Воскресенье, 14 июля, 2024

«Пирамида» Леонида Леонова в реалиях...

Творчество Леонида Леонова отличается философской направленностью, стремлением осмыслить кардинальные вопросы бытия. Писателя влечет вечная и нераскрытая тайна человека...

«ЧП» или «военное преступление»

....за открытым окном мерно лупит ПВО, уже второй эшелон защиты. В панорамное окно мне видно одно характерно-тёмное облачко, одно, не более. А что остальные? Выпрыгиваю на балкон...

Жёлтые абрикосы в заброшенных...

...Шёл штурм, повсюду гремело и сверкало, в их дом попало, часть дома завалило, часть горела. Женщина успела вытащить детей, но её мама осталась под завалами в подвале...

Суждено ли третье тысячелетие?

На стыке веков и тысячелетий всегда соблазнительно порассуждать о будущем. Именно соблазнительно, потому что Иисус Христос строго предупредил: "О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один"...

Небесный хворост

Рассказ Кима Балкова

Ц. Жимбиеву

Солнце было большое и круглое, занимало едва ли не половину неба. Во всяком случае, так показалось Цыденжапу, когда он поднял голову и посмотрел вверх. Ему сделалось не по себе, возникло чувство, что он окунулся в кипячёную воду. Чудно, однако, придёт же такое в голову! Кто ж мог вскипятить ту воду, небесную?.. «Должно быть, ближние духи сыграли со мной злую шутку, заставили невесть о чём думать. Они, конечно, больше некому. Верхние-то духи далеко от людских жилищ обитают. Да и не пакостливы, не суют свой нос в чужие дела. Правда, и в свои никого не пускают. Так и живут в небесных пространствах, между всевластным Буддой и людьми, ни от кого не зависимые и никому не подчиняемые».

Цыденжап не больно-то разбирался в духах, и потому очень скоро заставил себя не думать о них. Подул верховик, неся с собой мягкую прохладу дальних гор. «Слава Богам!..» — негромко сказал Цыденжап, чувствуя сухость во рту, которая на какое-то время сделалась не так болезненна и шершава, хотя и угнетала по-прежнему. Уже давно ему хотелось пить, но в бурдюке не осталось ни капли воды, а окрест была только горячая в полуденных лучах июльского солнца степь, и ей, как подумал Цыденжап, было хорошо, потому что она не хотела пить. Если бы она хотела пить, она всем сущим в себе потянулась бы к серым тучкам, которые вдруг появились в ближнем небесном пространстве и тоже несли с собой прохладу. Их нельзя было не заметить, глаза сами, без подсказки со стороны, останавливались на набухших влагою тучках и норовили притянуть их к себе. И это иной раз удавалось. И тогда Цыденжап жадно глотал раскрытым ртом пахнувший сухой травяной мокретью воздух, а потом, видать, перенапрягши в себе, долго и задышливо кашлял.

Изредка над его головой кружил серебристо жёлтый коршун. Он, кажется, тоже хотел пить. А не то, почему бы всё вздёргивал клювом и норовил пронырнуть сквозь тучки? Но это не удавалось. Другой давно бы отчаялся, но только не степной коршун. Чуть помедлив, он снова расправлял крылья и старался исполнить-таки своё намерение. Но всё время что-то мешало, что-то, зависшее в неподвижном  воздухе, сухое и жёсткое, должно быть, порожденное зноем. Если час-другой назад ещё представлялась возможность укрыться от лютой жары в тени высокорослого ивняка, изредка пересекавшего степь, то теперь и этого нельзя было сделать, и малые деревца оказались насквозь пронизаны вертикально падающими на землю солнечными лучами. А скоро, когда тучки исчезли, невесть куда унесённые, а от верховика и следа не осталось, и сами сделались как лучи. Не прикоснуться к ним, не обжегшись. Об этом уже догадался не только Цыденжап, а и малые степные птахи, которые кружили над деревцами, старательно пытаясь оттесниться от горячего солнца. И, если человек, уже свыкшись с невозможностью обрести хотя бы слабую прохладу в тени ивовых деревцев, легко расставался с ними, то птахи не решались последовать его примеру, все ещё надеясь на что-то… Цыденжап догадывался, что удерживало их на месте, и, бывало, говорил с укором:

— Ну, чего вы, иль не видите, никто не спешит помочь нам, и даже те тени, что изредка кружат над землёй, живые, тянутся вовсе не к нам, а к своим сородичам. Их они нынче и разыскивают. И, надо думать, найдут, и тогда обретут новые силы, нужные для свободного продвижения по небу.

