Есть на Севере Вологодчины маленькое село – Кичменгский Городок, которое знаменито тем, что в смутное время польско-литовского нашествия под стенами его был разбит последний отряд поляков под предводительством пана Лисовского. Побежденные поляки однако на родину не побежали, слишком далеко было, а осели здесь же, мирно сосуществуя с местным населением. Отсюда так много в Кичменгско-Городецком районе польских фамилий: Наволоцкие, Подольские, Сиземские, Чекавинские…. Так ли это?
Иронически настроенные люди частенько называют Кич-Городок Дичь-Городком за его затерянность и расстояния, которыми отделен он от цивилизации. Но есть и патриоты, которые почитают этот край, за рай земной.
– Ничего на свете лучше Кич-Городка и нашего Почтового Починка я не знаю. А я где только не был: и в Казахстане целину поднимал, и в Сибири академгородок строил, и в архангельской тайге лес валил под космодром Плесецкий, на Дальнем Востоке в театре играл, в Карелии художественной самодеятельностью руководил, с Пермской оперой полстраны объехал. Есть с чем сравнить. Можешь себе представить, нигде так комфортно я себя не чувствовал. Город он что? Он сплошная суета и нервотрепка. А здесь я отдыхаю….
– Господи, да что же вы такое говорите, Аркадий Викентьевич! – воскликнул я пораженный. – Видел, видел, как вы отдыхаете. На сенокосе, по жаре, – пот градом, рубаха к телу липнет, сенная труха за шиворотом зудит, овода, пауты, слепни как реактивные носятся, жалят, что железом каленым клеймят… А вы с утра и до вечера, как швейная машинка!
А зимой? По снегу в целик до лесу. Лошади и той тяжело. Одних дров навалить сколько надо?! А вывезти, а раскряжевать, расколоть! И связи с цивилизацией никакой, ни почты, ни телефона, автолавка и та раз в месяц завернет в ваш Почтовый. Не понимаю…
Аркадий Викентьевич Чекавинский, мой себеседник, прихлебнул из чашки крутого чаю и счастливо рассмеялся:
– Родина здесь наша, родина. А пауты что? К паутам мы привыкшие, не замечаем, – сказал он. – А вот без родины человеку,ну, никак нельзя.
Почтовый Починок, маленькая деревeнька в середине пути между Кич-Городком и Великим Устюгом. Лежит, словно медведь в берлоге, занесенная по брови домов чистейшими снегами да курит в небо горьковатый дым осиновых дров. Всего и домов то жилых не больше пятка, а все-таки деревня живая.
Еще несколько лет назад здесь не было даже электричества. Припозднилась лампочка Ильича, заплутала на путях прогресса. Так и жил Починок при свете керосиновой лампы, революцию и советскую власть пережил, приватизацию и ваучеризацию… И вовсе пропал бы Починок лет через десяток, оставив по за себе лишь заросшие крапивой печины, если бы не вернулся в него на постоянное жительство Аркадий Викентьевич Чекавинский, солист Пермского оперного театра. Вернулся не один, а со своей женой балериной Чекавинской и детьми Антоном и Иваном, Егором и Машей, оставив навсегда городскую квартиру с электричеством и газом, теплым санузлом и паровой батареей.
Чекавинские поселились в ветхом родовом доме, но за дело взялись круто. Добились и провели в деревню электричество, обзавелись грузовиком, лошадью, парой коров, затеяли строительство нового в два этажа с мезонином дома… Старший Чекавинский за прораба, а ребята с топорами и пилами… Не смотри, что молодые да городские, а такой домище отгрохали, что глянешь, и шапка с головы валится. Нынешней осенью Аркадий Викентьевич печи в доме сложил и новоселье справили.
И вот сидим мы за большим семейным столом Чекавинских, на столе фыркающий старинный самовар, пироги, рыжики в сметане, исходящая паром картошка, клюква в сахаре – настоящее пиршество – едим, пьем чай и слушаем рассказы Аркадия Викентьевича.
