных слипшихся волосах, высохших и превратившихся в колтун. Едва голова необычной «гостьи» коснулась подушки, она тут же отключилась. Мгновенно заснула или потеряла сознание? Светлана Михайловна стояла над ней и не знала, что делать. Потом приложила руку к ее пульсу, посчитала и, с облегчением вздохнув, пошла раздвигать шторы. Открыла форточки. Застойный воздух, накопившийся за несколько месяцев, постепенно улетучился.

«И что теперь? – подумала хозяйка. – А если она разболеется? Если воспаление легких?»

 

* * *

Начальник отделения, подполковник Седов протянул Велимиру лист бумаги. Бумага была помятая, залапанная, видать, побывала не в одних руках.

– Читай, – сказал Седов. – Очередная анонимка. Глухая…

Это означало, что надежда найти автора сомнительна. Как же он не любил эти анонимки! Но и без них обойтись было трудно.

Рыбкин повертел бумагу в руках, попытался разгладить. Но ничего не получилось. На листе были кое как наклеены вырезанные из газет буквы.

«На Варшавском шоссе недалеко от села Рождественно рано утром молодая женщина затаскивала в машину девушку в бессознательном состоянии наверное сбила и решила спрятать номер машины победа 31 40»

– Сильно не хочет показать свое личико товарищ автор, – прокомментировал анонимку Рыбкин. – И что мне с ней делать? Сами сказали – глухарь.

– Думай, Чапай, думай, – с веселой искоркой в серых глазах усмехнулся подполковник.

– Да я думаю, думаю…– невесело сказал Велимир и вдруг оживился:

– Послушайте, товарищ подполковник, да ведь это недалеко от того места, где машину взорвали!

– Молодец, лейтенант! Ты на верном пути…

– Попробую разыскать хозяйку «Победы». Чем черт не шутит.

– Когда Бог спит, – сказал Седов.

– Да ведь столько дней прошло…

– Три. Три дня! – Похоже, подполковник хорошо познакомился со всеми обстоятельствами происшествия на Варшавском шоссе.

– Бандиты ничего не упускают.

– И на старуху бывает проруха. – Седов любил при случае вспомнить какую-нибудь поговорку.

– Да, бывает и проруха. – поддакнул Велимир. Он хорошо усвоил другую поговорку: «Ты начальник, я дурак…»

– Свяжись с ГАИ. Я передал им номер, попросил отыскать машину и хозяйку. – Он посмотрел на большие настенные часы. – Уже три часа отстукало. Может, уже и нашли.

«Хорошо быть начальником, – подумал Рыбкин. – Дал указюльку, и все забегали.» Правда, он знал, что Начальник ГАИ не любит, когда чужие дают указания его сотрудникам. Сухой, жилистый он всегда «возникал» и доводил рядовой случай до скандала.

Но Велимир все равно хотел быть начальником. И надеялся, что когда-нибудь станет им.

***

Рыбкин быстро нашел нужный дом. Да и домов-то в деревне Пруд было: раз два и обчелся. В ГАИ он выяснил, что владелицу автомашины звали Светлана Михайловна Селиванова и поехала она в Пруд над чем-то работать. Что-то писать: не то статью, не то книгу. Велимира это не очень интересовало.

Дом Селивановой отличался от остальных тем, что перед ним был разбит большой сад с рядами кустов смородины вдоль забора и с большой клумбой засохших цветов. Не трудно было догадаться, что их очень давно не поливали.

«Да, хозяева тут аховские», – подумал лейтенант и постучал в дверь. Открывать не торопились, но Рыбкин чувствовал, что в доме кто-то есть. Да и едва уловимый дымок витал в воздухе.

Рыбкин постучал погромче.

Дверь чуточку приотворилась, на длину цепочки, и недовольный женский голос спросил:

– Вам кого?

– Светлану Михайловну. Моя фамилия Рыбкин, я из Ленинградской милиции. Всю ночь к вам на свидание ехал.

– И что? – недовольство из голоса никуда не делось.

– Ничего. Просто поговорить надо. Я вас надолго не задержу, – добавил он почти ласково. – Меня зовут Велимир Павлович.

Дверь не открывалась, но женщина произнесла задумчиво, словно что-то вспоминала:

– Велимир… Велимир… – И, наконец, сняла дверь с цепочки.

Перед Рыбкиным стояла приятная дама лет тридцати пяти, в поношенном брючном костюме и с большой тряпкой в руке.

– Вы не будете мутузить меня этой тряпкой? – спросил он.

– Если вы до сих пор не знаете, что такое казус белли, то буду. Надо же, двоечник меня отыскал! Надеюсь, не за тройкой приехали?

– Нет, Светлана Михайловна! И как же я сразу о вас не подумал? Тоже, сыщик называется!

– Проходите, – посторонилась Селиванова. – Я-то вас сразу узнала. – Она посмотрела вокруг и нашла место для своей тряпки – положила ее на табуретку. От внимания лейтенанта не укрылся ее быстрый взгляд на дверь в соседнюю комнату.

