Имя Юрия Ивановича Симонова связано прежде всего с Большим театром в пору его недосягаемого расцвета. Шестнадцать лет (1970–1985) он был главным дирижёром первой оперной сцены страны, вступив в эту должность, как считали тогда, «неприлично» молодым – беспрецедентный случай! – в неполные двадцать восемь после своей победы на Международном конкурсе Академии Санта Чечилия в Риме. В театре его любили и боялись. Считали диктатором. К талантливейшему музыканту благоволила министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева.
«Перестройка» спутала все планы. В пресловутые 90-е Симонов был вынужден уехать из своей страны. Был главным приглашённым дирижёром Филармонического оркестра в Буэнос-Айресе, музыкальным директором Бельгийского национального оркестра в Брюсселе. В сезоне 1998-1999 годов имя блестящего маэстро вновь появилось на российских афишах.
И вот уже четверть столетия Юрий Симонов возглавляет Академический симфонический оркестр Московской филармонии, под его управлением вновь вернувший себе в XXI веке славу одного из самых лучших, любимых публикой музыкальных коллективов и ставший образцом высочайшего исполнительского искусства. Дирижёр строг, но предельно открыт в своих эмоциях исполняемой музыке и оркестру, который послушен ему с первого взгляда. Это вдохновенный труд до самозабвения.
Мы беседовали с Юрием Ивановичем в перерывах между репетициями, которые он проводил с утра до вечера как всегда с максимальной отдачей, через несколько месяцев после его возвращения на Родину.
– Юрий Иванович, всё-таки, что вас заставило тогда уехать, а потом вернуться в Россию?
– Во-первых, я никогда не думал уезжать из России. В отличие от некоторых моих коллег я не убегал из Советского Союза, не оставался «внезапно» на Западе, не просил нигде политического убежища, не делал антисоветских заявлений. Так называемый Малый симфонический оркестр, которым я руководил после Большого театра, как теперь принято говорить, погиб под колёсами «перестройки». Так на Родине я оказался без работы, и в начале 90-х поехал из разрушенного уже СССР туда, куда меня пригласили… Но заграница для русского музыканта – это смерть.
Какой бы успех не сопутствовал музыканту за рубежом, какие бы деньги ему не сулили, – ни с чем не сравнимое счастье выступать перед своими, русскими слушателями, которым как никому другому близко и понятно то, что ты делаешь, чувствуешь. И я не мог не радоваться, что мне предложили возглавить наш Академический симфонический оркестр Московской филармонии.
– Но государству не до культуры. Страна долгие годы не выходит из кризиса…
– Государство – ёмкое слово. В конце концов, это – мы все: и простой народ, и интеллигенция в том числе. Если говорить о правящей верхушке, то да. Её искусство сейчас не интересует. Идёт борьба за власть.
Но те, кому сейчас десять-пятнадцать лет, насыщаясь современной жизнью, тем, чем болеет общество, встревожен народ, обязательно отразят это в творчестве. Так было в любые времена. Возьмите войну, революцию… Искусство вырастает на трудностях.
– Значит, на будущее вы смотрите с оптимизмом? Но не кажется ли вам, что мы как нация всё больше теряем своё лицо, и в том числе в искусстве?
– Я уверен, что в России всё наладится. Не сразу, конечно. Страна у нас огромная, и ей понадобится на восстановление гораздо больше времени, чем любой другой. Но я думаю, люди, которые сейчас рождаются, увидят здоровую Россию.
Да, мы пытаемся примерить на себя модель Запада. Вместе с долларом, валютой проникают к нам идеология, политика, приёмы, нравы. Даже язык русский засоряется словечками типа «импичмент». Но кока-кола, «макдональдсы», всякие благоглупости – этим молодёжь перегорит. Гораздо страшнее для нас потерять самих себя, лучшее, что в нас есть, – русскую душу, национальное достоинство, отречься от прошлого.
– Наше телевидение, радио буквально задавили нас современной эстрадой, причём, как правило, низкого сорта. Такое впечатление, что на этом весь мир только и держится?
– Заигрывание с молодёжью происходит абсолютно везде. На Западе это принципиальная политика. Во время избирательной кампании, чтобы стать президентом, надо привлечь на свою сторону и эту массу молодых – прокуренных, пропитых, увлекающихся наркотиками. Ведь если президент строит филармонию или ставит орган в концертном зале, такие его не поймут.
К нам всё это идёт оттуда. Мы же берём самое худшее и грязное.
– Ну а музыкальная культура – тоже в упадке, или за рубежом ситуация иная?
– Мне трудно судить обо всей западной культуре – она слишком разнообразна. Я больше жил в Бельгии, правда, много работаю в Венгрии, бываю в Англии, Японии…Что я вижу? Музыкальная культура там целиком подчинена бизнесу, заработку денег. Если есть какие-то движения вперёд, то они, как правило, основаны на клановых принципах. Берётся композитор или исполнитель, их начинают «раздувать», «поднимать» – делать невероятную рекламу. Публику всеми силами убеждают, что это замечательно, и она верит. Запад настолько загипнотизирован рекламой, что люди без неё не в состоянии иметь своего мнения.