Цыденжап вроде бы кое-что знал про них, в какой-то момент  обратил внимание, что многие из теней что-то напоминают ему. Но что?.. Он не смог бы сказать этого, и не потому, что те были не чёрные и не белые даже, скорее, рыжие, невесть что обозначающие, но, может, и ничего не обозначающие, а живущие сами по себе, как если бы никому не принадлежали. И всё же он вспомнил, что видел их во сне. Тогда тени окружали его со всех сторон и делали всё, от них зависящее, чтобы он заплутал посреди голого пространства и вовремя не повернул в ту сторону, куда ему было надо. Вот и теперь, кажется, подталкиваемаемые чьей-то злой силой, они норовили заступить ему дорогу. Непонятно, зачем? Зачем?..

Цыденжап задумался, но ненадолго, чуть только помешкал возле ивы, поднявшейся выше своих сородичей, как если бы её устремлённость к солнцу была позвончей и крепче, чем у остальных деревцев, хотя это, наверное, было не так, и примешано тут что-то другое, о чём ни он, Цыденжап, ни кто-то ещё, нынче тоже бредущий степными тропами, и не догадывается даже. Много чего есть на земле, к чему тянется сердце, но что ни с какой стороны не поддаётся осознанию. Ну, разве можно проникнуть в смысл того, что нынче хотели бы сказать Цыденжапу тени, что пришли из его сна. Но почему он решил, что они пришли из его сна? Может, тут между небом и землёй они обитали уже давно, не страгиваясь с места, хотя однажды почему-то оказались в отдельном человеческом сне. Что-то же заставило их стронуться с места и ужаться, чтобы войти в его сознание? Но, может, ничего этого не было, и Цыденжап, по свойству своего характера привыкши принимать явленное со стороны за своё, собственное, ошибся и был унесён ветром чужих мыслей невесть к какому берегу и брошен там посреди глухого порушья.

Может, так, а может, и нет?.. Кто теперь скажет, а если и не скажет, то и слава за это Богам. Что больше ценится среди людей: то ли, что привнесено в сердце доброй рукой, или то, чему сделался сам причиною? Сказал бы: и то, и другое, — когда б знал, что это так. Но Цыденжап не знал, да и не тянулся познать. И не потому, что был ленив или ещё по какой причине, рождённой в нём, просто не привык загружать голову чуждыми ему мыслями, ища чего-то пребывающего вне его понимания. Ему вполне хватало того, с чем он имел дело постоянно, и его не тянуло расширить горизонты, наверное, ещё и потому, что он с малолетства, ведомый по жизни суровым отцом, привык обходиться малым и не старался оказаться вдали от того, к чему прикипело сердце. Впрочем, коль скоро и случалось нечто несвычное с его миропониманием и требующее какого-либо действа, он и тогда норовил не отягащать себя и уходил в тень, чтоб только не оказаться вовлечённым в чужую игру. Так, к примеру, он поступил, когда поменялось в жизни, и всё, что раньше принадлежало колхозу,  уже никому не принадлежало: хочешь — бери, что тебе надо, да поспешай, а то вон сосед-то  навострился, жаден стал до чужого добра, того и гляди, и тебя возьмёт  за глотку. Цыденжап понимал это, и мог бы сравняться с теми, кто не оробел. Мог бы, да не захотел, в душе что-то сработало, совестно стало и не только за свои намерения, которые так и не привели ни к чему, а и за тех, кто принялся распоряжаться на колхозном дворе. Бывало, сказывал про своё душевное состояние кому-либо из тех, кто в ту пору находился рядом с ним, не умея утаить и самого малого, и чаще слышал в ответ:

— Во дурной?.. Иль не видишь, жизнь за окошком другая, не та, не прежняя, а она, надо быть, колом засела в твоей башке, и уж ничем её оттуда не вышибишь?!

Смеялись над ним, «блаженным» кликали, а нередко и «совком». Он не понимал, отчего так-то? И было обидно, что вчерашние знакомцы, черпнувши от колхозного добра, не хотели принять его недоумение и гнали со двора. Но мало-помалу привык и к этому. И, когда один из них ввалился к нему в юрту и сказал:

— Я взял на себя отару овец. Ту, что пас твой отец. Помнится, ты помогал ему. Но теперь отца нет, ушёл за ближними духами.

