26 августа День рождения у Елены Шамильевны Галимовой – великой труженицы на ниве просвещения и литературы, охраны культурных традиций Русского Севера!
Трудно переоценить её вклад в наше общее дело: сохранение духовного строя современной русской литературы, наконец, просто сохранение человеческого достоинства и лица писательской сообщества.
Сердечно поздравляем Елену Шамильевну с Днем рождения, потому что у девушек не бывает юбилеев и им всегда 17!
Желаем света радости, сил и вдохновения на многая и благая лета…
С любовью и неизменным почтением
редакции «Русского воскресения»,
журналов «О Русская земля», «Роман-Журнал XXI век»,
«Новая книга России», юные ушаковцы и гренадеры…
ФОРПОСТ
Посреди нашей деревни стоят чудом пережившие последнее столетие две деревянные церкви и колокольня. Тоже, конечно, деревянная. В северных сёлах раньше такие погосты обычно и строили: зимнюю церковь, летнюю церковь и колокольню. Их называют «северными тройниками» или «архангельскими тройниками».
Село наше в документах упоминается с середины XVI века. И церкви старые. Никольская построена в 1636 году, а Введенская – в 1793. Колокольня помоложе, но ей уже тоже больше полутора веков. До революции церкви возносили к небу каждая по пять глав, а колокольня увенчивалась куполом со шпилем.
А потом было всё, как по всей стране: церкви закрыли, священника арестовали. И, как по всей стране, главки с храмов начали сшибать. Но не досшибали. Введенскую церковь обезглавили, а на Никольской две главки остались. Потому как подрубивший первые три главки святотать увидел, – с крыши церкви, конечно, вся округа видна, – что его дом загорелся. И бросился в дом, чтобы вынести ценности: говорят односельчане, что было у него в чулане золото припрятано. И погиб в огне.
А колокола с колокольни – их двенадцать было – сняли и отправили на переплавку (рассказывают, что не довезли: шторм опрокинул лодки, колокола и те, кто их вёз, утонули в море).
Раньше мне доводилось часто ездить по северным деревням, по разным районам нашей воистину необъятной области, и везде рассказывали похожие истории об односельчанах, разрушавших церкви или часовни и либо внезапно обезручивших, либо ослепших, а то и погибших. Реальные случаи, не легенды: в ту пору ещё и очевидцы были живы, так что рассказывали точно и подробно.
…Никто после этого не рискнул оставшиеся две главки на Никольской церкви тронуть. Так и стояла с тех пор с неприступным двузубцем, пока не отреставрировали её несколько лет назад. Сейчас все пять глав сияют на солнце осиновым лемехом, как чистейшим серебром. Туристы, кто никогда таких осиновых «чешуек» не видел, бывает, спорят: не может быть, говорят, что они никаким металлом не покрыты.
А колокольня за прошедшие десятилетия – без малого век – как только не послужила людям! В годы войны она вообще приобрела стратегическое значение: на ней круглосуточно дежурили солдаты стоявшей в деревне воинской части и неотрывно смотрели в бинокль – и в сторону моря, откуда, случалось, прилетали фашистские самолёты, и за болото, где была проложена железная дорога, ведущая к Карельскому фронту, самому протяжённому и самому труднодоступному (и с тыла, между прочим, тоже) фронту Великой Отечественной. Туда, на железную дорогу, значение которой для фронта было важнейшим, диверсанты всякие стремились, подрывники.
Почти всю войну пограничники стояли в деревне. Александр Порфирьевич тогда мальчишкой был, девять лет ему исполнилось, когда война началась. И, конечно, к солдатам тянуло его непреодолимо. Они и оружие дозволяли в руках подержать – незаряженное, разумеется, и мелкие поручения давали: записки, например, от солдатика, дежурившего на колокольне, отнести приглянувшейся тому местной девушке.
Дом, в котором рос Александр Порфирьевич, стоял совсем рядом с церквами и колокольней, и потому, наверное, с детства чувствовал он особую близость к этим, с пионерской точки зрения, не столько церковным (не застал Саша церковных служб в храмах и колокольного звона не слышал), сколько общественно-полезным постройкам, неотделимым от его родной деревни. Они были непременной и обязательной частью его детского мира. А когда колокольня превратилась в дозорную башню, в сторожевую вышку, её ценность в глазах Саши неизмеримо возросла: как же – военный объект!
После войны школу окончив, в армии отслужив (отец иконой благословил, провожая, что было принято новобранцем со снисхождением к отцовским старорежимным представлениям), Александр Порфирьевич вернулся домой.
Был он видным и бравым, и потому, затмив всех соперников, завоевал сердце молоденькой учительницы начальных классов, красавицы с добрым и лёгким нравом. Деревенская малышня, в ту пору весьма многочисленная, свою учительницу обожала и старательно выговаривала её необыкновенно красивые, как она сама, имя и отчество: «Иза-бел-ла Ефи-мов-на».