Хозяйка показала Рыбкину на красивый темный стул, наверное, дубовый. Велимир сел и сразу достал из потертого портфеля тонкую папочку.

«Пойду коротким путем, – решил он. – С юристом нечего темнить.»

Наверное, так же решила и Наташа. Она появилась в дверном проеме белая, как полотно, словно видение из загробного мира.

Ее бледность оттеняла еще и яркая, цветастая пижама, висящая на ней, как на вешалке. Только глаза ее горели словно угольки темной ночью.

– Девочка, моя! – ласково сказала Светлана Михайловна. – Тебе еще рано вставать! Лежать, лежать… – Она обняла Наташу за плечи и повела в соседнюю комнату. В ту, откуда девушка пришла. – А с милиционером я и одна справлюсь. Даже если он все «хвосты» сдал. Вот так, – было слышно, как хозяйка укладывает девушку в постель – тебе еще лежать и лежать, набираться сил.

Она вернулась в комнате, где сидел Рыбкин, прикрыла дверь.

– Буду поить вас чаем. Или вы с дороги хотите чего-то более основательного? Могу предложить чашку бульона или яичницу.

– Зачем же вы меня перед молодой девушкой хвостатым дурнем выставили, Светлана Михайловна? – спросил, улыбаясь, Рыбкин.

– Правда? А мне показалось, что я вас пощадила. Так что, будете есть? Бульон или яичницу?

– Что дадите.

– Значит, яичницу. Из пяти сойдет?

– Господи, да мне и из двух достаточно.

– Мойте руки. С дороги, все-таки. Полотенце я дам, – и она скрылась за другой дверью. Наверное, в кухне.

Велимир мыл руки над большой белой раковиной, из красивого хромированного крана текла очень холодная чистая вода.

—»В таком доме и я бы пожил, – думал Рыбкин и с тоской прикидывал, как будет выбираться из этой непростой ситуации.

Не прошло и пяти минут, как перед ним стояла тарелка с яичницей, в плетеной корзинке лежала горка его любимого серого хлеба. Еще не дотронувшись до него, он уже знал, что хлеб очень мягкий и вкусный.

– Вам бы заведовать нашей милицейской кухней! – ляпнул Рыбкин, не подумав.

– Господи, да минует меня чаша сия! – с металлом в голосе бросила Светлана Михайловна и скрылась в кухне.

Появилась она оттуда с большой чашкой дымящегося бульона. Села за стол и посмотрела на сыщика.

 

* * *

Велимир Павлович понимал, что попал в сложную ситуацию. И выхода из нее не видел. Селиванова отвезла его на станцию со смешным названием Опухлики, и он ожидал поезда откуда-то из Белоруссии, сидя на большой неудобной скамье. Асфальт, на котором стояла скамья, раскрошился и не было никаких признаков, что его собираются заменить. Перон зарастал жиденькой травкой и, судя по тому, что ее не вытоптали, пассажиров на станции бывало мало. Мало их было и в поезде, медленно подошедшем к станции.

Рыбкин удобно расположился в пустом вагоне и всю дорогу до Великих Лук бездумно смотрел на медленно проплывающие леса и многочисленные озера. Смотрел, но ничего не замечал. Думал, как ему выбраться из лабиринта в который попал.

Светлана Михайловна не дала ему расспросить Наташу. Даже не пустила в комнатуе, где та лежала.

– Ее нельзя беспокоить, – сказала она, как отрезала. – Женщины тоньше чувствуют. Еще рано. Вы можете навредить. Ну почему все мужчины такие бессердечные? Думаете только о работе, о делах. И никогда о человеке.

Судя по всему, мужчины ей крепко насолили.

Велимир Павлович не устоял перед женщиной, перед симпатичной женщиной. И что теперь?

Ему бы следовало допросить Афиногенову, каким-то чудесным образом воскресшую из мертвых, обязательно допросить. А он… А он оставил ее на попечении мало знакомого человека. А вдруг его обманули? Вдруг эта дама – ну и что же, что преподаватель Университета, юрист – все-таки сбила девушку и теперь выхаживает ее? Ведь он даже не поговорил с Наташей! Селиванова ее увела. По сути, спрятала… Что скажет подполковник, когда он доложит ему о своей поездке в Бор?

Рыбкина одолевали невеселые мысли. Ему казалось, что он провалил задание.

 

* * *

А в Ленинграде, в отделении подполковника Седова, события, связанные с анонимкой, постепенно прояснялись. Сыщики выяснили, что «Победа» с номером 31-40 принадлежит жене крупного чиновника городской администрации. Светлана Михайловна постоянно пользуется ею.

Седов набрался храбрости и позвонил боссу. Селиванову. А босс удивился и дал жене телеграмму. И пока Велимир Павлович ехал в поезде, уныло разглядывая проплывающие мимо леса и перелески, Светлана Михайловна съездила в Опухлики и позвонила мужу. И рассказала, как подобрала «голосующую» на шоссе девушку. И как вместо того, чтобы писать книгу, ее выхаживает.

