Там на берегу реки оставалось несколько строений от старинной деревни Сельцо, предназначенной было к расселению из-за подтопления водохранилищем. Вода поднялась довольно высоко, но не тронула жизненного пространства деревни. Но люди из деревни уехали в большое Затеряево, стоявшее в полукилометре на угоре, и перевезли свои дома.
Осталось несколько сараев да баньки на берегу ручья, бравшего начало на Каменном брусничном болоте. Подошедшая вода водохранилища превратила этот ручей в широкий и глубокий залив, на котором и стояло несколько скособоченных бань, да болтались на привязи рыбацкие лодки.
Мы тогда только переехали в деревню, и не было у нас ни своего дома, ни, тем более, бани. Отец был учителем, а тогда учителя в деревне были в основном приезжими. Приходилось снимать комнаты в крестьянских домах. И мы снимали. Я в ту пору в школу еще не ходил.
Тогда мы жили в переду дома бабки Марьи Масяевой. Сама она занимала большую половину, в которой стояла кровать с горой подушек и подзорами по низу, большой стол с самоваром, и лавки вдоль стен.
Да еще в этой половине была русская печь с закутом, где бабка по утрам гремела чугунами и ухватами. Бани не было и у Марьи. И поэтому Марья Масяева мылась в русской печи. Заметёт, бывало, угли и золу, настелет соломы, скинет сарафан на лавку и ныряет в черный зев печи. Потом кричит мне оттуда:
– Ну-ка, Толькя, подай мне фонарь!
Я со страхом подавал бабке в эту жаркую кирпичную пещеру «летучую мышь». Бабка была точь-в-точь сказочной Бабой Ягой. Худая, как доска, руки – крюки, ноги были черны, она даже зимой бегала на колодец босой, но особенно меня поражала ее грудь, которая висела тряпочно едва не до колен.
До школы меня мыли в бане вместе с женщинами, и я имел возможность разглядеть отличительные особенности их строения. Но вообще, что мог я видеть в то время? Что мог понимать в женщинах? Откуда мне было знать, что бабка Марья выкормила этой грудью семерых мужиков, которые потом сгинули в пучине войны. Что эта ее худоба – свидетельство невозможных трудов на благо колхоза и родины.
…Скоро по приезду у меня появился в деревне дружок Юрка Сироткин, он был меня на год если помладше. Мать у него работала в дорожном управлении рабочей. Каждый день она ходила с бригадой окапывать канавы.
Юрке было уже пять лет, а он все еще сосал у мамки титьку. И вот вечером возвращаются с работы бабы, только в деревню войдут, а Юрка тут, как тут. Бежит, рубаха трепыхается… Штанов нет… Пипира трясется:
«Мамка, …, титьку давай! Ись охота…»
И вот с этим Юркой, который у мамки титьку сосал почти до школы, мы ходили, спустя всего года три, подглядывать в баню за девками.
Кто из нынешних мужиков, выросших в деревне, не ходил подглядывать в бани? Вот и мы с Юркой пошли по зову просыпающегося древнего инстинкта.
Дело было под вечер, темнело уже, когда мы прильнули к банному окошку. Видно было плохо, то и дело ухала каменка, и баню заволакивали клубы пара. Кое-как угадывались при свете керосинового фонаря будущие деревенские невесты, взрослые тетки и одна старуха по имени Опросинья, первая колхозная пенсионерка.
Раньше пенсию-то в колхозах не давали, а с начала 60-х пенсию начали ее огребать и колхозники. Я даже помню разговоры в деревне:
– Надо же, Опросинье-то положили пензию в шесть рублей ежемесячно…
Все наши деревенские старухи работали в колхозе, не покладая рук, даже при пенсии. Вот и Опросинья ходила в овин сортировать зимами лен, а летами этот лен теребить да со стлищ поднимать. И все была в передовиках.
