Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

«Всмотрись в СЛОВА! – в них проступают ЛИКИ, в них теплится прадедовский очаг…»

О поэзии Марии Аввакумовой

В этом году Марии Николаевне Аввакумовой исполнилось 80 лет. Помещаю здесь свою статью о ней, написанную 10 лет назад. На стене – только начало, в прикреплённом файле – статья полностью.

***

Творчество Марии Аввакумовой близко и дорого мне. Если в каком-нибудь из литературных журналов появляются новые её стихотворения, обязательно начинаю читать журнал с них. Знаю и все её сборники. Радуюсь неуклонному и явному её возрастанию, восхождению от книги к книге. Это мощная поэзия, избегающая красивостей и приглаженности, часто – суровая, жёсткая, безусловно, самобытная. Поэзия, заставляющая думать и сопереживать, страдать и радоваться, дарующая истинное эстетическое наслаждение. То есть – настоящая поэзия. И неудивительно, что о такой поэзии хочется думать, возникает потребность написать о ней. Однако сделать это оказалось не так-то просто: несколько раз я принималась и в растерянности осознавала – не получается, не даётся, всё время словно ускользает что-то самое главное. И я малодушно отступала, досадуя на себя и чувствуя какую-то вину перед поэтом.

Но сейчас, когда довелось прочесть новый сборник Марии Аввакумовой, названный со свойственными ей, нынешней, прямотой и бесстрашием «Иду домой» (эта книга в 2012 году была отмечена Большой есенинской премией), твёрдо решила: напишу, не отступлюсь, попытаюсь преодолеть «сопротивление материала». Пусть неполно, пусть неточно, но хотя бы попытаюсь выразить то, что смогла понять и прочувствовать.

* * *

Первый поэтический сборник Марии Аввакумовой «Северные реки» вышел в свет в 1982 году, а «Иду домой», седьмая книга её стихотворений, появилась в 2011-м. Три десятилетия живут её стихи в русской поэзии, привнося в неё свою, отчётливо различимую ноту. И, смею думать, останутся в ней навсегда, покуда сама поэзия и те, кому она надобна, будут жить на свете.

В одном из интервью Мария Николаевна упоминала, что начала писать стихи в девятнадцать лет, но потом последовал большой перерыв, когда казалось: стихи «прошли». Так что, когда поэзия «вернулась», Аввакумова сразу пришла к читателю не наивной юношеской лирикой, а стихами немало пережившего и перечувствовавшего взрослого человека, чьё детство пришлось на военные и послевоенные годы, а юность – на пору «оттепельного» брожения умов и триумфального шествия по площадям и стадионам поэзии, позже названной «эстрадной». Наверное, нелегко было стартовать в то время и не испытать её влияния. Но начинали – и Николай Рубцов, и Юрий Кузнецов, и Мария Авакумова, каждый – на свой лад. И потом, спустя десятилетия, стало ясно, что вызревала в ту пору мощная русская поэзия, вскормленная такой плодоносной традицией, что сил и жизнестойкости ей не занимать.

«Я поздний трудный сорт», «Я – одинокий плод на оголенной ветке», – пишет Мария Авакумова, определяя свою судьбу, человеческую и поэтическую. В отличие от юной Марины Цветаевой, с задорным вызовом воскликнувшей: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед», Мария Аввакумова назвала себя поздним плодом обдуманно и спокойно, уже многое поняв и о себе, и о жизни. И очень точно назвала. Плод на ветви древа. В этом выразительном символическом образе есть не только горестный («одинокий плод»), но и победительный смысл, отчасти прямо выраженный в стихотворении («Придёт и мой черед… я засвечусь, как лампа на столе»), а отчасти – порождённый мифологическим смыслом образа древа, столь важного для Аввакумовой.

Поэтам, как правило, не нравится, когда их вписывают в какой-либо ряд, сравнивают с предшественниками и современниками. И это вполне понятно: и без того-то трудно, вплетая свои строки в плотный интертекст мировой поэзии, не затеряться в нём. Каждый человек ощущает, что его «я» уникально, неповторимо. А каждый большой поэт – единствен. «Не сравнивай – живущий несравним», – скажет Осип Мандельштам. Но это не мешало ему соглашаться с замечанием Николая Гумилёва: «Мы любим поэтов с длинной родословной». Гумилёв имел в виду, конечно, литературную «родословную», которую тот же Мандельштам считал истинной «биографией» поэта. Осознание принадлежности к могучему родословному поэтическому древу, как и знание человеком своих кровных предков, с одной стороны, даёт ощущение прочности, неслучайности своего существования, связи и переклички поколений, а с другой – порождает ответственность за собственную жизнь, за своё поэтическое слово, ибо они не только тебе принадлежат.