И все разъяснилось.

 

* * *

– Агрипина Ивановна тебя дожидается, – сказала бабушка, когда Савицкий пришел из школы. Анастасия Михайловна пила чай с какой-то толстой теткой. Николай ее видел впервые.

– Это и есть ваш Николай? – сказала тетка, осмотрев его с ног до головы неприятными, бегающими глазами. – Нам с тобой, молодой человек, надо съездить в больницу.

Вихрь мыслей пронесся в голове Савицкого при этих словах: от неожиданно вспыхнувшей надежды до мрачного предчувствия.

– А что случилось?

Тетка поставила чашку на блюдце, помедлила, словно раздумывала, говорить ли всерьез с этим парнем, и сказала очень тихо, почти прошептала:

– Александра Гордеевна заболела. Очень серьезно заболела. И хочет вас видеть. Больница недалеко от Кондратьевского проспекта. А я хозяйка квартиры, где она проживает.

Шурочка Карельская, Александра Гордеевна, была такая же красивая, как всегда. Но тонкие черты ее лица еще более истончились. Николаю показалось даже, что кожа на лице Шурочки стала просвечивать и видно как кровь медленно течет по сосудам. А ведь с тех пор, как они случайно встретились в автобусе, прошло совсем мало времени. И вот она лежит в большой неуютной палате, на железной голубой койке, а все остальные больные внимательно ловят каждое сказанное им слово. Савицкому почудилось, что они молча осуждают его за то, что он не позвонил Шурочке, не разыскал, не уберег от внезапной болезни. Он пытался найти причины того, что не попытался снова встретиться, но не находил. Он был во всем виноват, только он.

А девушка смотрела на него влюбленными глазами и шептала:

– Коля, какой ты молодец, что сразу пришел. Значит, ты говорил мне правду…

– Правду, не сомневайся. Тебе надо было прислать эту тетку сразу же… Как только почувствовала недомогание. А теперь ты пойдешь на поправку. Я буду приносить тебе хорошую еду. Бабушка будет печь для тебя пирожки. Знаешь, как хорошо она печет?

Шурочка только улыбалась и глаза ее светились.

Каждый день он приезжал к Шурочке, привозил напеченные бабушкой пирожки. То с мясом, то с капустой. Особенно нравились Шурочке пирожки с яблоками. И она получала их постоянно. Радовалась, разглядывая коричневую корочку, съедала пирожок с удовольствием. А потом говорила, что когда выздоровеет, Николай обязательно познакомит ее со своей бабушкой. И она попросит ее научить печь такие вкусные пирожки. А когда Савицкий уходил, раздавала принесенные Николаем гостинцы соседям по палате. Ее организм уже не принимал еду…

Она умерла через неделю. Казалось бы, пустяковое дело: ударилась ногой о ступеньку на лестнице… Но саркома развивается стремительно.

* * *

«Что же, так и будет жизнь хлестать меня со всех сторон?» – с горечью думал он, шагая по пустынным набережным Невы. Ему не хотелось никого видеть, только он и его мрачные мысли. А ведь он был еще мальчишкой…

Однажды, во время вечерней прогулки по набережным, Савицкий, задумавшись, столкнулся с пожилой женщиной.

– Извините, задумался, – сказал он и хотел пройти дальше. Но женщина загородила ему дорогу.

– Молодой человек, у вас не найдется папироски?

Только тут он рассмотрел женщину. Потрепанное, давно неглаженое коричневое платье с затертыми пятнами. Бледное испитое лицо, белесые, «выгоревшие» глаза… И новая, тоже коричневая, соломенная шляпка.

«Наверное, блокадница, – подумал Николай. – Всех родных потеряла. А теперь пьет от тоски».

– Я не курю.

– Очень жаль. Может у вас есть несколько монеток?

– Три копейки на трамвай.

– А на каком вы собираетесь поехать?

Савицкий рассердился. А ей-то какое дело? Но сдержался и ответил спокойно:

– На шестерке.

И зашагал дальше. К Дворцовому мосту.

– Так здесь шестерка не ходит! – крикнула она ему вдогонку.

По другому берегу Невы он собирался дойти до площади Труда и там сесть на шестерку. Но даме-то это зачем?

Он пошел по Дворцовому мосту – а может быть он назывался Республиканским? Уже? Или еще?

Легкий ветерок продувал его насквозь, залезал под старенькую гимнастерку, трепал густые волосы. Было такое ощущение, что свежий ветерок унесет все его горести.

Он подумал о встреченной даме, подумал без раздражения. «Ну и что же что спросила? На мне же не написано, что я не курю? И на моих курильщицах не написано». «Курильщицами» он называл своих тетушек Ольгу и Валентину.

Ольга курила только «Звездочку». И только фабрики Урицкого. «Звездочку» фабрики «Клары Цеткин» она не признавала.

– Тетя Оля, – говорил ей Савицкий – Да через несколько лет никто не будет знать, кто такая твоя Клара Цеткин. А я и сейчас не знаю.

– «Звездочка» с Урицкого более ароматная! – не соглашалась тетушка.