И вот эта передовая бабка Опросинья, покинувшая баню, застукала нас с Юркой у окошка и отстегала по ногам крапивой. Хорошо хоть не рассказала родителям. А то была бы нам взбучка, прежде всего, мне.
– Ну, и что ты там наглядел, сынок? – спросила бы меня мать и добавила к крапиве вицы.
Уже в нынешней взрослой жизни был у меня разговор со старой крестьянкой:
– Константинович! Скажу тебе, что люди теперь другие стали. Придешь, ежели в баню, так бабы-то все толстомясые, отъелись, аж трясется все. А раньше: худоба на худобе. Все изработанные, шкелеты одне…
Думаю, так и есть. В нашей большой деревне тушистых-то людей и не было. Одна моя мать была пофигуристей, наверное, ей по должности было положено: жена директора школы. Да и та летом на сенокосе фигуристость эту теряла. Да наша соседка бабка Домна дородна была. Но она, видимо, болела чем-то.
А вот муж ее, дедко Константин, он еще из 19 века рождением, был жилист, сухопар и, не смотря на свои восемьдесят, сохранял молодцеватую стать. Бывало гонит во всю прыть лошадь, стоя в телеге ондреце. Рубаху, порты ветер парусит, а он, как римский цезарь в колеснице, не шелохнется.
Но я как-то далеко уклонился от темы.
…Я уже говорил, что к нам в гости приезжала бабушка Маша, и моя мать, чтобы встретить родительницу по всем правилам, с раннего утра отправила нас с отцом в Сельцо натопить пустующую баню.
Мы обрадовались этому поручению, а отец не меньше меня, потому что появилась возможность порыбачить, пока топится баня.
А рыбы в реках было в ту пору столько, что все наши водоемы можно было представить гигантским садком, в котором нагуливали жир огромные рыбьи стада.
На вечерней зорьке мы бегали порой на мельничную запруду и в лучах заходящего солнца наблюдали, как по протоке в омут поднимаются косяки плотвы, каждая размером не меньше крупной селедки, то ленивые лещи проплывали на кормежку, то пробегала разбойничья стая красноперых окуней.
Посидеть же с удочкой удавалось редко, потому что в деревне у отца было много работы, нужно было поднимать огород, ремонтировать школу, думать о собственном жилье.
И вот удача. Мы вышли из деревни вместе с деревенским стадом, когда в низинах еще висели клочья тумана, пересекли поскотину и дымящий влагой ручей по бревнам, перекинутым через него.
Отец нес за плечами вязанку березовых поленьев, а я удочки и сак для отца.
Про сак нужно рассказать отдельно.
Сак представлял из себя черемуховый лук высотой метра в полтора, на который была натянута по низу тетива и мелкая сетка с чупой метра на два длиной.
Ловля саком была нашим родовым искусством. Более, я никогда в жизни не встречал людей, владеющим этим методом рыбной ловли. Но он был настолько эффективным, что отец часа за два умудрялся наловить большую бельевую корзину рыбы под перевесло. Не зря же мужики звали его колдуном. И я тоже умею ловить рыбу саком, но ни разу мне не доводилось с его помощью ловить в таких объемах рыбу.
На уху с пол ведерка мелочевки наловить могу. Но таких щук, налимов, язей, каких лавливал мой отец саком, мне в чупу ни разу не попадало. Да, наверное, они ушли из наших малых рек, загрязненных стоками животноводческих ферм, удобрений и ядохимикатов.
…Сердце мое летело впереди меня. Хотелось, как можно скорее размотать удочку и забросить крючок с выползком в парящую гладь залива. Но нужно было прежде затоплять баню.
Я первым с осторожностью открыл банную дверь. Баня с покосившимися полком и хлябающими половицами, черными от копоти стенами, огромной горой камней, так же прокопченных, внушала страх.