Мария Аввакумова знает своих предков до начала ХVIII века. И очень ценит своё родословное древо (восстановить которое до седьмого колена, из-за его старообрядческих корней, ей было очень непросто), как ценит и «чудесное имя Мария», каким её нарекли в честь бабушки по матери (а для поэтессы важно и то, что мать протопопа Аввакума «звалась до иночества Марией»), и фамилию, укоренённую в русской истории и позволяющую вслед за Николаем Клюевым сказать: «гремел мой прадед Аввакум». О том, как пробивалась она «к истинно важному знанию – знанию своих корней» – её проза «На семи ветрах», опубликованная в журнале «Двина» (2012, № 1).

Конечно, литературное «родословное древо» не вырисовать с такой точностью, как семейное. Корни сплетаются, ветви срастаются, у этого древа вид может быть необычный и весьма причудливый. Но оно есть, это древо. И в случае с Марией Аввакумовой – живое и плодоносное.

Если сравнивать лирику Марии Аввакумовой не с плодом, а с ветвью, то можно сказать, что на мощном древе русской поэзии ветвь лирики Марии Аввакумовой – узловатая, крепкая и при этом очень красивая, скорее не благосеннолиственная, а оголённая, привлекающая не украшающими её цветами, а чётким, выразительным графическим силуэтом, неповторимым и незабываемым рисунком. От корней её питают глубинные, чистейшие воды живого русского слова – народного, как современного, так и древнего, и литературного, объединившихся ещё в писаниях протопопа Аввакума; близки ей – в силу этой общей чуткости к тайнам слова – Велимир Хлебников и Николай Заболоцкий; наследование мифопоэтических богатств русской крестьянской жизни роднит её с Николаем Клюевым, Николаем Тряпкиным (и отчество-то – Николаевна!) и Юрием Кузнецовым, экзистенциальный трагизм мироощущения и экспрессивный характер лирического высказывания – с Мариной Цветаевой. И эта напитавшая лирику Марии Аввакумовой богатая традиция помогает раскрыться её яркой индивидуальности.
* * *

Уже с первого сборника поэзия Марии Аввакумовой явила свою особую стать, но поначалу она проступала неявно, робко, словно побаивалась проявиться во всей своей оголённой сути. В ней удивительно сочеталось – и до сих пор ощутимо это – робость и отвага, сдержанность, закрытость и лирическая дерзость, потребность спрятаться, укрыться от мира и явить себя ему.

Но главное, наверное, отличающее её от многих, ощутимое уже с первого сборника, – свободное, вольное, не знающее узды русское слово. Этот первый сборник – «Северные реки» – получился ярким, заметным (сколь бы строго ни оценивала позднее поэтесса свои ранние книги). Предваряемый кратким напутственным словом поэта-фронтовика Фёдора Сухова (который тоже имел старообрядческие корни) о Китеж-граде и всполошном звоне неистового слова протопопа Аввакума, он знакомил читателя с поэзией современницы, ищущей себя в настоящем, прошлом и будущем и ещё где-то, вне времени и пространства, в таинственном «там», где «тишины хрустальный звон». Уже в самом первом, открывающем «Северные реки» стихотворении звучит голос, который впоследствии ещё окрепнет, напитается глубинной силой и красотой русского слова, голос, который словно принадлежит не только лирической героине Марии Аввакумовой, а самой русской судьбе:

– А что в реке течёт?

– Людей родимых лица

– А в поле что растёт?

– Быльё да небылица.

– А кто в лесу живёт?

– Бедняги да тихони.

– А кто тебя спасёт?

– Соломенные кони.

– А с чем останусь я?

– С обновою сосновой.

– А не в рубашке ль я родился?

– В ней. В суровой.

