Четверг, 18 июля, 2024

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Мудрая, заботливая…

Авторы данной статьи соприкоснулись с благородной и высокодуховной деятельностью преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны во время подготовки третьего тома мемуаров князя Н.Д. Жевахова, одного из строителей подворья в Бари...

Жара за сорок…

Жара за сорок, марево солнца над степями. Ветерок только к вечеру, на красный закат, тогда листва в уцелевших посадках чуть колышется. Кому-то в этой жаре, получая солнечные удары, разгружать снаряды, кому-то рыть сухую землю под норку, кому-то мучиться в прифронтовых госпиталях...

Будем читать и учиться

Казало бы, не время сегодня писать книги о людях труда, но когда прочитаешь «Талант души», то понимаешь, что без пассионариев, без таких героев как Марина Михайловна, мы не сможем достигнуть тех высот духа, которых страна достигла 9 мая 1945 года...

ВОЙНА

Из детских воспоминаний Валерия Ганичева

22 июня в сибирской Марьяновке

Три часа дня. День жарчайший. Мы, мальчишки, играем в «красных» и «белых». Все хотят быть красными. Стаська, девятилетний старший брат, конечно, стал красным командиром. Меня, семилетку, как всегда, в белые. Бегаем вокруг конюшни, красные нас гонят. Обидно, конечно, иногда бью деревянной саблей разгорячившегося «красного» Кольку Плотникова. Но красные должны победить. Они готовы к этому всегда. Это и мы понимаем. Таковы правила игры, ибо, как поётся в известной всем нам песне: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов». «Красные» готовы побеждать.

Девчонки в игре участия не принимают. Они сидят в телеге, заполненной сеном, и мурлыкают свои песенки. Рядом с телегой привязана спокойнейшая из спокойнейших кобыла Машка. Без раздражения она разрешает залазить на неё – изображать будённовцев, скачущих в бой на польских панов. Колька Плотников исполнял по этому поводу очень современную после 1939 года частушечку:

 

Немец, русский и поляк

Танцевали краковяк.

Русский вытащил бутылку,

«Хлоп» поляку по затылку.

Немец вытащил наган

«Хлоп» поляку по зубам.

 