Накануне у бабки Масаевой по заведенному в деревне обычаю сумерничали ближайшие соседи, обсуждая деревенские новости. И бабка рассказывала историю про какого-то мужика из-за реки, который принес в свою баню кованый крест от разрушенной и поверженной церкви и положил на него камни…
– И вот, крещеные, – рассказывала бабка, – пошел он мыться. А поздо пошел, к ночи, только напарился, намылся, как вдруг, словно кто-то дунул в бане-то. Коптилка у него заморгала и погасла. Темно. Он к дверям. Торкнулся, а двери не открываются… Он с разбегу – намертво стоят… Он в окошко, хотел стекло разбить, а стекло, как железное, не поддается…
Утром нашли его на пороге, двери настежь, а он уж бездыханной… Так баню ту и забросили…
Я с опаской оглядел каменку: уж не та ли это заколдованная баня? Нет ли в ней кованого креста?
Тут зашел отец с вязанкой, и страхи мои исчезли.
– Давай поторопимся, – сказал он, – нарви с поленьев бересты, затоплять станем.
Скоро под камнями занялся огонек, а отец наносил в котел воды с залива. Дым уже клубами валил из дверей бани, и мы довольные пошли к заливу.
Отец помог насадить мне червяка и забросить удочку, а сам спустился ниже по ручью и забрался с саком в воду…
Поплавок у меня смиренно лежал на воде, червяком моим никто не заинтересовался. А вот в стороне отца то и дело слышались плеск воды, удивленные возгласы, которые сменялись радостными восклицаниями.
Я положил удочку и побежал полюбопытствовать, что же там происходит?
Отец продвигался по заливу по пояс в воде, подставляя сак под заросли кувшинок и осоки, загоняя палкой в сак рыбу. На поясе у него была холщевая сумка, в которую он опускал щук, плотву, окуней, попадавших в чупу
Забыл свою удочку, заворожено наблюдая за удачливостью отца. Краем глаза я еще видел дымившую на берегу баню, другим краем другого глаза – тропку, убегавшую в деревню со скотным двором на краю ее. Но скоро я обо всем забыл, все внимание мое было привлечено происходившим действом в заливе.
Отец достал, наверное, десятую щуку из чупы, сумка его, висевшая через плечо, огрузла.
И тут на другом берегу ручья появился колхозный печник Андрей Ехремов. Жена у него тоже учительствовала в школе, преподавала математику, Андрей тоже когда-то учительствовал, вел уроки труда, но из-за пристрастия к спиртному, ушел в печники. На фронте потерял глаз, носил на глазнице белую повязку. Вот удивительно, работа у него была грязная, печная: с глиной сажей, копотью, а повязка оставалась всегда белоснежной. Он и говорил не так, как все остальные колхозники.
– Вот, история какая, милейший – говорил он, – обращаясь к собутыльнику. – Не соизволишь ли ты, уважаемый, сходить в кооперацию…
Они жили до нас, пока строили свой дом, у той же Марьи Масяевой, и их дети по привычке бегали к нам. Бабка хвалила их:
– Вот ведь какие робятишка смиренные у Ехремовых. Пришли и сидят, как в копанные. Не то, что эта балмаш, – показывала она на меня.
Я был обыкновенным мальчиком. Только однажды вышла промашка: приморозил к скобе язык. Бабка отливала меня кипятком. Наверное, она устала от квартирантов и их детей, с которыми приходилось нянчиться.
Как-то привел Ехремов к ней дочку поводиться, куда-то они уезжали. И вот с дочкой и случилась оказия. Девчонка пошла в туалет на мост, так называли у нас коридор, и упала с рундука в выгребную яму. Не доглядела старая.
Как она упала, как ее бабка вытаскивала, как отмывала, я не видел, потому что гулял в это время на улице. Но, чтобы оправдать себя, старая взяла грех на душу и сказала и моим, и чужим, что это я спихнул Ехремовскую дочку в дыру.
Досталось же мне ни за что, ни про что…
И вот Андрей Ехремов появился на берегу.
– Вот история какая, милейший, – сказал он, обращаясь к отцу.