А музыкальных театров в нашем привычном понимании как постоянно действующих трупп там нет. Собираются на постановку артисты из разных мест, стран, и, отыграв спектакль, расходятся. Конечно, всё делается быстро и на довольно высоком техническом уровне. Лучшие костюмы, декорации, больше денег… Но ведь это ещё совсем не признак настоящей духовности, души искусства, того, что должно стоять за воспроизведением звуков и слов.
– Вот и у нас чуть ли не со всего снимаются чужеземные кальки, изживаются родное искусство, национальная культура, низвергаются её авторитеты… Ещё когда, выступая против инородного произвола в русской музыке, Владимир Васильевич Стасов предупреждал, что негоже наследникам Глинки и Даргомыжского бить поклоны Западу…
– К сожалению, у нас всегда больше преклоняются перед Западом, не ценя свои таланты. Холопская привычка. Глинку, нашего Пушкина в музыке, «наше всё» по-настоящему оценили и представили нам как гения Лист, Шуман и Берлиоз, когда приезжали в Россию. А ведь даже после «Руслана и Людмилы» к Глинке относились на Родине довольно прохладно и легкомысленно. И очень грустно наблюдать, когда цельные художественные натуры не находят своего места в суетливом движении поколений, боящихся опоздать стать модными. Но, в конце концов, время всё расставляет по своим местам.
Правда, человечество в своей наивности торопится к самому плохому варианту развития цивилизации – победе машин над человеком. И тут радоваться нечему: мы вступили в сложный и опасный период жизни искусства. Сейчас музыку пишут на компьютерах…
– Сколько лет жизни, сил, любви вы отдали опере. Как вдохновенно дирижировали «Борисом Годуновым», «Аидой», «Хованщиной», «Пиковой дамой», «Царской невестой», Кармен»…Тоскуете по этому жанру?
– Я не оставляю своих контактов с оперным театром в Будапеште, где каждый год ставлю оперы Вагнера. В прошлом сезоне продирижировал всем «Кольцом нибелунга». На очереди «Лоэнгрин»…
– Что вам так и не удалось в своё время осуществить в Большом?
– Мне не дали поставить этот спектакль в Большом театре. Неожиданно Владимир Атлантов не захотел участвовать в постановке. До сих пор не могу понять причину его внезапного отказа. Ему было трудно петь эту партию, или же он решил тогда кому-то угодить: Атлантов отказался – значит, спектакля не будет? А ведь мы были почти друзьями, во всяком случае, хорошо друг к другу относились…
Вообще солисты Большого театра – люди неустойчивые, ненадёжные. Обожают группировки, и часто на первом месте у них совсем не интересы искусства… Так вот мой основной конфликт с некоторыми артистами Большого театра как раз и возник на той почве, что они хотели хорошо жить, а я хотел работать. Я старался делать всё для искусства. Но находились люди, которые были мной недовольны, организовывались в кланы и шли жаловаться к министру или ещё выше… При Фурцевой всё было иначе. Она меня поддерживала: «Я за тебя партбилетом ручалась. Пока я жива, с твоей головы не один волос не упадёт!» Она знала, что я с утра до ночи работаю на театр, отдаю ему жизнь.
– Прошли годы. Если бы вам предложили вернуться в Большой, вы бы согласились?
– Пойти в театр – значит, начинать всё сначала. А это очень трудно. Нужно иметь единомышленников, потому что в одиночку не сделаешь ничего. И ещё. В искусстве должна быть вежливая диктатура. Вот вы сидите передо мной и, предположим, настаиваете: «Я хочу петь Татьяну. А я говорю: «Нет, дорогая, вы не Татьяна, а только Виолетта…» И вы не можете на меня пойти пожаловаться «наверх», требовать, чтобы меня сняли с работы, потому что я – последняя инстанция. Только так можно руководить театром. А то ведь как многие поняли демократию: наконец-то дисциплина не нужна, можно всё ломать и всех критиковать!
Нельзя хамить музыкантам, артистам, нельзя дерзить, унижать людей. Но без полного авторитета руководителя театр как здоровый творческий организм существовать не сможет. Причём в музыкальном театре таким главным авторитетом должен быть не режиссёр, не артист балета, не машинист сцены, не работник вышестоящей инстанции, а только дирижёр. Потому что музыкальный театр – это приват музыки.
Я не люблю интриг, говорю то, что думаю. В гости не хожу, водку не пью… Со мной неинтересно – я люблю работать.
– Каким вы видите будущее доверенного вам оркестра?
– Я не собираюсь ничего открывать и ставлю перед собой конкретную задачу: хорошо играть то, что мне нравится. Я артист и всегда мечтаю о высочайшем исполнительском уровне. И пока я могу приносить людям пользу, я обязан это делать за дирижёрским пультом. Это моя миссия.
***
Юрий Симонов остаётся одним из наиболее признанных и почитаемых русских дирижёров во всём мире. На концертах Московского академического филармонического оркестра всегда аншлаг. А это сотни программ музыки Бетховена, Глинки, Чайковского, Мусоргского, Глазунова, Вагнера, Брамса, Листа, Дворжака, Рахманинова, Малера, Шостаковича, Хачатуряна… Надо было видеть, какими счастливыми и окрылёнными уходили люди с вечера «Музыка нашего кино», где звучали мелодии из любимых фильмов прошлого века… Каждый раз оркестр Симонова играет на «бис» почти целое отделение, и зал провожает его овациями стоя.