Цыдженжап нахмурился: «Это почему за ближними-то?.. Может, и не туда вовсе. Может, он теперь с теми, дальними?» Но привычно промолчал, хотя не терпелось ответить. Сдержал себя. А тот меж тем сказал напористо:

— Я вот что предлагаю. Поживи на заимке с отарой. Тебе это не впервой. Чабаном станешь. А за за мной не пропадёт. Не обижу. Если, конечно, ты не будешь лодыря корчить. Договорились?

Цыденжапу сказать бы: «Нет, не договорились. Не нравится, что колхозную отару ты за свою держишь. Тоже мне, хозяин нашёлся!» Но он и тут промолчал. А потом, когда в улусе житьё сделалось и вовсе тягостное: все куда-то вдруг заспешили, начали косо смотреть на своего соседа, а то и вставлять ему палки в колёса, то-есть делать то, чего никогда прежде не делали, Цыденжапу стало и вовсе не по себе. А скоро всё так опостылело, что и сам себе был не рад, тогда и сказал жене:

— Съезжу на заимку, Посмотрю, как там?..

А на заимке вроде было как и прежде, и даже юрта, где раньше жил с отцом, оказалась никем не занята, как если бы дожидалась его. Всё ж через день-другой пришло понимание того, что и у этой юрты, и у других строений на заимке теперь новый хозяин, хваткий и бойкий. Он и тут расстарался. Шустёр!

Цыденжап долго ломал голову: «Как быть-то? Иль плюнуть на всё и уехать отсюда? Иль пойти в работники к шустряку?» То и перевесило, что подумал тогда: «Ну, не навсегда же же он тут воцарился. Придёт время и турнут его отсюда. Ну, не может быть, чтобы… Но почему не может? Ещё как, может! Вон в улусе-то крепко садятся те, что побогаче. Уж и ближние земли прибирают к рукам. Огораживают…»

Он переехал на заимку с женой, хотя та и возражала, правда, не то, чтоб жестко и упрямо, а как бы нехотя, через край. Детей у них  не было. Никто не держал за подол, потому, в конце концов, и согласилась, сказала легко:

— А и ладно. Делай, как знаешь.

Приняв отару, Цыденжап успокоился, уж старался не думать о том, как поломалась жизнь, и к чему этот слом приведёт?  Через месяц-другой он вроде бы окончательно одолел смуту, что вдруг да и накатывала на него, и уж старался не вспоминать о том, с чем столкнулся в улусе, отчего и уехал оттуда, и почувствовал себя вполне в своей тарелке. Проще сказать, сделался тем, кем всегда и был: тихим и спокойным, понимающим в деле, которое поручено. Плохо только, поручено не колхозным Правлением, распалось, а человеком, кого Цыденжап не уважал, думая про него, что тот только о своём кармане и печётся. «Но да чего уж теперь-то кулаками махать, надо было раньше соображать, а не прятаться от людей». Это он про себя, с укором даже, хотя что толку: ругай-не ругай, из своей шкуры не выпрыгнешь. Только и то верно, что время годя не сказал бы, что он из себя представляет и отчего ему не глянется то, что нынче вершится в степи. Хотя, если подумать, он не один такой… Кое-кто сказывал Цыденжапу, что и он вдруг оказался не у дел и уж не знает, к чему приложить руки. Но сказывал неуверенно, да и то лишь в те поры, когда рядом, кроме старого знакомого, никого не было. Что-то сломалось в людях, и нельзя сказать, что именно, хотя попервости и возникало  желание понять. Однако ж оказалось недолгим,  растаяло.

Цыденжап принял отару, и теперь у него не осталось времени предаваться разного рода размышлениям. Он ходил с отарой, как в доброе старое время, по тем местам, где трава была высока и где ручьи, пущай и малые, пересекали степь. Он знал эти места,  лазал тут ещё подпаском. Это знанье помогало справляться с отарой, хотя иной раз и непросто было. Лето в последние годы выпадало сухое, знойное, многие ручьи и вовсе высохли, овцам не хватало воды, и они делались неспокойные, чуть что, срывались с места, и непросто было остановить их, даже имея хорошего помощника. Старый пёс, который был тогда рядом с Цыденжапом, в конце концов, одолевал упрямство овец. Но как же трудно это давалось. Иной раз Цыденжап, и сам уже войдя в тот возраст, когда  лучшее осталось позади, а впереди, если ещё что-то и светило, то уж не с прежней страстью, и редко когда притягивало к себе и дарило надежду, жалел старого пса, старался лишний раз не страгивать его с места, говоря: «Я уж сам… А ты поваляйся на травке, отдохни маленько. Завтра опять погоним отару на дальнее пастбище, которое близ гор,  вблизи-то уж ничего не осталась, кроме сухой полыни. А воды и вовсе нету».

