Среда, 17 июля, 2024

Жара за сорок…

Жара за сорок, марево солнца над степями. Ветерок только к вечеру, на красный закат, тогда листва в уцелевших посадках чуть колышется. Кому-то в этой жаре, получая солнечные удары, разгружать снаряды, кому-то рыть сухую землю под норку, кому-то мучиться в прифронтовых госпиталях...

Поэт мужества и трагизма

В 1986 году общество "Знание" выпускало книгу о современном литературном процессе, где публиковали и мою статью. В ней я написал, что выдающийся русский поэт Юрий Кузнецов осмысливает в стихах трагическое состояние мира...

БЛАЖЕН МУЖ ИЖЕ

…гули-гули… – звал на лугу на Радоницу сизарей Лёнька, рассыпая загребущими лапами, – руками их не назовешь, – с веялки остатки золотого силосного проса...

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

Мир идущему

Рассказ Кима Балкова

Старый поэт в полдень сошёл с поезда на крохотном полустанке. Увидел в саженях тридцати высокий дом с остроклювой крышей и с большими окнами, глядящими на все четыре стороны света, с белой трубой, устремлённой в небо и напоминающей толстую иглу, способную проткнуть почему-то помнившуюся скорбно дрожащей пространственную синеву неба. Он не сказал бы, что последовало бы, коль скоро так случилось бы. Он не хотел бы нынче об этом думать, но не получалось: мысли были  подвержены движению ветра, страгиваемы с места, кажется, с одной лишь целью, чтоб на дать им устояться. Мысли текли как бы независимо от него самого, тихие, ни к чему не обращённые, ни о чём конкретно не сказывающие. Впрочем, так ли?.. Наверное, всё-таки о чём-то и они говорили, хотя трудно было понять, о чём?.. Ну, да, конечно, о дальнем, вселяющим в душу смущение. Он часто обращался мыслью к тому, что ещё никем из людей не познано, хотя и ощущаемо многими. Только эти ощущения такие слабые и вялые, что и не поведаешь про них никому. Неудобно! Чего доброго, засмеют. Люди-то нынче чёрт-те какие. Скажешь кому-нибудь искренне: «Будь здоров, братишка!» А он глянет косо: «Тебе-то какое дело до моего здоровья?..» И пройдет мимо.

Он с минуту постоял на деревянном перрончике, ещё раз оглядел дом, где его нынче наверняка ждали. Но пошел не к нему, а спустился с берега по крутым каменистым ступенькам к Байкалу. Он вырос возле сибирского моря в маленькой деревушке и, по правде говоря, скучал без него. Нет. не то, чтобы в городе он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Как раз этого чувства не было. Он, и оказавшись посреди широких улиц и высоченных каменных строений, умел найти в душе те струны, которые роднили с жизнью. Он обращался к ним даже в те поры, когда ему было тоскливо. Они звенели в нём, стоило сесть за письменный стол и склониться над старой пишущей машинкой, а то и посреди улицы настигали его, и он останавливался и прислушивался к себе. И, коль скоро исходящее из души, было тихо и умиротворённо и склоняло к Божьему свету, у него радостно блестели глаза, и он мысленно говорил: « А и ладно. Стало быть, я ещё живу…»

Ему нынче исполнялось семьдесят лет, и, наверное, подобные мысли не могли быть в диковинку для человека, немало пожившего и осознавшего, что и он на земле не последний. Наверное, так. Не сказать, чтоб это нравилось. Через минуту-другую он обычно отторгался от произнесённых им же самим слов и хотел бы думать о чём-то другом. Это удавалось, хотя и не сразу. Но чаще мысли, однажды отпущенные на волю, не подчинялись ему. Теперь они жили как бы паралельно с ним и уже никуда не влекли, сделавшись едва обозначенными в пространстве. Но иногда казалось, что всё ближнее пространство заполнено ими, и ему не удастся пробиться сквозь них, ни хотя бы раздвинуть… Прежде, когда был помоложе, это воображалось не существенным. « Велика ль беда, что я запустил их в свет? Придёт время, и они оставят меня в покое». Много позже пришло понимание, что этого не случится. Он так и будет жить с ними до последнего своего дня, если даже они  поменяют своё первоначальное назначение.