Правда, очередность событий в частушечке нарушена. Это немец первым «вытащил наган», а затем уже в сентябре 1939 года Красная Армия вытащила свою «бутылку». Колька этих тонкостей не понимал и громко горланил. В самый разгар шумной красно-белой битвы распахнулась дверь одного из саманных домов, и во двор выскочила «прокурорша» (жена районного прокурора) и, вскричав, «Война! Молотов выступает!» так же стремительно вбежала в дом. Мы оцепенели, а потом помчались к нашим дверям и, распахнув их, в два голоса закричали: «Война!» Мама мыла пол и, обернувшись, огрела нас мокрой тряпкой: «Вам бы всё война». Мы обиженно протянули: «Да война же, мама, прокурорша сказала. Молотов выступает». Мама подбежала к чёрной тарелке репродуктора, включила. Послышался глуховатый и напряжённый голос наркома. Он, наверное, сказал: «Нарушив договор, немецкие войска вторглись на нашу территорию». Стало ясно – началась война. Мы высунулись на улицу – там уже никого не было. Даже Машка куда-то исчезла, лишь вдали, через огород, медленно шёл с работы отец. Райком работал и в воскресенье, напряжение уже чувствовалось, но он ещё ничего не знал и шёл спокойно из мира в войну. Мы подбежали и, схватив его за руки, перебивая друг друга, хотя и удерживали себя от крика, всё-таки закричали: «Папка! Папка! Война! Война! Молотов выступает! Прокурорша слушала!» Отец сразу стал каким-то суровым, недоступным, осторожно отстранил нас от себя, ни слова не сказав, повернулся и побежал в райком. Мы, обескураженные, побрели домой. Ведь война нам казалась делом желанным и даже весёлым, потому что наша победа, как пелось в песне: «На земле, в небесах и на море», неизменна. Дома уже был любимый наш дядя Боря, брат папы. Он недавно, пройдя всю финскую войну, демобилизовался из армии и с радостью работал на комбайне. Я и запомнил его фотографию: он стоит за штурвалом комбайна и машет нам рукой. Мы его обожаем, он был настоящий красноармеец, воевал с врагами. По вечерам дядя Боря (отец и мама на работе) читал нам со Стаськой «Тараса Бульбу» и Пушкина. Особо нам нравилось перебирать висящие на цепочках, прикреплённые к его гимнастёрке «ордена», хотя это были на самом деле значки: ГТО, «Ворошиловский стрелок», ПВХО, «Красный крест». Значки эти свидетельствовали, что дядя Боря умел быстро бегать, хорошо стрелять, умел оказать первую медицинскую помощь и защититься от химической атаки. А дядя Боря уже собирался. Он знал, когда дыхнёт война, то труба позовёт первыми опытных. Он-то и был опытным и, доставая рюкзак, тихо успокаивал маму: «Ладно Фиса (так он звал маму – Анфису Сергеевну), ты не волнуйся, мы на финской многому научились. Не легко, конечно, будет, даже трудно, но мы победим!» Для нас со Стаськой это было необычно и не совсем понятно: как это нелегко? А мы что, не умеем воевать? Но дядя Боря уже ничего не объяснял, подбросил нас вверх, к потолку, и сказал, что пошёл в военкомат. У двери остановился, затем вернулся, крепко пожал нам руки и, посерьёзнев, сказал, как гвоздь забил: «Россия победит!» Опять нам было не ясно: почему Россия, а не Советский Союз. Ясно, правда, было, что мы победим.

 

Война накатывается всё сильнее

 

Там, вдали, громыхала война, а через Марьяновку шли и шли поезда. Вначале мчались только туда, откуда шли нелёгкие вести, а потом поезда поползли и на восток. В Марьяновке, как и во многих сибирских посёлках, тогда главным центром жизни и работы была железнодорожная станция, вокзал, мастерские, запасные пути. Станция связывала районный центр со всей страной, там был крепкий, квалифицированный коллектив рабочих, техников и даже инженеров, У железнодорожников было всё лучшее: клуб, больница, магазины. Да и мы учились в прекрасной (по нашим представлениям) железнодорожной школе. Все знали, что нарком железных дорог Лазарь Каганович своё ведомство блюдёт, а оно охватывает всю страну.

На Западе шли упорные бои. Мы, мальчишки, всё ожидали: когда же наши перейдут в наступление. А в репродукторе звучали какие-то непонятные нам сообщения: «С целью выравнивания линии фронта наши войска оставили…» или ещё лучше: «Отошли на заранее подготовленные позиции». А что до этого были неподготовленные?

Я очень любил «лазить» по карте, играть «в города» (т. е. называть по первой букве не менее 20 городов). С гордостью выигрывал эту игру не только у Стаськи, но и у взрослых. Поэтому, когда после боёв под городом Оршой говорилось о боях под Смоленском, то я понимал, что Оршу оставили. То же самое было с Черниговом и Брянском, Винницей и Днепропетровском. Этими своими расшифровками я поделился с мамой и получил затрещину: «Не болтай! И никому не говори! В Совинформбюро знают, как надо сообщать». Это «не болтай» по мере продвижения немецких войск повторялось всё чаще. Так вот, мы, мальчишки, ходили на станцию и как бы пытались почувствовать пульс войны. В первый месяц войны эшелоны шли и шли на запад (теплушки с красноармейцами и зачехлённая техника). Колька Плотников уверенно утверждал: «Это – танки, это – пушки, а это – машины». Придумывал, наверное. Разглядеть было трудно, а близко нас не подпускали. Иногда эшелон останавливался, из вагонов высыпали солдаты. Были они шумливы, неестественно веселы, хотя у некоторых в глазах проскальзывала растерянность и печаль. Запомнился один парень, по виду немного старше нас. Он подошёл к нам, пожал руки и попросил: «Помолитесь, братишки, за меня, Виктора Карнаухова», – и подарил свою фотографию. Как молиться мы тогда не знали, но фотография была у нас долго. Где он, этот Витя? Сложил ли голову в боях или остался жив и вернулся в свою Сибирь? Теперь-то я за его душу помолился не раз.