Пёс догадывался, что и хозяину приходилось несладко, и тоже норовил подсобить ему, чтоб не так муторно было идти голой выжженной степью. Только много ли он мог-то, разве что вовремя успевал заступить дорогу отаре, не давал ей разбежаться. Впрочем, и это было уже немало. И пёс вроде бы понимал это и, коль выпадал момент, мог лизнуть Цыденжапа в лицо, и делал это с превеликим удовольствием. За последнее время они так сдружились, что и не мыслили жизни друг без друга. И, если случалось хозяину приотстать, старый пёс останавливал отару и дожидался своего напарника. «Старость тянется к старости», — говорил Цыденжап, ласково поглядывая на пса и удивляясь, как сильно тот облысел. Бывший колхозный зоотехник, а он на днях побывал на заимке, сказал с лёгким недоумением в голосе:

— А и ты, Цыденжап, изрядно полысел. Сколько тебе лет-то? Небось шестой десяток уж завершил? То-то и оно… Вот и пёс твой  остарел и шерсть у него уже не та. И, надо думать, поредевши, не греет тело.

Странно, Цыденжап как-то не думал об этом, а не то почаще пускал бы пса в юрту, чтоб тот мог обогреться. Отчего же он такой бестолковый, о, Боги!.. Когда уж многое поменялось, и старого пса не стало возле него, приспела мысль о том, что не всегда был справедлив к нему, хотя, правду сказать, никогда и не обижал. Цыденжап зажмурился и будто наяву увидел то, что случилось  неделю назад. Пошёл тогда с отарой на дальнее пастбище. Всё было вроде бы ладно. Трава там выросла, пущай и невысокая, зато густая и сочная, овцы, отощав на худых ближних пастбищах, с удовольствием поедали её. Ладно и то, что ручьи в здешних местах, хотя и обмелели изрядно, всё ж оказались способны напоить отару. Тогда Цыденжап был страшно доволен, что привёл сюда отару, хотя и не советовали, говорили, что в тех местах нынче много волчьих стай развелось. Должно быть, спустились с Тункинского хребта. «Иль тебе одному управиться с ними?» — «А что, — отвечал. — Уморить отару с  голоду?  В ближней-то степи и малой травинки не осталось. Подчистую прибрано». — «Так-то оно так, — вздыхали. — Другое непонятно. Тебе-то чего стараться? Иль твоя отара, иль что-то перепадёт и в твой карман? Дождешься, однако!»

Те, кто не советовал идти на дальние пастбища, были правы, конечно. Риску и впрямь много, а у него на все случаи жизни — одно  дробовое ружьишко, и толку от него — разве что удастся попугать волков, сбить их с шага? Но и только-то! Всё ж Цыденжап надеялся, что ему повезёт. Не повезло. Это он понял ближе к вечеру, когда вместе со старым псом загонял отару за низкую тальниковую загородь, ставленную ещё его отцом. Вдруг густую к тому времени, устоявшуюся тишину разорвал жалобный волчий вой, а чуть погодя   разнобойное испуганное овечье блеянье.