Он отыскал на берегу чёрную угрюмоватую коряжину, измордованную шальными ветрами. Помешкав, сел на неё и, прищурив и без того узкие, синие щёлки глаз, стал наблюдать за тем, как волны неспешно, словно бы с неохотой накатывали на песчаную отмель, обильно заваленную павшими с ближних крутобоких скал матёрыми деревами. «Должно быть, совсем недавно тут яростно штормило, и дерева не удержались на крутоярье — подумал он. — Вон и кроны ещё зелены и взблескивают искряно жёлтой смолью».

В какой-то момент на гребне волны он заметил утиный выводок. По всему, тот должен был бы подгребать к берегу, однако ж почему-то всё больше удалялся от него. И это несмотря на то, что встречь выводку дул сильный южный ветер. Должно быть, приспел Култук?.. «А может, выводок испугался меня? Да с чего бы?.. И в прежние годы утки, вставшие на крыло на Байкале, не боялись соседства с людьми. Бывало, подгребали совсем близко к рыбачьим лодкам. Настырничали… Иной раз добивались своего: отплывали с чёрствой коркой хлеба в клювах».

«Нет, тут что-то другое», — мысленно сказал он. А и впрямь… Чуть погодя заметил в ближнем, студено блещущем небе большую серую птицу. Она, судя по всему, уже давно следовала за утиным выводком, хищно распутив чёрные злые когти. И, если ещё не пала на него смердяще, то уже изготовилась к этому. Это чувствовалось по тому, как был напряжённо упруг и разящ взмах больших крыльев.

Он, вдруг вскочив на ноги, какое-то время понаблюдал за нею, как если бы желая убедиться в недобрых намерениях серой птицы, а потом закричал неожиданно для себя звонко и  скуляще:

— Э-эй!..

Надеялся, хищная птица услышит и откажется от злого намеренья. Но та не обратила на него внимания, как если бы он был для неё пустое место. Не услышала и утица. Она, кажется, впервые спустила на воду своих птенцов и теперь зорко следила за ними. В случае надобности подсобляла приотставшим, подгоняла резким взмахом короткого крыла. Иной раз ныряла в воду, отыскивала там надобное, а потом запихивала птенцам в жадно разинутые жёлтые рты червячка ли, мягкую ли сочную травинку. И не смотрела в ту сторону, где кружила над морем большая птица.

— Эй ты, сгинь окаянная!.. — снова закричал он в надежде, что и утица услышит. И она услышала, засуетилась, встревоженная, наконец-то, увидев хищно скользящую по волнам, теперь уже сильно колеблемым, вздыбленным, длинную, проворную тень. Но было поздно. Серая птица недолго медлила, изловчась, тяжелым камнем пала на выводок.

Он закрыл глаза и почувствовал, как сильно забилось сердце. Он боялся посмотреть на то, что стало с утицей и её выводком. Силился поменять в себе, и не мог. Он так и не узнал, что же было дальше. Когда же, в конце концов, открыл глаза, не увидел ни большой птицы в черно и угрюмо зависшем над водной гладью небе, ни утицы с выводком в глухо гудящем море. И он подумал: «А может, ничего не было, и  мне только показалось, что было?..» Он подумал так, но не испытал облегчения. На сердце по-прежнему было тягостно и давяще. И он полез в карман куртки за таблетками, с  досадой бормоча под нос:

— Эк-ка, дожил!..

Волны подкатывали под Чёрный камень, на котором он теперь сидел.  Надо бы поменять место, чтоб не промочить ноги. Но ему не хотелось даже рукой пошевелить. Вдруг во всём теле ощутилась слабость, а в мыслях точно бы произошёл сбой: уж не сказывали о недавнем происшествии, болезненно легшем на сердце, а ничего другого не приходило в голову. Он ощутил себя не песчинкой даже,  может статься, пылинкой, которую подымет ветер и рассеет по свету. И ничего не останется от неё. Памяти даже… Странно! Казалось бы, это должно угнетающе подействовать на него, обломать в теперешнем душевном состоянии. Однако ж этого не случилось.