И вот Андрей Ехремов появился на берегу.
– Вот какая история, милейший, – сказал он отцу. – Сегодня у нас с мужиками торжественный момент. Завершили стройку, в кооперацию сходили, и размечтались об ухе. Прошу, милейший, поддержать наш стол рыбкой.
Вся деревня знала о том, что колхозные плотники строили при коровнике прируб: там был водогрейный котел с мойкой бидонов, бытовки с невиданным в деревне душевыми и «красный уголок». Ждали, когда это новшество заработает на дворе.
Отец оставил рыбалку и выбрался на берег. Он снял мешок и вытряхнул его содержимое на траву. Пятнистые зеленоватые щуки заплясали на лугу, язи разевали рты, трепетали окуни и плотва…
– Вот, выбирайте сколько вам надо. Для хорошего дела не жалко. А можете все забирать, мы с Толькой еще наловим.
– Правда? – Отец повернулся ко мне.
– Ну, раз так, то и вас к нам приглашаю, голодные тоже, как я понимаю. У нас вода уже в котле кипит, осталось рыбу добавить. А почищу я ее здесь. – Заговорил радостный Ехремов.
– Да мы вот баню топим…
– А что баня, милейший? Топится и топится сама. Ей еще часа два надо, чтобы прогреться. На пол часика прибежите, похлебаете и назад. Вот какая история….– Развеял сомнения, возникшие было у отца, Ехремов.
Мы вместе почистили рыбу, намыли ее, порезали и сложили в ведро, с которым пришел печник.
– Так, что сразу и приходите, милейшие, – сказал Ехремов и пошел к скотному двору.
Мы с отцом переложили оставшуюся рыбу в мешке крапивой и при топили его у мостков, привалив камень, потом добавили дров в бане, которая все еще не прогрелась, а полна была едкого дыма, и пошли. Но едва мы перешли по бревнам ручей, я вспомнил про свою удочку.
– Я сейчас, – сказал я отцу, – ты иди, я догоню, я только червяка проверю.
И я вернулся.
Червяк на крючке был не тронут. Он все еще сохранял живучесть, и я решил снова перезабросить удочку, может быть, и мне повезет…
Я снова закинул свою снасть и побежал было за отцом, как меня остановила открытая дверь бани, из которой валил дым.
– Так она, – подумал я, – никогда не согреется. Надо дверь закрыть, – и я закрыл плотно банную дверь и бросился догонять отца.
…Коровник был пуст и пах какой-то химией. Под его сводами летали говорливые ласточки и ворковали голуби. Коровы теперь даже ночевали на пастбище.
А вот в новом Красном уголке волнующе пахло стружками и было людно. Здесь сидело человек пять плотников, которыми заправлял сухопарый высокий старикан Василий Столяров. В деревне жена, бабка Лукерья в глаза и заглазно почему-то называла его «Старым кобелем». Почему, я уточнил много позже.
Здесь был наш знакомый печник Ехремов…
Здесь был молоковоз Петя Фунтиков, который был знаменит тем, что ловко сочинял про деревенский народ и колхозные происшествия куплеты. Некоторые я и до сих пор помню, несмотря на их нецензурность. А может потому и помню. Вот я сейчас сижу и маюсь, уж очень хочется привести здесь хоть пару строк. Напишешь – нехорошо, но и не напишешь, тоже плохо. Так и уйдет в прошлое та самая деревенская правда, которая не терпит цензуры. Из песни слова не выкинешь. Решил написать. Где этого слова не хватит, догадывайтесь сами:
«Сыроварки девки манки,
Про… и бачки и банки…»
Потом обиженные сыроварки-девки в отместку ему стали петь в деревенском клубе:
«Петя Фунтиков один
Осушил «Столичную»,
По канаве потекло
Молоко отличное…»
Все знали, что Петя опрокинул телегу с молочными бидонами. Но с пустыми. Петя на частушку сильно обиделся и грозил судом.