Со второй половины июля эшелоны потянулись и на восток. Ехали заводы, учреждения, люди. Тогда впервые мы услышали слово – «эвакуированные». Приехали они и к нам в Марьяновку. Расселили их во дворе у нас и в каждом доме подселили в каждую квартиру. Эвакуированных двух девочек по фамилии Стасюк из Львова поселили рядом. Мы в них с братом сразу влюбились. Они были живые, говорливые, не высокомерные, хотя при шуме самолётов затихали и с испугом глядели на небо – «Нас под Киевом бомбили, – объяснила их мама, – многие погибли».

Чем дальше, тем «выковырённых» (так говорил Колька Плотников) было всё больше. Их рассылали по дальним сёлам, почти всем им находился приют и кормёжка. Но их всё больше и больше, и всё труднее устраивать, находить работу, но сибиряки не роптали. Всё больше и больше ехало на восток и санитарных составов. Кто-то из красноармейцев на костылях иногда спускался вниз. Им тащили варёную картошку, вяленую рыбу, огурцы, райские яблочки, кипяток и хлеб. С июля месяца на всех сибирских станциях стояли посты женщин, некоторые были организованы райкомами и исполкомами, другие были тем сердобольным братством, вернее, сестричеством, которое образуется из русских и всех наших российских женщин, державших душой и телом (ибо мужчины один за другим шли на фронт) тыл страны. Чем могли, помогали и мы, поднимаясь в вагоны и раздавая нехитрую снедь, которую давали женщины. К нам тянулись руки, но не для того, чтобы взять кусок, а чтобы погладить, похлопать по плечу, подбодрить себя: ничего, ребятишки, мы всё равно победим. Я читал довоенное стихотворение:

Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов – народный комиссар:

В Красную Армию в нынешний год,

В Красную Армию брат мой идёт!

 

Закончилось стихотворение бодро:

А если на войне погибнет

Брат мой милый,

Пиши скорее мне.

Товарищ Ворошилов, я быстро подрасту

И встану вместо брата с винтовкой на посту.

 

Весь перевязанный красноармеец грустно посмотрел на меня, освободил из-под одеяла руку, погладил и тихо сказал: «Не читай больше этого стихотворения, братишка». Я и не читал больше.

1 сентября 1941 года я пошёл в 1‑й класс. Никаких излишних церемоний не было. На руках нас, первоклассников, в школу не заносили. Просто мы стояли минут десять рядом с парнями десятиклассниками, которые подали заявление в военкомат, чтобы их отправили на фронт. Отобрали, правда, одного Васю Журавлёва, у которого подошли годы. Он тоже стоял рядом с нами, красивый, весёлый, любимец всей школы. Девчонки плакали, а директриса коротко сказала: «Василий, мы гордимся тобой». И мы гордились. Мужчины, сибиряки, почти все уходили на фронт – кто призывался, кто шёл добровольцем.

Дядя Боря записался добровольцем на фронт. Ему сказали, что призовут, но приказали поработать на комбайне и убрать урожай.