Он вспомнил, какой нынче день, и посмотрел на ручные часы, оттянув рукав синей куртки. Было три часа пополудни. По длинноскулому бледному лицу пробежала тень. Он мысленно увидел перед собой сына, весть о трагической гибели его пришла ровно три года назад как раз в это время. «Господи!.. — сказал он. — Как больно-то!..» И теперь уж ни о чём не думал, как только о сыне.  Чуть погодя помнилось, что видит перед собой сына и говорит с ним. Умом он понимал, что это не так, и сын  далеко, может статься, у Престола Всевышнего, в священной небесной роще, про которую  знал, что она есть, только не каждому дано попасть туда. Он верил, что сын спустился оттуда и теперь находился возле него. А не то отчего бы он говорил с ним?..

Недавнее душевное опустошение, минуту-другую назад испытанное им, отступило. Теперь он был не один… И это вселяло надежду. Впрочем, она недолго убаюкивала, в какой-то момент покинула его. Он порыскал глазами вокруг себя, стремясь если и не увидеть сына, то хотя бы ощутить близость его. И, когда из этого ничего не вышло, тяжело вздохнул, с трудом сдерживая рвущееся из горла рыдание. «Господи! — сказал. — Отчего он, а не я?.. Ведь Ты знаешь, так было бы справедливей!» Он невольно поморщился: слово, сорвавшееся с уст, было ему неприятно. «Что она из себя представляет, справедливость-то?.. Где её истоки? Уж точно, не в этом мире!..»

Он глянул на вовсю разбушевавшееся море и медленно поднялся с Чёрного камня. Но пошёл не к избе, где его ждали, а к горному ручью, легко и шаловливо впадающему в море. Постоял, глядя, как  искряно поблескивала вода, а потом встал на узкую, изрядно заросшую бурьяном тропу, которая, зацепившись за ручей, подымалась вверх, к крутобёдрым скалам. Не помнил, долго ли шёл по ней. Когда же очнулся, не сразу мог вспомнить, где он теперь?.. Глянул вокруг, как если бы стремясь вспомнить что-то… Но скоро понял, что тут он ни разу не был. Всё ж, слушая, как шумели над головой, пристёгнутые очумелым Верховиком, зелёные кроны толстых дерев, изредка осыпая его духмяной хвоёй, хотелось думать, что он когда-то был тут?

Он вздохнул, привычно провёл рукой по взъерошенным жёлтым волосам. Привиделось давнее. Он, тогда ещё малой вовсе, пацан пацаном, шёл по зверьей тропе, но не от Байкала, как нынче, а к морю. И было на сердце радостно, и думалось о чём-то ясном и притягательном, хотелось верить, что он дойдет-таки до того берега, где всё разумно устроено, и люди во всякую пору рады принять не только его, а и каждого, кто нуждается в добром участии. Он свято верил в это. И даже мысли не допускал, что тут может что-то не сростись. Про это понял много позже, и был удивлён и растерян.

Он тогда спустился к морю с крутоярья, где были деревенские покосы, и поискал глазами рыбачью лодку. Матушка наказала: «Снеси кое-чё из тёплой одёжы отцу и брательникам. Те нынче должны подойти к берегу. Может, статься, на полчаса. Время-то  какое, сам знаешь!..» Долго стоял на песчаной отмели, боясь пропустить момент, когда на ближних волнах закачается рыбачья лодка. Устал вглядываться в горизонт, однако был терпелив и не опускал глаз. И мало-помалу прежнее чувство близости к чему-то ясному и мудрому как бы растворилось в нём, сделалось слабо и тускло, а на сердце ясно обозначилось нечто от беспокойства, для которого нынче, казалось бы, не было никаких причин. Однако ж он не умел поменять в себе, и скоро беспокойство переросло в тревогу, по-мальчишечьи невнятную, хлёсткую. Он уже не мог стоять на одном месте, и начал бегать по песчаному берегу, придерживая рукой короткие, до колен, сатиновые штанишки, а другой размахивая почём зря. В какой-то момент увидел, как из подлеморского хвойного леса вышел матёрый лось и, вяло и неуверенно переступая с ноги на ногу, потянулся к морской воде, пятная лесную тропу кровью, которая обильно текла из раны на груди.