Я даже видел и слышал, как Фунтиков звонил в конторе по телефону. На том телефоне с питанием от батарей, нужно было крутить ручку, чтобы сигнал ушел телефонистке. Петя половину дня крутил эту ручку и кричал на всю контору:
«Станция! Это Петя Фунтиков с Потерева. Прицепи-ка мне миличию…»
…Принесли большой котел с ухой. Что бы было удобней хлебать, часть ухи вылили в эмалированный таз. Многие уже были навеселе.
Все уселись вокруг таза.
Старик Столяров стал говорить тост, взяв в руки ковшик с налитой в него водкой.
– Вот, найт, – сказал он. – Строили мы, строили, и, наконец… Топерь, найт, доярки домой станут приходить с запахом, понимаешь ли, одиколона. А не силоса. За это нам и выпить не грех. Правильно я говорю, найт.
Старик Столяров говорил к месту и не к месту загадочное слово
«найт».
– Верно, говоришь, Василий Игнатьевич.
Пустили по кругу ковшик с водкой, а уху черпали алюминиевыми кружками.
– А кто первый душ станет принимать? Председатель? Либо бригадир?
– Бригадир плотников…
– Черного кобеля не отмоешь до бела, – съязвил кто-то.
– Но-но, у меня. – Пригрозил Столяров.
Пока мы с отцом хлебали уху из общего тазика, плотников сильно развезло. Они то и дело прикладывались к ковшику. Отец мой отхлебнул в первый раз из ковша, но больше пить не стал, как ни уговаривали его едоки ухи.
Скоро Столяров потребовал гармонь. И она нашлась под кучей стружек в углу. Один из плотников развел меха. Играл он неважно, казалось, гармонь спрашивала у разгулявшихся плотников:
«Подоили ли корову,
Напоили ли теленка…»
Мужики не стали отвечать гармони, а бросились один по за одному в круг на пляску. Столяров же вышел пошатываясь на волю, должно быть, до ветру. Как я понял, туалет в красном уголке не предусматривался.
Плотники плясали под незатейливую гармошку так, что казалось, вот-вот проломят пол. Тут вернулся с воли бригадир и кинулся в круг. Было, похоже, что плясать пошел кол, выдернутый из изгороди.
Кол этот плясал и при этом пел озорную частушку:
«С печи дедушка упал
Прямо на бабусю, найт.»
Он и тут вставлял таинственное слово «найт».
«А бабуся родила,
Дусю и Марусю… Найт.»
Я заметил, что на тапки у бригадира прилепился хороший ошметок навоза, который не отлеплялся, как старик не ни топал.
Тут Столярова качнуло, повело и он угодил ногой в таз с ухой, поскользнулся в тазу, не устоял и полетел в угол на гору смолистых стружек и захрапел. Тапка с ошметком навоза осталась в тазу.
А гармонь все тревожилась:
«Подоили ли корову,
Напоили ли теленка?»
Наплясавшись, мужики снова уселись вокруг таза с ухой. Я пытался их предупредить, что в ухе утонул тапок, но меня никто не слушал. Воскрес и сам бригадир, и тоже подтянулся к тазу. Выпили, заработали кружками, и тут интеллигентный Ехремов вытащил из таза вместо рыбины бригадиров тапок с налипшим навозом.
Можно было только подивиться его выдержке:
– Вот история какая, сказал он, передавая тапок бригадиру. – На войне, друзья мои, было и пострашнее. Было, из воронки воды на чай вся рота брала, а на дне оказалась человеческая голова…
Тут бригадир заскрипел зубами и тряхнул седой головой, стружки так полетели по сторонам:
«Ты не пой военных писен,
Не расстраивай отча!» – Прохрипел он с угрозой:
«А не то вспашу деревню
До подвального венча…»
И добавил свое загадочное «найт».