Подал заявление в добровольцы и отец. Мама почернела в те дни. Но отцу тоже сказали: «Ты секретарь райкома. Убери урожай – тогда решим». Урожай был собран отменный, но он принёс и беду. Представитель ГКО (Государственного Комитета Обороны) за сданные тонны зерна похвалил, но вдруг обнаружил, что в колхозах аккуратно хранится ещё часть зерна – «Сокрытие! Саботаж! К расстрелу!» Напрасно отец доказывал, что это семенной фонд. Его и председателя исполкома (кажется, Аузин, скорее, Аузинь – из латышей) арестовали. Суд должен был быть стремительным, указания ГКО было беспрекословны. В это время из Москвы в Омск поступило срочное указание: «Принять Таганрогское лётное училище и построить аэродром, а в октябре приступить к обучению так необходимых стране лётчиков, количество которых в стране стремительно уменьшалось». Где строить аэродром? Решено в Марьяновке, вокруг которой ровная степь. Первый секретарь обкома обратился в ГКО с просьбой освободить из-под ареста Ганичева Николая Васильевича, хорошо знающего район, и поручить ему в течение месяца построить аэродром, казармы, землянки, разместить командный состав. Если справится – пусть работает дальше. Помните, в романе Анатолия Иванова «Тени исчезают в полдень» есть сцены, как с колёс, из вагонов выгружалась техника эвакуированных заводов. Они начинали работать без крыши, под открытым небом, во вьюжной сибирской зиме. Такое же чудо совершилось и с Марьяновским аэродромом, ангарами, казармами, землянками. Они были построены стремительно. И дело не в том, что грозил расстрел – все хотели выиграть войну. Восточная лётная база через месяц стала готовить будущих советских асов. Отцу вместо награды объявили строгий выговор за «утайку урожая». Он, конечно, был рад этому наказанию. А на следующий год в Марьяновском районе был самый высокий в Сибири урожай. Отец был награждён орденом Трудового Красного знамени. Вот так – от расстрела к ордену. Могло быть и наоборот. Война катилась во всех своих проявлениях по стране.

 

С нами Александр Невский

 

В школе с первых дней учёбы наша учительница рассказывала нам о подвигах, о боях на фронте. Часто была печальна и напряжённа, особенно в октябре 1941 года. Мы и сами по утрам прислушивались, что скажет репродуктор, но до декабря ободряющих сообщений не было. А в декабре и январе радостно прозвучало: «Наши войска перешли в наступление и освободили…» На всю жизнь запомнились названия городов: Истра, Волоколамск, Клин, Руза, Можайск, Наро-Фоминск, которые освободила Красная Армия. Не ахти какие по количеству населения были эти города, но нам они являлись вестниками побед Красной Армии. Казалось: началось освобождение всей страны. Но уже с первых дней войны в нашу жизнь входили имена героев: Виктора Талалихина, совершившего таран, Николая Гастелло, направившего свой уже подбитый самолёт в колонну вражеских машин. Всех нас собрали в зале и зачитали очерк «Таня» о Зое Космодемьянской. Тогда же мы узнали о герое-подпольщике Саше Чекалине, позднее об Александре Матросове. Секретарь ЦК ВЛКСМ в годы войны Николай Михайлов рассказывал, что, когда он докладывал о создании комсомольских диверсионных групп Сталину, тот сказал ему: «Надо, чтобы молодёжь знала своих сверстников‑героев».