Стихотворения «Болотные песни», «Маме Поле», «Песенка для Оли», «Речь», «Путешествие», «Говорят, что красивой была…», опубликованные в первом сборнике Марии Аввакумовой, и сегодня остаются в числе лучших её стихотворений. Мне особенно дорога «Пристань Тихонь» с её народным речитативом, плясовым ритмом, свободой интонационного рисунка и словоупотребления, с очень выразительными, экспрессивными образами мчащихся по лесу деревенских старух – таких живых, таких узнаваемо родных.

Деревенские старухи

собралися по грибы.

Думы думали – надумали

меня с собою взять.

Слушать вeньгалу устали

и решили-таки взять.


Деревенские старухи

быстро в тёмный бор бегут.

Бьют корзины по корявым

узловатым их ногам.

Мне, девчонке, не угнаться –

быстро так они бегут.


Вот рассыпались по лесу

Полька, Манька и Олёна.

Только крики оглашенных,

что на мху они сейчас.

Голоса как у девчонок,

и глаза как у девчонок.

Точно ведьмы пролетают,

только верески трещат.


Боровые посшибали.

Прогибаются корзины.

Возле нежно-жёлтой лужи

примостились на обед.

Дружно узелки умяли,

отряхнулись, покрестились;

и ещё версты четыре предстояло.

На погост.

Звуковые повторы помогают передать почти ритуальную отлаженность согласованного действа, выразительное народное звукоподражательное слово «веньгала» обогащает фонетический строй стиха, как и обилие ассонансов и аллитераций. Непосредственные, свойственные детской речи конструкции и обороты, подчёркнутый динамизм действия напоминают Николая Олейникова и обэриутов, роднят стихотворную речь Аввакумовой с «наивной» поэзией Николая Глазкова.
Но жанровая картинка, детское воспоминание, окрашенное фольклорно-сказочным колоритом, перерастает свои пространственно-временные границы, перетекает в иной план. И припавшие к родным могилкам старухи тихо-тихо уплывают в вечность:

На погосте, что над старой,

ох и тёмною водою

и деревней кривопятой

по фамильи Сухой Нос, –

и всего креста четыре,

серебристых и трухлявых.

Там, под этими крестами,

наши памяти лежат.


Тихо стонут сосны сверху.

Тоже старые творенья.

Тихо ветерок базарит.

Тихо дятел шебаршит.

Тихо земляника вянет

над опавшею могилой…

Тихо. Медленно. Степенно.

Торопиться ни к чему.


Деревенские старухи,

несдавучие старухи

Полька, Манька и Олёна

на могилки прилегли.

Тихо. Тихо.

…Пристань Тихонь.

В этом стихотворении особенно чувствуется та речевая свобода, то языковое богатство, унаследованные Марией Аввакумовой от многих и многих поколений русских людей, которые впоследствии позволят ей расширить рамки языка своей эпохи, дать «право голоса» этим поколениям, намолчавшимся, настрадавшимся, почти онемевшим от нескончаемых жизненных тягот и трагедий русской истории.

Позже она осознает как свою человеческую и творческую задачу – оправдать надежды всех тех, «чей пожизненный подвиг» определил её человеческую и поэтическую судьбу:

Я вырасту так, чтобы видно

всем – вас, воздымаемых мной

из войн, из побоищ, из горя,

из крови, из боли, из ран, –

Прасковья, Олёна, Григорий,

Егорий, Василий, Степан

Подлинная свобода существования в бескрайней стихии родного языка обреталась поэтессой исподволь, но уже в ранней лирике проявляла себя привольной, живой интонацией, прорвавшимися в стихи из родовой памяти словами; архаизмы порой становятся в её стихах семантическими неологизмами, корневые значения слов раскрывают свои смысловые оттенки: «заглядясь на небесную паву, / буду тихо душой ворковать» («пава» здесь вбирает в себя и птицу, и паволоку). Обретённая свобода жизни в мире родного языка – словно свобода любимого ребёнка в родной семье. Всё в этом языке родное: и книжное, и разговорное слово, и современное, и древнее, и самый строй речи – естественный, органичный, каждым оборотом и синтаксической конструкцией свой и при этом извечный, наследственный. Для неё естественно сказать «небес долонь» и «земля натрудилась, наробилась вдосталь», услышать, как ворона «рехает от скуки невпопад», заметить, что в мартовском лесу «кажинное дерево – струночка, кажинная веточка – звончата», как и слить в одной строфе слова разных эпох и стилистических рядов: «Омовейное нежное детство – / даже в голоде, вошках и струпьях, – пожалей меня словом жалейным…», назвать облепиху «возлюбленной подругой», «древой непорочной», о себе пропеть частушкой: Я мукалка, я пикалка: / пи-пи-муму-хаха. Зверушка-недотыкомка, / промашка петуха. / Я пикалка, я мекалка: / пипи-хаха-меме. / Такая моя песенка, / и я в своём уме. / В своём уме, не в вашенском…», а о мучениках-лучниках наших дней сказать древнерусским словом: «Плачеи отвоют души их на погостах древнерусскиих / так, как будто самолучшие отплывают в лодках узкиих».