Цыденжап сорвал с плеча ружьё, выстрелил разом из двух стволов, никуда не целясь, и быстро разжёг костёр: благо, тут же нашлись аргальные лепёхи и сухие черёмуховые ветки. На время всё стихло, а потом опять раздался пуще прежнего тоскливый волчий вой. Старый пёс глухо зарычал, когда чуть в стороне от костра замелькали длинные жёлтые огоньки. Те огоньки мало-помалу приближались к костру. Цыденжап снова выстрелил и пошел встречь волчьему вою. Скоро его обогнал старый пёс. Грозно рыча, он кинулся в ту сторону, где мелькали злобные огоньки. Не сказать, чтобы те сразу же распались, однако ж в их в движении случился сбой. Правда, сбой был   недолгим, но и этого хватило Цыденжапу, чтобы хотя бы немного придти в себя. Он почувствовал исходящее от волков зло, тягучее и длинное, и хотел бы помешать ему сеять смерть. Он не жалел зарядов, стрелял из обеих стволов, перебегая с места на место. Когда же патроны кончились, взял в руки толстую горящую ветку и пошёл к тальниковой загороди. Тут-то и увидел, что она была повалена, и овцы, прежде теснившиеся за нею, частью разбежались, а часть из них валялась на земле с перерезанным горлом. «О, боги!..» — только и смог сказать он. У него подкосились ноги, и он упал на влажную от крови землю и долго лежал, обняв её руками. Когда же очнулся и поднялся на ноги и сделал пару-другую шагов в ту сторону, откуда ещё раздавалось овечье блеяние, увидел старого пса.

Пёс недвижимо лежал на земле, придавив своим телом матёрого волка. Пёс был мёртв, у него оказалось разорвано горло, и трава вокруг покраснела. Цыденжап вздохнул, нагнулся, чтобы оттащить пса от зверя, и не смог. В глазах вдруг сделалось темно, какое-то время он ничего не видел, да и не слышал, кажется, тоже. Мёртвая тишина навалилась на него. И это было странно. Ведь минуту-другую назад всё выглядело по другому: и шумно, и грозно, казалось, маята, что расползлась по земле и придавила сущее, обрушилась на него, и он думал, грохот еще долго будет держаться в степи. Но случилось не так, как думал, неожиданно сделалось тихо и даже дрёмотно и ни к чему не влекуще, а в душе уже ничего не оставалось, что подталкивало бы к жизни, как-то разом всё опостылело. Наверное, поэтому он ещё долго лежал без движения, не было желания даже рукой пошевелить, а не то, чтоб оторвать голову от земли и посмотреть в ту сторону, где, вынырнув из-за дальних жёлтых сопок, загоралось утреннее солнце.

Солнце было тёплое и нежное, влекло к себе и слабого, утратившего последнюю надежду. Но только не Цыденжапа. Он не был слаб, хотя теперь уже не знал, как станет жить дальше. Да и стоит ли жить? Он, кажется, в какой-то момент спросил об этом у себя и не сумел ответить. А может, просто не захотел?.. Он вроде бы раздвоился: одна его половина ещё к чему-то тянулась,  не остудив в себе, а другая словно бы в насмешку над этой, первою, едва ли не с торжеством нашёптывала, что всё потеряно и не надо ломать голову над тем, как жить дальше, уж лучше разом со всем покончить и последовать за добрым старым псом, который до последнего времени оставался верен хозяину и не дрогнул перед смертью. Он жалел пса, а вместе гордился им, и, когда сделался способен встать на ноги, отыскал в закутье лопату, вырыл яму близ поваленной волками тальниковой загороди, завернул пса в старое, найденное в юрте верблюжье покрывало и закопал.  Долго сидел возле дурманяще пахнущего степными травами могильного холмика. Уж и солнце поднялось, и зной начал накапливаться на заимочном подворье, и привычно загудели шмели, перелетая с места на место, а он всё не мог решиться пройти за тальниковую загородь и посмотреть, что сталось с отарой. Когда же всё-таки решился, то и был поражён тем, что увидел. Он не нашёл ни одной живой овцы, и можно было подумать, что от отары ничего не осталось. Попервости он так и подумал, и вовсе сник. Однако ж что-то в нём же самом сказало, что этого не может быть, и какой бы ни была волчья стая, она не смогла бы управиться с отарой, в которой числилось не менее пятисот овец. Он не стал считать, сколько овец погибло: что толку, считай-не считай, мёртвых-то не подымешь. «Надо быть, разбежалась отара. Теперь бы собрать тех, кого волки не тронули». Подумав так, Цыденжап забросил за спину дробовое ружье и пошёл в степь.

Минула седмица, как он покинул юрту. Бывало, и посреди ночи пригонял овец, которых находил в степи. И, когда бы ни пришёл, жена ждала его и сказывала про новости, что доходили до заимки. От неё узнал, что тепершний хозяин отары гневается на него, грозится прогнать с заимочного подворья, коль скоро не соберёт овец. «Ну и ладно, — как-то уж очень спокойно отвечал Цыденжап. — Прогонит, уйдём. Чего нам терять-то?..»