Когда я в 60‑х годах работал директором издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», то видел эти небольшие книжечки с рассказом о том, как сражаться с врагом: «Как подбить немецкий танк», «Как научиться метко стрелять», «Умей маскироваться», «Будь бдительным!». И рядом книжечки о героях-комсомольцах. Мы в первом классе знали о них. Нам рассказывали о них учительница, пионервожатая, радио. А кто рассказывает нынешним ребятишкам о героях Афгана, о героях космоса, труда? В прошлом году моя внучка преподавала историю в одной из школ Москвы и обнаружила, что мало кто из учеников знал, кто такой Гагарин, и никто не видел его фотографии. Конечно, возмущению её не было предела. Она сделала 30 снимков, рассказала школьникам про Юрия Алексеевича, принесла книги, почитала о нём. Ребята влюбились в первого космонавта. Но где же были учителя? Где книги о нём? Кроме Гарри Потера у этих ребят героев не было. Наши же учителя рассказывали нам не только о героях близких нам, о стране, её истории, вплетали события прошлого в Отечественную войну. В один из апрельских дней 1942 года – это ведь удивительно по сегодняшним временам – Валентина Семёновна зашла в наш первый класс и сказала: «Дети, встаньте, вспомним воинов Александра Невского, которые 700 лет назад в этот день разбили немецких псов‑рыцарей на берегу Чудского озера. Так и наши красноармейцы разобьют немецких фашистов. Будем помнить всегда великого полководца Александра Невского!» Она приколола на доску рисунок, на котором был изображён князь. Затем нарисовала строй немецких псов‑рыцарей, их «свинью» и строй наших дружин. Не побоялась Валентина Семёновна рассказывать обо всём этом первоклашкам. Не побоялась, что не поймём. Поэтому на всю жизнь мы запомнили спасительный для страны подвиг Александра Невского и его слова: «Кто с мечом к нам придёт – от меча и погибнет». Подвиг предков срастался с подвигом наших родных и близких, наших советских людей, наших воинов, которые сражались в эти дни там, у Ржева, Демьянска, на Неве, в новгородских лесах. Вообще, это умение вводить детей, школьников в общую панораму жизни страны, делать их соучастниками сражения с врагом, боевых и трудовых дел взрослых было великим педагогическим мастерством наших учителей. Причём эта педагогика шла не от академического учебника, а изнутри, от души, от понимания того, где в каждой семье были фронтовики, да и у самих учительниц их мужья, братья, отцы были там, на фронте, или здесь, в заводском цеху, в поле.

Смотрю на некоторых сегодняшних политбойцов, так называемых политобозревателей: какая многозначительность, выспренность, но ни правды, ни всенародной значимости комментируемых событий за этим не проявляется. Да откуда она может быть, если почти пятьдесят процентов населения официально числится за чертой бедности, а почти все политобозреватели расположены поближе к классу олигархов или к самым сильным людям мира сего. Наши же учителя представляли народ, который весь был или на фронте, или в тылу помогал фронту. Поэтому их слова были точны и доходили до каждого – большого и малого. Поэтому и мы, школьники, никакого спуска, никакого прощения врагам не давали. Помню, что мы – «октябрятская звёздочка» (я, Колька Плотников, Генка Сысолятин) завели за школу и наподдавали Давиду Штопелю, немцу из местных поселенцев, за то, что в придуманной им задачке немецкие самолёты сбили больше советских самолётов, чем мы их. Когда директор школы завёл нас в кабинет и давал выволочку за драку, мы упорно не соглашались извиняться: «Пускай он советские самолёты не сбивает!» Лишь позднее, когда узнали, что дядя Давида был антифашист и сидел в тюрьме, мы с ним подружились. «Пепел Клааса жёг наши сердца».

Это уже сегодня, сквозь годы, видятся все оттенки войны. Её неоправданные жертвы, прямолинейность командиров, немотивированность некоторых военных операций, упование на многие военные и идеологические догмы, слышны призывы милосердия к врагу. А тогда, в 1941–42 годах, когда вопрос шёл о жизни и смерти народа, страны, отдельных людей – беспощадность к врагу была нормой.

К этому, опираясь на образ Родины, призывал Шолохов, об этом, вспоминая историю, говорил Леонид Леонов. «Убей немца», – призывал Илья Эренбург русского солдата и матроса. Он понимал, что оттуда, из Германии, от немцев пришла расистская теория уничтожения евреев. Уничтожение всех евреев – холокост, и Илья Эренбург понимая, что никто в мире не спасёт евреев, кроме русских людей, обращался к ним: «Убей немца».