Он не испугался, хотя и почувствовал, как мороз пробежал по коже. Опустился на одно колено, точно бы норовя сделаться меньше, неприметней, чтоб, не дай-то Бог, не вспугнуть лося.Так и стоял какое-то время, глядя на лесного зверя. А тот, кажется, теперь уже и вовсе лишился сил. Забредя в колеблемую шальным ветром, прозрачную воду, вдруг споткнулся, а потом как бы нехотя упал на бок.

«Что это с ним? — подумал. — Никак изошёл кровью?.. Вон как вода жутко покраснела».  Он слыхал, что зверь приходит к морю, чтоб снова ощутить покинувшую его силу. Иль промыть раны, полученные в жестоких схватках. Вода в Байкале, сказывали,  излечивала. «Надо быть, и этому лосю сделалась потребна». Но он видел, что лось получил рану не в схватке с себе подобными, а был подстрелен людьми. И это сильно огорчало. Казалось, и он повинен в том, что случилось с лосем.

Он догадывался, что произошло на его глазах. Но не хотел бы давать волю разгадке. Надеялся, всё ещё уладится, и зверь встанет на ноги и уйдет в тайгу. Когда же понял, что этого не случится, острая жалость к зверю обожгла его, а потом он ощутил на сердце что-то прежде незнаемое им, вроде бы как боль.

Чуть только придя в себя, тихонько, как если бы крадучись, приблизился к тому места, где лежал лось. Долго смотрел на зверя, который уже не подавал признаков жизни. А боль в груди всё росла, росла… И он, не умея совладать с нею,  забрёл в воду и склонился над лосем. А потом заглянул в большой, жёлтый, потускневший глаз и стал тормошить зверя маленькими загорелыми руками:

— Ну, чего же ты? Ну?..

А боль на сердце делалась всё сильней и жестче. И вот уж ничего не осталось в нём, кроме неё.

Он вздохнул, вспоминая давнее. На ум пришли строки:

«Разбилось небо на куски,

Оборвалась струна.

Тяжёлой гибельной тоски

Не вычерпать до дна…»

Дерева низко склонились над тропой, по которой он нынче шёл, и про что-то дальнее, едва ли кем-либо сознаваемое нашёптывали ему. «Господи! — сказал он негромко. — Получается, что от той боли до этой, огромной, всего один шаг?..» Навострил уши, как если бы хотел услышать ответ. Но было тихо окрест, лишь дерева  нащёптывали про что-то своё да ручей пошумливал, как бы даже постукивал молоточками на перекатах, вызванивая. Но скоро что-то в лесном воздухе поменялось. Он сделался пуще прежнего разрежен, и небо с клочьями серых облаков как бы приблизилось к земле. И уж можно было разглядеть в нём отсветы дальних миров. Он обратил на это внимание и стал наблюдать за ними. Однако те недолго пребывали в видимом людским глазом пространстве. Исчезли. И он огорчённо вздохнул. Впрочем, он и не ожидал ничего другого. Пошёл дальше, хотя и сильно устал. Конечно, лучше было бы повернуть обратно, а потом зайти в избу, где его ждали, и отдохнуть в тёплой постели. Но что-то в нём упрямилось этому, не желало смиряться с обычной человеческой усталостью.

А ручей вдруг пропал. Как сквозь землю провалился. Это случилось, когда тропа, миновав длинное, в жёлтых травах, нагорье, подтянулась к белому гольцу, и там затерялась про меж каменьев, утратив всё, что сохраняла в себе, и уж не умела обрести прежней домовитости.

Он остановился, поискал глазами тропу, но вместе неё увидел в изножье скалы, в ложбинке, крохотное озерко. Внимательно оглядел его, тогда и заметил, как из-под мшистых серых каменьев пробивались тонкие ручейки и наполняли озерко чистой хрустальной водой. которая тут же, не мешкая, как если бы опасаясь навредить каменному мешку, сохранявшему её,  стекала вниз, в подземные коридоры, а уж чуть погодя выталкивалась на поверхность земли и оборачивалась дивно сияющим даже в непогодье горным ручьём.