А Валентина Никифоровна курила «Беломорканал». Уж про него-то все были наслышаны.

Остальные тетушки не курили. Трудно было себе представить Ирину Филипповну с папиросой во рту! Это была бы уже не тетя Ириша.

Сколько же их у него! И все такие внимательные, ласковые. И все балуют его, с получки дают деньги на книги, к которым он не равнодушен. Вот только рождественская тетушка Настя, мамина сестра… Почему-то он побаивается ее. А почему?

Недавно тетушка Ириша сказала:

– У нас была еще одна сестра, Полина. Но той в Грязно не сиделось. Еще девчонкой, в семнадцатом, уехала в Питер. И сгинула! Никаких известий. А время смутное. Что хочешь, то и думай.

Николай думал. И даже пытался выяснить про таинственную тетушку Полину в Адресном бюро. Но там о ней никаких сведений не оказалось.

Внезапно ему подумалось: ну что он все о тетушках. А дядюшки-то у него есть?

Были. А теперь нет.

… Дядюшка Петр Иванович Рябов умер в Эстонии. От непосильного труда на эстонской мызе.

Муж рождественской тетушки Насти, Николай, умер, попив на покосе светлой, журчащей сырой воды из ручейка…

Дядю Колю, маминого родного брата сбил на машине немец в годы оккупации.

Муж тетушки Валентины, Симон Корнилов, ведущий инженер ГОМЗа, пропал во время Блокады. Второй ее муж, Артемий Васильевич умер после войны от инсульта.

Папин брат, красавец дядя Миша, совсем молодым умер от туберкулеза.

Папа – на операционном столе в тридцать девятом…

И только дядя Федор, муж тетушки Ириши, погиб, защищая Ленинград. В то время, когда началась блокада, они с мамой ходили по госпиталям и больницам, пытались найти дядю Федора. Но не нашли…

Николай помнил, как они с мамой шли через Литейный мост в Медицинскую Академию имени Кирова, проверить, нет ли там дяди Феди, и налетели немецкие бомбардировщики. И мама, положив его на асфальт, прикрыла своим телом. А Николай лежал и смотрел, как рядом с мостом вздымаются огромные столбы воды…

Ни одна бомба в мост не попала. Фашисты боялись наших ястребков. А когда боишься – дрожат руки. Какая уж тут точность.

Дядя Купа, Куприян, запивущий сапожник, муж Коки Мани, погиб, как герой, восстав против фашистов с топором. Ну и что же, что «под мухой»? В годы войны водка была «стратегическим продуктом», ее выдавали по сто грамм перед боем.

А папа его любимой Натки, дядя Дима, погиб на Финской. Но успел получить наградное оружие. Пистолет ТТ. Натка обещала подарить его Николаю, но не нашла. А он уже уходил в Лампово.

Савицкий никогда не выстраивал перед собой цепочку смертей своих дядюшек. И теперь ужаснулся. Впал в ступор.

У всех мужчин была одна судьба… Не судьба, судьбина. Ни один не остался в живых! Неужели и его это ждет?

В завихрениях молодости у него никогда не хватало времени на то, что бы остановиться и подумать. И вот подумал. И ужаснулся. Ну что же, с этим придется жить. Жизнь – не праздник… Всего несколько лет прошло, а столько ударов! Смерть отца, блокада, детский дом и Чугайка, дымки костерков, на которых весной «пекарили»… Да, не праздник…

 

* * *

Гуляя по набережным, когда огромный диск бледнеющего солнца начинал прямо на глазах закатываться за горизонт, за зубчатую линию ленинградских крыш, Николай, неожиданно для себя, начал сочинять стихи. То ли бездонное Ленинградское небо на него так действовало, то ли неприкаянность, одиночество?

В детдомовские годы он, разозлившись, что любимого мерина «Антона» забили на «котлеты», написал:

 

На свете жил старик Антон

В конюшне при детдоме,

Служил он верно и, с лихвой,

Еврею Соломону…

А Соломон его предал…

 

Теперь он писал другие стихи:

 

Люблю я вечером пройтись по берегу Невы,

Когда неясные зажглись в тумане фонари,

Чтоб моросящий дождик шел белесой пеленой,

Над фонарями ореол и ты была со мной…

 

Но вот ее-то и не было рядом. И от того грустила душа.

«Ну что я разнюнился? – иногда думал Николай. – Бабушка говорит – уныние, – один из семи смертных грехов. Так в Библии сказано! Вокруг ведь столько хорошего, столько интересного! Кому нужно это уныние?»

И тогда появлялись стихи:

 

Как люблю я тонкий стан,

Дрожь испуганных грудей,

Чудодейственный стакан,

Быстрый танец сибоней.

 

О танце сибоней он мало чего знал. Да и был ли такой танец? А вот представляя себе «тонкий стан», он всегда вспоминал Натку.

 

* * *

Светлана Михайловна несколько раз подступалась к своей «гостье» с вопросом о том, что случилось? Но та лишь плакала и смотрела на нее начинающими оживать зеленоватыми глазами. Удалось выяснить только, что ее зовут Наташа.