Старая маленькая женщина с короткой жидкой косичкой, которая выбивалась из-под жёлтой косынки, в зелёном тэрлике, вяловато спадающем с худых плеч, принимала его слова спокойно, не спрашивала, куда они направят свои стопы, не в улус же… Сказывали, дом, где они прежде жили, заняли другие. «Хозяин привёз бедняков из городу, теперь те справно служат ему, неряшливые и грязные. Непонятно, где он их подобрал? На свалке, что ли?» Она ни о чём не спрашивала у мужа ещё и потому, что привыкла полагаться на волю Богов. «Как те решат, так и будет. И никто не в силах помешать им».

Цыденжап теперь уже медленно (покалывало в спине) шёл по степи, изредка останавливался, коль скоро натыкался на жёсткие и худые стебли ковыля-дэрисуна, случалось, раздвигал кусты горячими ладонями, наклонялся и осторожно, с непонятной для него робостью дотрагивался до убитой овцы, как если бы в нём жила надежда, что та жива ещё, и, надо быть, подымется с земли и затрусит… Впрочем, эта была не надежда, а что-то другое, может статься, глухое, спотыкающееся на ровном месте недоумение, которое крепко взяло его в плен и уж не отпускало. И, надо думать, ещё долго не отпустит. «О, Боги, что же происходит и отчего? Отчего сильный норовит отнять последнюю надежду у слабого, а нередко и его жизнь? Отчего никто не воспротивится этому и не установит справедливость?» Невесть почему он так подумал, ведь давно знал, что и сама справедливость, коль скоро где-то и существует, не способна к противодействию. Чаще слаба и беспомощна.

В бурдюке у Цыденжапа не было воды, а пить хотелось неимоверно. И он, чуть помедлив, пошёл в сторону кургана, который возвышался над степью. Знал, за тем курганом, в распадке, в прошлые леты накапливалась вода. Её было мало, не хватило бы, чтоб напоить отару в пятьсот голов, и Цыденжап редко заглядывал сюда. Но теперь у него не было выбора. И он неторопливо, подсобляя себе палкой, что оказалась нынче в руке, начал подниматься на вершину. Прошло, пожалуй, не меньше часа, прежде чем он оказался на взлобье кургана и опустился на большой замшелый камень. А потом глянул по сторонам, возникло чувство, что он поднялся не на вершину кургана,  куда в Белый месяц слетались верхние духи и пировали, отмечая новогодье, а в небо, туда, где солнечные лучи особенно горячи, не прикоснуться к ним руками, не обжегши их. Зато и на сердце сделалось вроде бы поспокойней, уж не так щемяще, и можно было подумать ещё о чём-то, кроме сгинувшей отары, и подивоваться на степь, огромную, неохватную. Дух захватывало от её бескрайности, однако ж это не утесняло в мыслях, они как бы обрели что-то в пространстве и были способны проникнуть и в дальние уголки и не почувствовать себя и там чужими.

Недолго Цыденжап пробыл на курганьем взлобье, однако ж успел сделать всё, что было надобно. Отыскал священное деревце, посаженное тут предками в ублажение верхних духов, повязал на белый, слегка потрескавшийся от жары, тонкий берёзовый стволик синюю ленту. Её дала жена и сказала, что сделать с нею, коль выпадет ему подняться на вершину кургана. А потом спустился вниз, туда, где в прежнее время было небольшое озерцо, питаемое подземными водами. Но озерца не оказалось там, где имел намеренье увидеть его, заместо озерца было белое солончаковое пятно. «Гуджиры, — подумал Цыденжап. — Уж и в эти места притянуло их. Надо быть, через год-другой сюда станут наведываться дикие козы и олени, и звери покрупнее, кому нельзя без соли. А что же теперь делать мне? Возвращаться на заимку? Но я уже столько вёрст отмахал, что едва ли хватит у меня сил дойти до родной юрты?» Тут-то и разглядел широкую зелёную луговину близ солончаков. Подошёл к ней, встал на колени. Земля была мягкая, сочилась грязью. «Вот и ладно», — едва ль не с облегчением сказал Цыденжап и, поудобней примостившись на вязком грунте, принялся отжимать воду из грязи и сливать её, пахнущую прелой гнилью, в бурдюк. А потом утолил жажду и, отшагав саженей двести от солончаков, опустился на горячую землю. Впрочем, теперь не такую горячую, как прежде, ближе к вечеру солнечные лучи подостыли, и голубая трава ая, обильно усеявшая эти места, дышала едва приметной прохладой.