Мне стало жутко от этих слов, и я потащил отца за рукав. Мы, не прощаясь, покинули Красный уголок, но, похоже, никто и не заметил нашего исчезновения, в кампании назревал скандал…
День уже был в полном разгаре, солнце стояло в зените и палило так, что хотелось скинуть с себя и рубаху и штаны.
– Папа, скажи, а это правда, про голову-то? Ты тоже на фронте был. Знаешь. – Спросил я со страхом.
– Тут у нас почти все мужики войной больные. Ни к чему тебе это пока. Расти в радостях. Потом уж, как-нибудь, расскажу или другие расскажут. Вон, какой мир ласковый и добрый.
Скоро должна была придти мать с бабушкой. Мы торопились и почти бегом перешли по бревнам ручей.
И тут я увидел, что моей удочки, которая была воткнута в берег, нет. Я бросился к заливу. Удилище плавало по середине его, а поплавок то нырял, то всплывал, то рыскал по заливу.
– Есть! Закричал я во всю силу. – Папа, у меня клюнуло.
И я, как был в одежде, бросился в воду. В заливе было довольно глубоко, но я доплыл до удилища, вцепился в него руками и потянул. Удилища изогнулось, кто-то сильный на другом конце удочки потащил меня на глубину. Ноги мои дна не доставали, и я скрылся под водой, не выпуская удилища из рук.
Наверное, я бы утонул, если бы не отец, подоспевший на помощь. Он перехватил удочку и вытолкнул меня на мель. Но я не думал об опасности. Меня захватил азарт, и я тут же бросился назад, пытаясь перехватить у отца удилище. Но отец уже выходил на отмель, пытаясь вывести из глубины попавшуюся на крючок рыбу.
– Я сам, я сам, – заклинал я отца, пытаясь отобрать у него удочку.
Удочка гнулась колесом. Отец был сосредоточен и молчалив.
– Лещ, – сказал он приглушенно. – Килограмма на три потянет. Только бы жилка выдержала.
– Дай, мне дай, – приплясывал я.
– Вместе давай тянуть. Держись вот тут… Одного тебя он уволочёт обратно.
Я поднырнул под отцову руку и впился в удилище, которое дрожало от попыток невидимой рыбы сорваться с крючка или порвать леску, а то и сломать само удилище.
Отец был опытным рыболовом и, только благодаря его умению и терпению, удалось вывести рыбу на мелководье. И тут, увидев гигантского леща, я не выдержал, оторвался от удилища и бросился на добычу грудью с криками:
– Это мой! Это я поймал! Мой лещ!
А сграбастал его обеими руками и буквально вытолкал его на берег.
– Твой, твой, – засмеялся отец. – Законная добыча.
Меня распирала радость от пяток до кончиков волос. Казалось, все вокруг радовалось и ликовало, восторгалось мною, маленьким мальчиком, сумевшем победить такую огромную рыбу…
Прижимая к груди бьющегося леща, я повернулся… и увидел, что напротив нас с отцом стоят мая мать и бабушка Маша, приехавшая накануне. В руках у них были тазы и авоськи с банными принадлежностями…
Я растерялся. Вид моей матушки не предвещал ничего хорошего.
И все же я сказал потерянным голосом:
– Посмотри, мама, это я сам…
– Баня где? – Холодным тоном спросила мать, обращаясь большей частью к отцу…
– Баня? Сейчас будет и баня, – сказал отец и повернулся. И тут по его лицу я понял, что нам с ним ничего хорошего не следует ожидать…
– Кто-то закрыл дверь, – растерянно проговорил он и почти побежал к бане. У меня похолодело в груди, я выпустил леща и тоже бросился вслед за отцом. Баня была холодна и полна едкого дыма, в котором не было видно ни зги.
– Это я закрыл, папа. Я думал, так она быстрее согреется. – Признался я.
– Это был неверный ход. Огонь задохнулся в дыму, – сказал отец. – Теперь будет нам баня… По-черному. Держись…
Много лет назад я приехал на это место с удочками. Но, увы… Уже не было рыбы в той маленькой воде.