Наконец, хозяйке надоели слезы. В конце концов, она же приехала в деревню писать книгу, а не выхаживать попавшую в непонятную катастрофу дамочку!

Когда очередная попытка «разговорить» Наташу закончилась слезами, Светлана Михайловна сказала:

– Когда-нибудь слезы течь перестанут. Но у меня нет времени ждать. Кончится лето и мне надо будет идти в Университет. А книга? Псу под хвост? Остановись! Не можешь ведь ты проплакать всю жизнь?

Удивительное дело. Окрик подействовал. Слезы перестали литься.

– Мне некуда идти, – прошептала девушка. И закусила губу. И стала такой смешной, что Светлана Михайловна улыбнулась:

– А разве я тебя гоню? Я лишь хочу знать, что случилось? И хочу, чтобы ты перестала рыдать.

– Уже перестала.

– Ну и ладушки. Теперь рассказывай. Я хочу все услышать от тебя, а не от этого двоечника.

– Какого двоечника?

– Приезжал тут один… Мильтон. Они думали, что это я тебя сбила и смылась. А тебя, покалеченную, прихватила с собой.

– Такой длинный мужчина?

– Знаешь, бывают в жизни совпадения. Этот тип, его зовут Велимир, пересдавал у меня уголовное право. Не знал, что такое казус белли. Юрист, называется! А как сыщик, лейтенант милиции, распутывает дело о твоей пропаже… И тут ты, собственной персоной! Жива живехонька.

Захотел тебя допросить, но я его шуганула. Ты еще плоха была. Наверное, начальство его по головке не погладит. Ну, ничего, обойдется.

Наталья долго молчала. По исхудавшему лицу можно было понять, что ее одолевают невеселые мысли. Светлана Михайловна не донимала вопросами, ждала, когда девушка заговорит сама. Придет время и выговорится. Не будет же держать камень на сердце? А что камень есть, в этом Светлана Михайловна не сомневалась: пережить такую ни с чем не сравнимую драму и не сломаться? А она не сломалась? Этого Селиванова не знала. Она даже не знала, сломалась ли бы она при таких обстоятельствах? В ее жизни бывали моменты, когда она стояла словно над бездной – еще шаг, и ей уже будет не выбраться из липкой трясины повседневности.

– Вы, наверное, только улыбнетесь, – сказала, наконец, девушка, – но меня спасла водка. Благодаря ей, хоть и с трудом, но я ворочаю языком.

– Водка? – Светлана Михайловна никак не ожидала такого оборота. – Водка? Обычная сорокоградусная?

Девушка кивнула.

– Да обычная сорокоградусная. Вы готовы слушать?

– Готова. Только… Наташа, у меня есть хорошее сухое вино. Грузинское. Или вы предпочитаете беленькую?

– Глаза бы мои на нее не смотрели!

– Вот и хорошо. А сухое вино вам полезно. Быстрее окрепнете. Когда вы помянули водку, мне так выпить захотелось! Да и боюсь я. Рассказ, наверное, будет страшноватым?

– Наверное…

Это было «Гурджаани». Светлана Михайловна налила вино в обычные тонкие стаканы, которые тут же запотели. Они молча выпили, глядя на сосновый лес, подступающий к огородам, на старую женщину с упрямой козой на веревке. Коза не желала идти, упиралась и женщина стегала её прутиком, чего-то приговаривая.

Наконец, Наташа отставила недопитый стакан в сторону и сказала:

– Нет, не могу! Расплачусь, – она посмотрела на Светлану Михайловну. – Пойду пройдусь. Можно?

– Не заблудись! – усмехнулась Селиванова. – И помни – у тебя только один начальник. Ты сама.

Она смотрела, как ее «невольная» гостья идет через сад и вспомнила о том, что прочитала у Плутарха: спиртное развязывает язык и делает человека отважней. «Пьяные рабы кажутся себе свободными». Но, оказывается, может быть и по-другому…

 

* * *

Наташа не заблудилась. Вернулась очень скоро. Сил на прогулку у нее не было.

– Не могу, – сказала она и, устроившись не маленький диванчик, вытерла вспотевшее лицо платком. – Ноги не идут. Сразу вспомнила, как тащилась по болоту.

Светлана Михайловна отложила в сторону пачку исписанных бисерным почерком листков и встала. Молча подошла к буфету, достала недопитую бутылку «Гурджаани».

– Наверное, еще не успело потеплеть. Допьем?

Наташа кивнула. А потом спросила:

– А мне можно?

– Нужно.

Они молча допили еще не успевшее разморозиться вино и Светлана Михайловна достала из подпола новую бутылку.

– В этой кодле был один парень, к которому я прильнула. А что было делать? Не то пойдешь по рукам. Могут и на хор поставить. Знаете, что это такое?

Селиванова кивнула.

– Смешной парень. Все дожидался своего часа. И платил за меня деньги. Как будто я заработала. На голове ни одного волосика… Вот. А в тот раз водкой нарезался по самые уши… И руки дрожали. Ни одного узла не смог туго завязать. А у них так не бывает. Понимаете?