Русские, славяне, советские тюрки сражались и убивали врага. Русский народ (всех корней) прекрасно понимал, что Гитлер нёс ещё большее уничтожение и ему, уничтожение корневое, испепеляющее. Причём агитпроповцам можно было тогда тоже найти термин типа «холокост», которым следовало обозначить планомерное и системное уничтожение русских (великороссов, белорусов, украинцев). И тогда можно было бы укорять весь мир, требовать от него возмещения, плакать и гордиться жертвами. И это было бы справедливо. Но вот тогда идеологи страны справедливо решили, что во время боя стенаниями не поможешь. Нужен был лозунг действия, непреклонности. Отсюда и появление таких лозунгов и приказов: «Позади Москва, отступать некуда», «За Волгой для нас земли нет», или знаменитый 227‑й приказ, заканчивающийся словами: «Ни шагу назад!» В этом ряду пристроился и лозунг-призыв об уничтожении немцев Ильи Григорьевича и Константина Симонова, помните: «Сколько раз увидишь его, столько раз и убей». Лишь в 1945 году, когда наши войска вступили на территорию Германии, агитпроп решил снять этот лозунг. В статье зав. отделом пропаганды философа Александрова, напечатанной в «Правде» («Красной звезде») под заголовком «Товарищ Эренбург упрощает», говорилось, что Советская Армия не собирается убивать немцев. Да это, впрочем, утверждалось с самого начала войны. Вспомните слова Сталина, сказанные им 3 июня 1941 года: «Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остаётся». Почему же холокост утвердился в головах европейцев, американцев как великое преступление. А массовое уничтожение русских людей, их городов и сёл, памятников культуры, заводов и фабрик в памяти человечества как величайшее преступление в мировой истории не утвердилось. Почему возможен таллиннский синдром, снос памятников советским солдатам в Польше, Западной Украине, кто выплатит достойную компенсацию хотя бы оставшимся в живых советским солдатам и их вдовам?

Как я понимаю, нам, т. е. руководству государства некогда было вести расчёты с историей, надо было восстанавливать дотла разрушенное войной хозяйство, снова защищать страну, ибо бывшие союзники, которых тоже спас Советский Союз, Англия и США начали новую войну против России, правда, «холодную».

Версию, гуманитарную что ли, мне предоставил один из ушедших от нас выдающихся людей: «Мы потеряли в войне миллионы людей, больше всех в мире. Наше руководство, пропаганда, литература выдавали их за героев. Это, конечно, так. А евреи своих погибших выдали за жертвы. Что тоже верно. Но Европа склонна больше сочувствовать жертвам, чем нашим героям. Героев России, она, в общем-то, не жалует. Что тоже понятно: ведь они требуют уважения и поклонения, показывают, что европейцы сложили оружие перед Гитлером почти повсеместно и очень быстро. А жертвам же легче посочувствовать и даже выделить часть средств на их память, успокоив свою совесть, и чувство вины придавливает, удерживает от радикальных действий наиболее ретивые национально ориентированные слои населения.

Возможно, так. Глупо, конечно, отрицать холокост, но преступно отрицать массовое истребление, уничтожение, испепеление русского народа во время Второй мировой войны.

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Мы вышли в открытое море жизни

...ушаковцы выдвинулись в открытый двухнедельный поход в Нововолково, на Бородинское поле, источник преподобного Ферапонта, по Можайской линии обороны в Рыбинск, на родину адмирала в Хопылево, в Романов-Борисоглебск, далее Белозерск, Кириллов, Ферапонтово, Вологда, …, но об этом расскажем по завершению второго этапа ХХ Международных Ушаковских сборов...

Нам надо знать свою Россию…

...Нас всячески стараются приучать забыть даты 22 июня и 9 мая. То пытаются объявить 22 июня датой, которую мы соорудили себе сами – разного рода пактами, неспособностью соединить свои усилия с «цивилизованными» странами...