Изабелле Ефимовне было девятнадцать лет, когда её, родившуюся и выросшую в посёлке возле города Онеги, направили сюда, в нашу деревню, где она сразу стала не только учительницей, но и директором начальной школы.
– Боялась, конечно, волновалась, – рассказывает она, вспоминая свой первый рабочий день, который случился без малого шестьдесят лет тому назад. – Поздно вечером, уже ночью почти, 31 августа пошла в школу. В класс зашла, свет включила, встала перед рядами пустых парт и говорю: «Здравствуйте, дети!». Отрепетировала.
Но всё пошло хорошо: дети её сразу приняли и полюбили, потому что она их любила. И сейчас говорит, что за все долгие годы работы ни одного плохого ученика у неё не было, все хорошие.
Зажили Александр Порфирьевич и Изабелла Ефимовна семьёй, трёх дочерей и сына воспитывали и работали: он – в колхозе, она – в школе. Александр Порфирьевич и на рыбпункте бригадирил (тяжёлый труд: выгружать-загружать, потрошить, морозить, солить центнеры рыбы), и председателем колхоза был. Пятнадцать лет в деревне отработали, а потом в Онегу перебрались, там Александр Порфирьевич тоже бригадиром был, но уже плотников, а Изабелла Ефимовна и завучем в школе работала, и директором.
Но через семнадцать лет вернулись в деревню, в дом возле храмов и колокольни. Тихой, безмятежной пенсионерской жизни не получилось: колхоз разваливался. И колхоз, и колхозные постройки, и весь привычный уклад жизни, а у кого-то – и души. Лина Григорьевна, подруга и соседка Александра Порфирьевича и Изабеллы Ефимовны, так вспоминает в одной из своих книг эти годы: «К 2001 году в деревне власти не было никакой – ни белой, ни красной. Ферма, гараж, маслозавод, два с половиной километра водопровода, колокольня, пилорама, пожарная машина – всё было разрушено. Процветали пьянство и воровство».
Смотреть на всё это было больно. Особенно Александру Порфирьевичу было жаль колокольню: в руины превращалась, вот-вот упадёт. Ни купола, ни крылечка. Выглянет Александр Порфирьевич в окно или выйдет из дома – так в глаза и бросается, словно укоряет: ну что же ты, мол, забыл, как в войну мной гордился, как потом невесте показывал с моей звонницы всю красоту мира, как дети твои играли возле моих стен?
И когда жители деревни взяли власть в свои руки – создали общественный совет – Александр Порфирьевич с Изабеллой Ефимовной (которая в этот совет, конечно, вошла) подумали, посчитали и сделали проект и смету. Удалось немного денег найти на материалы, и Александр Порфирьевич с помощниками упорными и бесстрашными муравьями потянули доски на двадцатишестиметровую высоту. И купол сделали, и крест вознесли, и лестницу внутри удобную, с перилами соорудили, и крылечко.
Но мало было отстроить, оказалось – нужно ещё и охранять. Колокольня прямо-таки магнитом, неудержимо притягивала к себе развесёлые компании. Сыпались сверху бутылки и окурки, далеко над деревней, ошеломлённой развалом и разгромом «перестройки», разносились крики и дикий хохот. Но мало было веселья в этих бесчинствах. Были пустота и отчаяние. Рушилось всё вокруг, и хотелось доломать остальное. Колокольню, например.
Александр Порфирьевич и днём, и пуще того – ночью досматривал за колокольней, чтобы не разломали и не сожгли. Было раз – прямо на звоннице костёр развели, еле успели загасить, не дали пожару разойтись: уже обшивку огонь лизал, и сейчас видны закопчённые доски. И сбрасывать с колокольни Александра Порфирьевича пытались – мешал «отдыхать», всё что-то объяснить пытался – про память, про красоту. А в другой раз подгулявший парень пошёл на Александра Порфирьевича с топором: не понравилось ему, что тот не дал доски оторвать от Введенской церкви, в ту пору – клуба. Видно, очередной костёр надо было развести – не то на колокольне, не то возле её стен.
Александр Порфирьевич топор отобрал и пошёл домой. В милицию заявлять не стал. Один раз в подобной ситуации пытался, звонил милиционеру: колокольню, говорит, у нас поджигают, бесчинствуют. А милиционер удивился: «Зачем она нужна-то, колокольня? И чья она?». Ничего не смог объяснить Александр Порфирьевич милиционеру, как тут объяснишь? А колокольню успокоил: «Раз ты ничья, то, получается, – моя. Не бойся, отобьёмся».
Парень, который с топором кидался, приехал через несколько дней извиняться. Может, что и понял? В отличие от милиционера…
А на колокольне два года назад появились колокола (московский священник позаботился; его радением и Никольский храм отреставрировали).
Лучше всего колокольный звон слышен в доме Александра Порфирьевича и Изабеллы Ефимовны.
* Елена Галимова. Серебряная рыбина. Рассказы Архангельск: ИМИДЖ-ПРЕСС, 2017. – 152 с.