– Понимаю.

– Наверное, из-за «беленькой» и не смог донести до самой топи. Я его узнала. Это он! Правда, он! – Наташа заплакала. А потом сказала, давясь слезами:

– Бог мне помог… И вы.

Они вдруг поднялись из за стола, подошли друг к другу, обнялись и заплакали.

 

* * *

Может быть, он и не признал бы в этом мужчине Славку Мухина. Но его шофер… Савицкий мог поклясться в том, что уже не раз их дорожки пересекались. Этот худосочный парень стоял рядом с Мухиным, когда они встретились в литерном гастрономе, потом этот мало приятный пацан пытался петь в вагоне поезда, когда Николай ехал на Сиверскую. И вот теперь…

Савицкий пригляделся к мужчине, вышедшему из автомобиля. Теперь уже не было никаких сомнений. Мухин. Перед ним был его бывший друг. Как он его ненавидел, как жалел, что когда-то его упустили оперативники! Он должен быть уничтожен!

Мухин часто снился Савицкому. И раз за разом он всаживал в него пули. Однажды, в поезде ему попалась забытая кем-то книжка без конца и начала. Затрепанные страницы… И на этих страницах очень четкие и понятные ему слова:

«Если я смогу его убить, я убью его с чистой совестью. Я убью его для того, чтобы доказать: нельзя убивать и не быть убитым в отместку».

Но какая-то Высшая сила хранила этого человека. И эта же сила дала Николаю в руки орудие казни, наградной пистолет ТТ Наткиного отца.

Судьба?

Мухин вошел в ресторан «Квисисана» на Невском. Три часа дня. Значит, это обед, значит, у Савицкого в запасе не меньше двух часов. Это же не столовая самообслуживания!

Николай нашел такси и поехал на Смоленское кладбище. Тайник был на могиле дяди Миши.

На кладбище стояла такая тишина, что шелест подсыхающих желтых листьев походил на треск разгорающегося костра. Аллеи выглядели навечно покинутыми.

Савицкому пришлось долго ждать. Мухин появился после пяти.

В открытую дверь из глубин ресторана доносилась приглушенная музыка. Фортепьянное трио Брамса.

Мухин был не один, а с молодой красивой женщиной. Он хотел пройти мимо, но Николай загородил ему дорогу. Женщина вскрикнула, поняв, что произойдет непоправимое.

– В чем дело? – сердито бросил Мухин. – Вы не даете мне пройти.

Савицкий выстрелил. И даже забыл, что хотел сказать.

Женщина упала в обморок, а Николай остался на месте. Ожидать милиционеров.

Вокруг собиралась толпа.

 

* * *

– Встать! Суд идет!– провозгласил секретарь суда. По залу, размером с обычный школьный класс, пронесся шелест, стук отодвигаемых стульев. Все встали. Взмахом руки судья посадила присутствующих.

Судье было около или чуть больше пятидесяти. Гладко зачесанные, черные, как крыло ворона волосы, уложенные на прямой пробор. Глаза бледно голубые или бесцветные, со скамьи подсудимых Савицкому было не разобрать. И нос длиннее, чем мог бы украсить женское лицо. Такой нос сам просился в судебные досье.

Но главное, что заставило Николая улыбнуться – имя. Алевтина! Алевтина Петровна Шурыгина. Старый друг Савицкого, Василий Розов, Чапай, говорил в таких случаях:

– Нет, не личит!

Судье это имя явно не личило. Савицкий с Розовым был согласен. И поэтому ему было смешно, когда он глядел на судью. Ему, вообще, было смешно сидеть в этом зале и чувствовать себя главной фигурой, подсудимым. Его совсем не заботило, сколько лет ему дадут. Ну, дадут и дадут! Главное-то не в этом. Он нажал на курок. Уничтожил врага, который когда-то был главным другом!

– Есть вопросы у обвинения? – спросила судья.

– Есть, – откликнулся прокурор, франтоватый мужчина средних лет, с большой лысиной на седой голове. – Мы просим отвести адвоката, Селиванову Светлану Михайловну. Она не является профессиональным адвокатом, а преподает уголовное право в Университете. Никаких поручений от Коллегии у нее нет.

– Еще отводы? – спросила Алевтина Петровна.

– Больше отводов нет. – Прокурор сел на место.

– Прошу секретаря суда зачитать документ из Коллегии адвокатов.

Поручительство из Коллегии давало право Селивановой Светлане Михайловне участвовать в судебном процессе и защищать Савицкого Николая Александровича.

– Вам понятен смысл документа? – спросила судья.

– Понятен, – недовольно пробурчал прокурор. – Нас вовремя не поставили в известность.

– Можете начинать.

Алевтина Петровна кивнула в сторону прокурора.

 

* * *

Наверное, прокурор, Виктор Григорьевич Смирнов. уже десятки раз выступал с обвинительными речами с трибуны этого маленького зала. Был уверен в себе и редко проигрывал. В том, что этот молодой убийца получит тот срок, который он, прокурор, запросит, у него не было никакого сомнения.