– Я своих предков по материнской линии знаю до шестого колена.
Мой пра-пра-прадед Ардалион Иванович выделялся большой набожностью. Из наших дебрей дважды пешком в Иерусалим ходил поклонился Гробу Господню, там и умер, имя его на Афонской горе высечено. Диодор Ардалионович, сын его, основал в трех километрах отсюда наш родовой Карандашевский Починок. Это уже на памяти моей матери было, Марии Ивановны. На ее памяти деревня эта основалась, при ее жизни и существование закончила. Ах, какие там поля! Какие луга медоносные были! И все сейчас зарастает, и сил нет,чтобы поднять и спасти…
Аркадий Викентьевич тягостно вздохнул:
– Не знаю, смог бы спасти Карандашевский, станься я в деревне тогда, не знаю… Исходил всю Россию, а вот святой землей, земным раем для меня оказалась родина…
Жизнь моя круто жизнь начиналась. После войны сразу попал в лагеря. Малолеткой. Подрались с ребятами из соседней деревни, дали срок. В лагере возили как-то картошку, оставили без присмотра, а утром двухсот килограммов не досчитались. Восемь лет лагерей. На лесоповал. Пайка четыреста граммов хлеба да баланда с капустным листом. Выжил.
В пятьдесят третьем со смертью Сталина на свободу выпустили. Стал жизнь наверстывать. Куда только ветер перемен не заносил!
Да, событий в жизни Чекавинского не на одного человека хватило бы. От зека малолетка в глухой тайге до залитой светом сцены лучших оперных залов и снова до маленькой, собравшейся было умирать деревеньки Почтовый Починок.
С возвращением семьи Чекавинских в Почтовый Починок ожила не только эта маленькая деревенька. Ожила, наполнилась новым содержанием культурная жизнь самого Кичменгского Городка. Раиса Павловна Чекавинская организовала в райцентре хореографическую школу в четыре класса. Долгими зимними вечерами с дочерью Машей они сшили бесплатно порой из собственных материалов более сотни костюмов, А какие концерты стала давать хореографическая школа в этом затерянном медвежьем краю.
И сам Аркадий Викентьевич часто, напоив и накормив скотину, одев концертный костюм и бабочку, спешит в Городок на автобусе, чтобы дать концерт русского романса, а ранним утром снова вернуться к своим крестьянским заботам.
– Ах, какой певуньей была у меня мама! – закрыв глаза, вспоминает Аркадий Викентьевич. – Вот послушайте ее песню:
Как посею, как посею
Лен-конопель, лен-конопель…
Голос у хозяина густой, шелковистый. Иван садится за пианино, Егор гитару берет… Песня набирает силу, крепнет голосами жены и детей, ей тесно уже в новом доме, она выплескивается на улицу летит над заснеженными полями и лугами отзывается в ближнем перелеске и стынет вдалеке в студеном предвечерье…
С рассветом хозяин уже на ногах, обряжает скотину, готовится ехать в лес. Но прежде неизменная на протяжении все жизни процедура: обливание. Ужас берет, когда, проломив на ведре ледок, ухнет Чекавинский на голое тело, перекатывающееся крутыми мускулами. студеную воду и засмеется восторженно. Глядишь на него и поражаешься, не веришь, что скоро этому человеку исполнится… семьдесят пять лет! Что он моложе своей жены почти на четверть века.
– Знаешь, – признался он . – У меня есть мечта. Хочу поставить на кич городецкой сцене оперетту «Донна Люция» или «Здравствуйте, я ваша тетя!» Артистов уже подобрал, одна беда – нет клавира…
Я помог ему найти клавир оперетты. Жду теперь вызова в Кичменгский Городок на премьеру. Жду с нетерпеннием, потому что и я уже теперь стремлюсь в этот затерянный в тайге край, как на землю обетованную.