Цыденжап почувствовал, как у него  закружилась голова. Это было привычно, всякий раз, стоило  поднести к лицу пучок голубой травы, он точно бы утрачивал что-то в себе, придавливала отчётливо сознаваемая им слабость в теле, когда и рукой неохота пошевелить. Но чуть погодя всё вставало на свои места, а в голове прояснивало, и то, что угнетало, отступало пущай и на малое время.

Цыденжап задремал и не заметил, в какую пору к нему подошел узкоглазый тёмнолицый незнакомец в старом жёлтом халате и в начищенных до тусклого блеска  ичигах. Он увидел его позже и был удивлён, а вместе растерян. Не знал, что это за человек? Нынче в степи кого только не встретишь! Иной раз казалось, будто вся она взята в полон теми, кто невесть по какой причине, но чаще не по собственной воле, а не то почему бы в глазах у бродячих людей стояла лютая тоска, сорвался с места и теперь бредёт по степи, и сам не ведая, куда и зачем?

— Ты кто? — спросил Цыденжап разом севшим голосом, с трудом приподнявшись на локтях.

— Тот, кому потребна истина, но кто пока пребывает на тропе к ней, — негромко ответил незнакомец и присел на корточки рядом с чабаном.

«Хуварак, должно быть, из ближнего Иволгинского дацана», — успокоенно подумал Цыденжап. Спросил:

— И куда ты идёшь?

—  Каждому ль ясен путь, по которому он идёт? — Вопросом на вопрос ответил хуварак. Вздохнул: — А уж что ожидает страждущего в окончании его, про то ведомо одному Небесному Учителю. — Помолчал, сказал: — А ты всё бродишь по степи? Тяжело небось? Сколько знаю, тут поблизости нет ни одной юрты. Некуда зайти, чтоб отдохнуть?

— Мне отдыхать нельзя, я ищу овец, — с неохотой ответил Цыленжап. — Тех, что разбежались, сорванные с места волчьей стаей.

— Я догадался об этом, когда увидел, как по степи безнадзорно бродят овцы? Вот недавно в полуверсте отсюда встретил их. И чуть подальше тож…

Цыденжап заметно оживился, предложил ищущему Истину бурдюк с водой, и тот не отказался. Чабан с удивлением поглядывал на незнакомца, которому, наверное, было чуть побольше лет, чем ему. Отчего-то подумал, что тот наслышан о нём, а не то зачем бы сказал: «А ты всё бродишь по степи?..» Чудно, однако. Уж точно, с незнакомцем Цыденжап прежде не встречался. Хотел бы спросить, как зовут его? Но что-то помешало, в горле вдруг выросла какая-то упорина, не управишься с нею, как ни старайся. В конце концов, он понял это и уж не предпринимал попыток узнать про незнакомца. Чуть погодя тот тихо сказал, поглядывая в ту сторону, куда укатывалось солнце:

— Ищут. Все чего-то ищут. Суетятся не в меру, забывая про собственную карму. Переживают, коль скоро что-то делается не так. А зачем?.. Иль способен людской разум перешагнуть через преграды, что выстроены небесной, но часто и земной силой на его пути? Если, конечно, человек не отыщет единственно возможный путь, ведущий к истине. Но приходят к нему не сразу и не все, да и то обычно в самом конце жизни, когда её остаётся меньше воробьиного скока. Что тогда способен сделать человек? Почти ничего. Разве только обратиться к близким и попросить их помнить о нём.

— И как же быть? — с лёгким недоумением спросил Цыденжап, еще не понимая, для чего ему это надо.

— А никак. Продолжать искать в себе. Выстраивать хотя бы то, что ещё рождается в душе, усмирять толкающее ко злу, лелеять благо дарующее, обращенное к небесному свету. Жить тем, что исходит от самого себя, не замутняя душу дурными желаниями.

— Разве это возможно?

— Отчего же нет? Я уже сказал, есть путь, ведущий к истине. Путь очищения человеческих устремлений от скверны. Оборотись к себе, загляни в свою душу как бы со стороны, и ты увидишь, сколь тягостно ей пребывать в земной, однажды приобретенной ею оболочке и сколь чиста она в жажде очиститься от того, что мешает ей быть равной самой себе.