А Савицкий слушал его с затаенной улыбкой, как будто прокурор говорил не о нем, а о каком-то совсем другом человеке. Он бы улыбался и пошире, но Светлана Михайловна предупредила: никаких протестов, никаких улыбок!

Николаю казалось, что у него так легко на душе, потому что он отомстил за любимую женщину.

«Мне отмщение и аз воздам…» Библейская истина все время всплывала в его уме, была началом и концом всех его мыслей о событии, которое привело на эту скамью. Где-то он читал о сладком чувстве свершившейся мести…

Но, на самом деле, это была лишь часть проблемы… Он, наконец-то, стал свободным, стал Николаем Савицким. Не надо было ни с кем советоваться… «Спрошу-ка я у Мухи, а что скажет Славка, Мухин подскажет…»

Он будет принимать решения сам, он будет за них отвечать.

Слабая улыбка мелькнула на губах Николая.

Но прокурор даже эту еле заметную полуулыбку заметил.

– Я уже говорил о том, что убийство совершено с особым цинизмом. Он застрелил своего лучшего друга! И посмотрите на подсудимого – он улыбается!

Селиванова встала.

– Вы хотите что-то сказать? – судья посмотрела на Светлану Михайловну.

– Обвинение не имеет права затрагивать вопросы, которые не относятся к процессу. Может быть подсудимому просто нравится речь прокурора?

– Замечание принимается, – сказала судья – Товарищ прокурор, прошу вас быть ближе к теме.

Тот лишь пожал плечами.

 

* * *

Среди тех, кого он привлек как свидетелей обвинения, был и Велимир Рыбкин. На его погонах уже красовались три звездочки. Старший лейтенант! Дежурные слова обвинения в адрес убийцы… От показаний Рыбкина веяло служебной рутиной. В сторону Николая он старался не смотреть.

У Савицкого было большое желание ему подмигнуть. Но взгляд у старшего лейтенанта был уклончивый.

А Светлана Михайловна, похоже, действительно, никого не боялась. Она начала свою речь в защиту Савицкого с того, что обвинила прокурора в семи смертных грехах. И, прежде всего, в том, что он даже не попытался проанализировать состояние подсудимого в момент, когда тот нажимал на курок.

– Ведь Мухин послал на смерть любимую женщину подсудимого! Знал он или не знал, что эта женщина дорога Савицкому, не имеет значения. Послал. Вот, что важно.

– Я говорю что-нибудь смешное? – внезапно обратилась Селиванова к прокурору, который откровенно смеялся над ней.

– Виктор Григорьевич, – сказала судья, – Вы ведете себя легкомысленно!

– Я?

Но Алевтина Петровна взглянула на него так строго, что он увял.

– Обвинитель говорил о цинизме… Я тоже хочу вспомнить это слово. – Светлана Михайловна посмотрела на прокурора. – Можно назвать Савицкого циником? Можно. Мы живем в такое время, когда слова служат не для того, что бы выразить мысль, а для того, что бы ее скрыть. Я не вижу никакого цинизма в том, что Савицкий застрелил своего бывшего друга из наградного оружия отца женщины, за которую отомстил. Товарищ прокурор! В этом же не цинизм, а, если хотите, символ справедливости. Да, никому не позволено присваивать себе роль Высшего Судьи, это право имеет только Суд. А убийство отвратительно по своей сути. Но давайте заглянем поглубже. Заглянем себе в душу! Поищем ответ там…

 

Савицкий заметил, что один из заседателей, лысый бухгалтер Бузаев смотрит на своего товарища, словно говоря: вот, видишь, парень, все непросто! «Парень» этот, доктор права Владимир Максимович Хочинский лишь улыбнулся в ответ.

– Что вам? – увидев, что прокурор тянет руку, спросила Алевтина Петровна.

– Хочу сказать, что это просто лирика! – не поднимаясь, с места, буркнул прокурор.

– Прошу пригласить свидетеля Розова Василия Ивановича, – сказала Светлана Михайловна.

С недовольным лицом, Чапай занял свидетельское место. «Зря она его вытащила, – подумал Николай. – Васька может чего-нибудь отчубучить.»

Он и отчубучил.

На Розове был надет новый костюм, темно серый в полоску. И сидел костюм на нем совсем не мешковато, а как влитой. Как будто шили его в элитной мастерской. Галстука, правда, не было, но белая рубашка оттеняла его загорелое лицо.

«И где это он умудрился загореть? – подумал Савицкий. – По Сахаре путешествовал?» – Он был очень доволен внешним видом друга. – Ну, прямо денди лондонский». Николай даже пропустил вопрос, который задала Розову Светлана Михайловна.

Чапай нахмурился, помолчал минуту и сказал:

– У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил. И надпись написал…

И покинул свидетельское место.

В зале поднялся шум, раздались отдельные смешки. Кто-то негромко выкрикнул:

– Вот дает, пижон!