Возле ручья в самом истоке его росла берёзка. Ветви её изрядно пожелтели. Иной раз сухие листья, сорванные лёгким ветерком, падали ему на лицо. Он ощущал их холодное, а вместе ласковое прикосновение, от которого щемило на сердце. Берёзка словно бы тоже хотела о чём-то сказать. Может статься, про то, что и она одинока, и ей было бы вовсе плохо, если бы не озерко, наполняемое прозрачной водой. А так ещё ничего… Коль скоро делалось тоскливо, она смотрелась в озерко, как в зеркало, и видела себя, хотя бы и слабую, однако ж во всякую пору обращённную к Божьему свету.

Он прикоснулся к берёзке, а потом присел возле неё на землю и закрыл глаза. Невесть что нынче прозревалось им, кажется, что-то дальнее, и сильным чувством не угадываемое. Иной раз хотелось приблизиться к тому, что стояло перед мысленным взором. Но он всякий раз отгонял от себя это желание, точно бы опасался чего-то.

Небо зависало над ним, теперь уже не бледно-синее, а слегка потемневшее. По нему проплывали всё те же облака, только  пропитанные влагой. Сквозь них уже реже пробивались солнечные лучи. Впрочем, они ещё сохраняли в себе тепло и были веселы и отчаянны, случалось, упадали на серые каменья и там ещё долго посверкивали, постепенно охлаждаемые прохладой озерка.

Он не знал, долго ли сидел, облокотившись о берёзовый ствол; в какой-то момент подумал, что надо бы встать на ноги и, как бы тяжело не было, как бы усталость не давила на плечи,  спуститься по лесной тропе к Байкалу, туда, где стояла в окружении гладкоствольных дерев изба старого друга. «А то, чего доброго, начнут волноваться и побегут искать…» И, хотя это было непросто: с устатку болели ноги и гудело в спине, — он поднялся-таки с земли и медленно побрёл сначала наугад, то и дело натыкаясь на каменья, а потом вышел на тропу. Он уже не прислушивался к себе и медленно брёл по заметно ожившему лесу.  Слышал, как свиристели птахи, как гулко и хлёстко вызванивали глухари. А однажды на тропу выбежал полосатый бурундучок и остановился посреди тропы, явно дожидаясь его. И он подошёл и сказал, наклонившись встречь  зверьку:

— Ну, здравствуй!..

Бурундучок и ухом не повел, точно бы не услышал, всё так же не отводил от него изумрудно блестящих глаз. И ему стало почему-то совестно и неловко, обронил виновато:

— А мне и угостить нечем. Но если бы я знал, что встречу тебя, кое-что прихватил бы с собой. Жаль, не догадался. Но в другой раз всё будет как надо. Вот увидишь!..

Он смутился, сказав про «другой раз…» В последнее время  разучился загадывать наперёд, говорил особенно нетерпеливым: «А вы чего суетитесь-то? Будет день — будет пища…» Он, правду сказать, когда б была на то его воля, никуда бы больше не поспешал, а жил бы, как живут божьи птички, ничего ни для себя, ни для кого-то ещё не требуя, подчиняясь лишь своему влечению. И он хотел бы, чтоб у него на сердце не было разбродно и давяще и  подтолкнуло бы к чему-то несвычному с теперешней жизнью, когда бы он мог вновь обратиться к тому, что его ещё окружало, но к чему он мало-помалу охладел. Впрочем, знал, что этого не случится: нельзя дважды войти в одну и ту же воду.

Он подождал какое-то время, надеялся, бурундучок уступит ему дорогу. Когда ж этого не произошло, сказал с удивлением:

— Мне надо поспешать. Вон уж и тени от дерев на земле сделались гуще. Ты уж извини меня, приятель.

Наконец-то, бурундучок понял, что от него требуется, и нехотя сошёл с тропы.

— Ну, вот и славно, — сказал он, провожая глазами зверька, который через минуту-другую скрылся из глаз.