— Разве это возможно в той жизни, что отпущена мне? Всем нам, подошедшим к черте?

— Учитель много лет назад, так много, что разум отказывается понимать это, сказал: «Да, возможно…» И сам пошёл впереди страждущих по пыльным дорогам древней Индии.

— Я слыхал об этом. И хотел бы…

Цыденжап не успел сказать о том, чего бы он хотел. Когда глянул туда, где только что сидел на корточках незнакомец в жёлтом одеянии, а потом обвёл взглядом всю ближнюю, приникшую к полусумраку вечернюю степь, никого не увидел и…растерялся. «Неужто померещилось, и никакого незнакомца рядом со мной не было, я сам придумал его, а потом поверил в свою придумку?» Но тут же и спросил у себя: «А если так, то и что же, иль хуже мне стало, чем было прежде? Да нет, пожалуй». В душе прояснивало, и смута, что жила на сердце и нагоняла тоску, вроде бы отступила. «Стало быть, у меня ещё есть время. Вот отдохну маленько и пойду дальше». И тут он увидел большую светлую тень, сходную с тенью человека, она поднялась высоко в небо и сияла. Он увидел её и сразу же поверил, что это тень того человека, кого он встретил в степи. Пожалуй, это был святой архат, по какой-то надобности сошедший на землю и теперь снова вознесённый ко святому Престолу Учителя. Как же приятно сознавать это! Значит, он, Цыденжап, не один посреди огромного мира и кому-то ещё надобен?.. Мало-помалу у него возникло чувство единения со всем тем, что было отпущено ему Высоким Небом. Нет, конечно, подобное чувство он испытывал и прежде, но не так остро и обнажённо.

Цыденжап стоял посреди уже затененной глубокими вечерними сумерками желтолицой степи и смотрел на голубой диск луны.

На сердце было слегка тревожаще, как если бы забродившее нынче в его душе слабо и каждую минуту может исчезнуть, и тогда опять ему станет одиноко и неуютно среди людей, и он, как и раньше, не будет знать, куда деть себя. Но что-то в нём же самом подсказывало, что так уже не будет, он теперь другой… И, когда он увидел огоньки, множество огоньков, плавающих по степи и с каждой минутой  приближающихся к нему, и догадался, что это волки, («Стало быть, они весь день шли за мной, а с наступлением сумерек осмелели?..») — ни один мускул не дрогнул в его лице. Он вскинул ружьё и выстрелил, а потом ещё раз, ещё… Движение огоньков на какое-то время прекратилось, они как бы застыли, сделались неподвижны. Но Цыденжап знал, это ненадолго. А и впрямь… В какой-то момент запнулся обо что-то и упал. И сразу же руки нащупали ломающийся под ним хворост. Целую горку живого хвороста. Был тот какого-то странного голубоватого цвета. «Откуда бы ему взяться в степи? Иль с неба упал? Получается, это небесный хворост?..»  И тут же спокойно подумал: «А почему бы и нет?» Чиркнул спичкой. Поднял высоко над головой пару-другую вспыхнувших бледно-синим огнём сухих веток и пошёл встречь волкам.

 

НЕЗНАКОМЫЕ СЛОВА:

Хуварак — ученик ламы (буддистского священника).

Ая(бурят.) — богородская трава.

Карма  — сумма добрых и злых дел человека.

Гуджиры — солонцы.

Архат — святой.

Тэрлик — верхняя одежда.

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Видит Бог — доплыву

Ганька Старцев, подлеморский рыбак, стоял рядом со мной и тихо говорил про нелады в своей жизни мягким певучим голосом и, случалось, поглядывал на меня с робостью...

Государственную границу переходить запрещается

«В 3 часа 30 минут Коробкова вызвал к телеграфному аппарату командующий округом и сообщил, что в эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Но категорически предупредил, что на провокации мы не должны поддаваться…»

Последний школьный звонок

В шестом классе по какой-то программе в осенние каникулы я ездил от школы под Тулу. Отправляли в поездку от каждого класса по три самых лучших ученика. Хотя четверть ещё не закончилась, и неизвестно было, какие выйдут оценки, но на классном собрании ребята проголосовали за меня...

Холодец из осетра

После шестидесяти жизнь приобретает иные смыслы и оттенки, по-другому воспринимаешь людей и события. То, что раньше интересовало, теперь оставляет равнодушным...