– Как это понимать? – взвился прокурор.

Розов даже не обернулся.

– Прошу соблюдать тишину! – недовольно сказала судья и оглядела разволновавшуюся публику. И увидела, как Василий Иванович покидает зал.

– Свидетель! Заседание нельзя покидать! Останьтесь! – крикнула Алевтина Петровна, но Розов не обратил внимания на ее предупреждение.

– И все у вас такие свидетели? – спросила судья у Селивановой.

– Только один. – Светлана Михайловна и сама была озадачена демаршем Чапая.

 

* * *

… А дальше все покатилось накатанным путем. Викторина и Верушка Дроздова всячески хвалили Савицкого, говорили, каким он был паинькой в детдоме. Селиванова где-то разыскала Таню Церус, которая так расписала Николая, что впору было приделывать крылышки.

«Интересно, предложит она меня в Политбюро или нет? – подумал Савицкий. – Хорошо бы!»

– А теперь я хочу пригласить свидетеля… свидетельницу, о которой говорила судье. – Светлана Михайловна взглянула в сторону прокурора, словно ожидала, что он заявит протест. Но прокурор молчал, уверенный в себе. – Эта свидетельница больна и врач разрешил ей присутствовать в зале не более двух часов. Я прошу Наталью Дмитриевну Афиногенову занять место свидетеля.

Зал замер. Прокурор поднял голову от картинок, которые рисовал в своем блокноте и уставился на Наташу. А Савицкий не отрывал от нее глаз и выглядел так, словно в зале вдруг разразилась гроза. Теперь-то он, наконец, понял, почему его защищает эта красивая тетка…

– Справку, подписанную главным врачом санатория «Голубые озера» Юрием Викторовичем Константиновым, я передала секретарю суда.

– Прошу задавать вопросы, – сказала судья.

Наталье Дмитриевне пришлось еще раз пережить трагические события…

Ее рассказ произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Многие женщины хлюпали носами.

Савицкий плакал…

Прокурор с недоверием качал головой. Он был в растерянности, Понимал, что следует прекратить судебное разбирательство из-за вновь открывшихся обстоятельств, но никак не мог вспомнить нужную статью закона. Такого с ним еще никогда не было, и он с досады хлопнул ладонью по столешнице.

– У вас вопрос? – спросила Алевтина Петровна.

Но Виктор Григорьевич только раздраженно махнул рукой.

 

* * *

Совещательная комната, куда удалился суд для вынесения приговора, была большой и неуютной. И, вдобавок, холодной. Даже в этот жаркий день, в ней было холодно. Словно для того, чтобы судья и заседатели в ней долго не задерживались. Приняли решение – и до свидания. Дайте позаседать и другим.

Когда все расселись за столы, похожие на те, за которыми сидят студенты в аудитории, судья сказала, окинув взглядом свое немногочисленное воинство:

– Ну, что? Вопрос ясный. Подсудимый свою вину признал… Жаль, что такая яркая речь адвоката пропала зря…

– Да нет, не зря. – сказал Хочинский. – Редкий образчик честного взгляда на жизнь.

– У вас есть сомнения, Владимир Максимыч? – удивилась судья. – Обвиняемый же признал вину!

– Да в этом никаких сомнений быть не может, – пожал плечами ученый.– Никаких сомнений. Убийство, знаете ли, это убийство, – он надолго замолчал.

Алевтина Петровна и Бузаев напряженно вглядывались в его лицо, словно, ждали, когда он, наконец, что-то скажет.

А Хочинский не торопился, зачем-то поднял, поставил на стол свой новенький, светлой кожи, портфель, но даже не открыл его.

Наконец, сказал:

– Мы его осудим и отправим в лагерь. С кем он там будет сидеть? С ворами, убийцами, с настоящими убийцами…

– А он, по-вашему, убийца не настоящий? – спросила Алевтина Петровна.

Но Хочинский на ее реплику не обратил внимания.

– Мы осудим одного хорошего человека, а через много лет получим плохого. Значит, общество потеряет сразу двоих… Вместо одного подонка, оно получит другого. Вот вы, Алевтина Петровна, уже много лет судья. Можете сказать, сколько людей, выйдя из лагеря, стали жить честной жизнью? Не превратились в рецидивистов?

– Мало, – ответила Алевтина Петровна.

– Очень мало, – сказал до сих пор молчавший Бузаев.

– Вот, – показал рукой на коллегу Владимир Максимович. – Алексей Алексеевич знает об этом всё, он долгие годы занимается деньгами, а деньги, знаете ли…

– Люди «уходили» в лагерь, а приходили, не к нам, нет, в жизнь, отпетыми мошенниками. Мы с профессором считаем, что наказание должно быть условным. – Бузаев посмотрел на Владимира Максимовича.

Тот кивнул.

– Я должна посоветоваться, – сказала судья. – С председателем Горсуда.

– Позвольте и нам быть формалистами, – усмехнулся Хочинский. – Никто не имеет права покидать эту комнату, пока не вынесен приговор.

 

Москва

Март, 2025 г.