И снова он шёл по тропе. На лес опустились вечерние сумерки, и были они дрожащи и легки. И чёрные дерева, зависшие над тропой, которая теперь отступила от ручья и спустилась в глубокий распадок, заметно оживились и уж не тянулись к небу, а как бы жались к земле, точно бы наскучали без её ласки. И он понимал про них. У него даже возникло чувство, что они сродни ему. Иной раз появлялось желание прикоснуться к ним и ощутить тепло, исходящее от них. И он не удерживал себя, и скоро ладони рук сделались вязкими и липкими. Должно быть, от древесной смолы. «Чудно, однако ж, — подумал он. — А ведь раньше я не чувствовал такой близости к земле-матушке. К тем же деревам… Иль только кажется, что не чувствовал? Может, просто не было времени прислушаться к себе? Может, и так…»

А вечерние сумерки делались гуще и угрюмоватей. А лесное многоголосье всё громче и домовитей. И, когда он неожиданно увидел  в полуверсте от тропы, на той стороне ручья, старое, с чуть покосившейся крышей, зимовьё, не удивился. Хотя причины для этого были. Почему-то, когда шёл вверх по распадку, не заметил его. Теперь-то он догадался, почему?.. Должно быть, тогда солнце било  в лицо, и он, шёл, опустив голову и не глядя по сторонам. Впрочем, про зимовьё он знал и раньше. Друг сказывал: «В трёх верстах от поселья есть зимовьё, охотники часто заглядывают туда. Коль скоро и ты забредёшь в тайгу, можешь отдохнуть в тепле. Дровишки там всегда наготове. Мало ли что?.. »

— А почему бы и нет? — сказал он мысленно и сошёл с тропы.

В зимовье было темно. Он долго стоял на порожке, а потом полез в карман за спичками. При слабом свете разглядел посреди горенки низенький столик и лавку подле него. А чуть погодя  семилинейную лампу. Зажёг её. Подождал, когда она осветит  зимовьё. И уж тогда увидел старенькую иконку Божьем матери. Она стояла в переднем углу на подставе. Он подошёл к иконке и помолился. А потом сел за стол и подвинул к себе манерку, как если бы намеревался сходить на ручей и набрать воды и поставить чайник на железную печечку, приткнувшуюся сбоку от двери. Но есть не хотелось, хотя он разглядел на столике ломоток ржаного хлеба. И потому он ничего этого не стал делать.

Долго сидел, невесть о чём думая. Скорее, ни о чём. Было ощущение тихого, безмерного покоя, от которого успел отвыкнуть. И это ощущение ничего в нём не обламывало и ни к чему не подталкивало. Тем и было приятно. И он хотел бы, чтоб подольше сохранялось в нём. Наверное, так и было бы, если бы он теперь принадлежал только себе. Но он принадлежал ещё и тем мирам, о которых люди догадываются, но не спешат познать их, а ещё и всему тому, что нынче окружало его. Хотя бы той же тайге, утратившей к этому времени сладостно томительное обаяние и сделавшейся, окунувшись во тьму, легшую на землю, суровой и грозной. И он, не умея прервать связь с другими мирами, нынче чётко обозначившуюся в сознании, с трудом, напрягая всё в себе, поднялся из-за столика и потянулся к двери. А потом снова ступил на тропу и уж не сходил с неё, пока промеж гудящих на ветру дерев не замелькали электрические огни поселья. Издали он увидел при свете ярко горящей лампочки своего старого, забуревшего от долгожития друга. Тот сидел на крыльце и жадно вглядывался, приложив ладонь к глазам, во тьму ночи. Рядом с ним стояла маленькая седая женщина, жена его.

— Привет, — мысленно сказал он и как бы даже виновато улыбнулся. Но, может, только помнилось, что улыбнулся? Может, это было что-то другое?..

 

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

БЛАЖЕН МУЖ ИЖЕ

…гули-гули… – звал на лугу на Радоницу сизарей Лёнька, рассыпая загребущими лапами, – руками их не назовешь, – с веялки остатки золотого силосного проса...

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

Видит Бог — доплыву

Ганька Старцев, подлеморский рыбак, стоял рядом со мной и тихо говорил про нелады в своей жизни мягким певучим голосом и, случалось, поглядывал на меня с робостью...

Государственную границу переходить запрещается

«В 3 часа 30 минут Коробкова вызвал к телеграфному аппарату командующий округом и сообщил, что в эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Но категорически предупредил, что на провокации мы не должны поддаваться…»