Даже если бы Мария Аввакумова не выяснила свою родственную связь с мятежным протопопом Аввакумом, сыгравшим исключительную роль в становлении русского литературного языка, эта связь всё равно обнаружила бы себя, ибо лучшее доказательство этого родства – сама поэзия Аввакумовой, явно унаследовавшая то главное, о чём, характеризуя протопопа Аввакума, говорил Д.С. Лихачев: «Всё русское в жизни, в повседневном быту, в языке – вот что радует Аввакума, что его живит, что он любит и во имя чего борется. И речь Аввакума – его “ковыряние” и “вякание” – это русская речь; о её национальном характере Аввакум заботится со всею страстностью русского человека; её резкие национальные особенности перекрывают все её индивидуальные признаки».
Укоренённость поэзии Марии Авакумовой в родном языке – самая прочная связь, дарующая чувство родства со всем русским космосом. Наверное, не сразу это было осознано поэтессой, хотя интуитивно, всё через то же слово, вероятно, ощущалось с юности. Спустя десятилетия, на рубеже тысячелетий, на сломе эпох Аввакумова осознает спасительность сделанного ею выбора, определяющего высоту и жертвенность пути человека, не отрекающегося от своих национальных основ:

Не бойся быть русским – не трусь, паренёк,

Не бойся быть русским сегодня.

За этим не заговор и не намёк,

За этим – желанье Господне.


Он нас породил.

Он один и убьёт.

А прочие все – самозванцы.

Да их ли бояться! Не трусь, паренёк,

На русский призыв отзываться.


Прекрасное, ясное имя Иван.

Чудесное имя Мария.

Светите друг другу сквозь чёрный туман,

В который попала Россия.

И в полной мере ощутит себя частью Руси-России, её трагической и высокой судьбы, её широты и бесприютности, прорывов и провалов, обретений и потерь. Шутовская, скоморошья бесшабашность сплавляется с молитвенным вздохом, и рождаются стихи безукоризненной честности, камертонной точности звучания:

Мамке Волге поклонюсь.
Батьке Дону улыбнусь.
Помолюсь гряде свинцовой,
Небо – это тоже Русь.

Я – чудная, ты – чудак,
Съехал с матицы чердак.
Помолюсь звезде лиловой
Под созвездьем странным – Рак.

Где ни ступишь – бурелом,
Надоело – напролом.
Помолюсь судьбе бедовой,
Чтоб не прыгала козлом.

Мамке Волге, батьке Дону,
Волку, белому батону,
Вербе тихой помолюсь,
К лику Божью прислонюсь:

Поддержи мя, Вседержитель,
Я немножко тоже Русь.

 

Елена Галимова (Архангельск)

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

«Пирамида» Леонида Леонова в реалиях нашего времени

Творчество Леонида Леонова отличается философской направленностью, стремлением осмыслить кардинальные вопросы бытия. Писателя влечет вечная и нераскрытая тайна человека...

Соприкосновение миров

Непохожесть, различие, несовместимость – первые определения, приходящие на ум при попытке сопоставления художественных миров Михаила Шолохова и Уильяма Фолкнера...

Мудрость на века

«Мало прожить много, нужно еще это сделать достойно». Эти мудрые слова Евгения Александровича Кулькина, подтверждающие жизненное и творческое кредо писателя, вошли в новый трехтомник афоризмов «Мудрость на века»...

Доброта детства

Повести о детстве – драгоценный жанр русской литературы. Все светлое, чистое, доброе начинается, рождается, расцветает в детской душе и в зрелом возрасте и в старости нет лучше воспоминаний, чем о годах открытия мира людей, человеческих взаимоотношений...