Зажимая рукой грудь, с мамой побежали к разрушенному дому. В разбитом доме мама села на табурет. Её колготки и сапоги были в крови. Я стал искать воду. И сразу из погреба: «Вы кто?». – Я сказал: «Гражданские, раненые». – В этот момент мама потеряла сознание и упала с табурета.
В погребе было два российских бойца. Держали нас на прицеле. Позывные не называли. По рации вели переговоры. Можно было понять, что они со 103 полка.
Они несколько раз нас спрашивали про С… и его и маму (гражданских). Боялись, что мы – это они. Возможно, их друзей эти люди предали. Расспрашивали ориентиры по району, про укропов по округе, про своих… Маму трясло, я оставил её на полу, сапоги снять не дала, укрыл каким-то пыльным одеялом. У меня болело в груди, сочилась кровь, я сделал из верёвки и тряпки что-то вроде давящей повязки.
***
Утром мы ушли. Было видно, что бойцам очень не хотелось нас отпускать, не доверяли, боялись, что расскажем про них укропам. Но отпустили…
И вот мы дома…
В доме всё те же «захистники». Опять допрос. В наших вещах успели порыться. Пропали 50 т гривен. Бандеровец Юра «Радист» после сказанного про деньги, вновь устроил допрос, а потом отморозился. Они пили воду из наших запасов, съели полмешка сухарей, консервы рыбные и мясные, мед, варенье. Жили хорошо и вкусно. Пообещали достать «левомеколь» для ран, но ничего не сделали. Никакой помощи, только ограничения. Из погреба не выходить, в туалет – на ведро, один раз в сутки выносить. И их тоже. Буржуйку топить нельзя, окопных свечей нет, масляные – коптят. У меня болит и кровоточит рана в груди (осколок зашёл не глубоко). У мамы сильно пропитывается повязка на бедре, нога отекла, раздулась, бедро фиолетового, чёрного цвета. Колено частично без чувствительности – нерв задет. Ранения на спине и правой локте – сухие, под коркой. Ходит с трудом. Сейчас с нами 4 военных. Мы в погребе, они наверху. В погребе холодно и сыро. Трое из военных из Винницкой области, Игорь – русскоговорящий, из Мариуполя, молчаливый. Сказал как-то, что у него дома жил попугай, и он его выкинул в окно зимой, из-за того что птица мешала ему спать. Попугай несколько раз возвращался на его окно, но он его так и не пустил. Странная, стрёмная личность.
12.02.25.
Солнечно. Морозно. Бахают. У наших захистников новая фишка. Кто-нибудь из них ночью спускается в погреб и сгоняет меня из нагретой постели из вонючих пледов. Потом храпит. У мамы рана на бедре начала мокнуть, гнить. Они обещали антибиотики, но так ничего и не дали. Жрут наше, заставляют шкаф бутылками с мочей, выгоняют с постели. К ним пришли еще двое, но те ведут себя скромно, сидят наверху, шепчутся. Эти трое – как хозяева. Часто говорят, что скоро будет перемирие, что Луганская и Донецкая область отойдут к России, остальное им. Сплошная пропаганда – в России всё плохо, а на Украине всё будет хорошо. Это мы видим. Радио нет, ничего не знаем, что творится дальше погреба. У меня на груди рана засохла, уплотнение размером с флангу большого пальца. Грудная клетка болит постоянно, давит, щемит. Даже бинтами не делятся.
18.40.
Кто-то щемиться в дверь. Бегает вокруг дома. Слышно, как в окне сорвал целофан, скинул подушку, пытается дотянуться до крюка на двери. Андрей (он грелся по очереди возле газа) вскочил с автоматом и тихонько по ступенькам вверх. Нам бы спрятаться, но негде. Тот на улице еще пару раз дёрнул дверь, а потом шёпотом: «Мужики, я свой». – Русский! И тут же очередь по нему сквозь дверь. Весь магазин. Мы у себя, забились в постели, на крыльце возня – уже обшаривают тело. Слышно: «Да, это его…Ось, тримай, пiшли. Хлопнула другая дверь», – пошли осматривать трофеи и докладывать начальству. Довольные, словно Путина убили. Адреналина в хате, хоть топор вешай. Четверо в засаде на одного обмороженного русского. Херои. Мрази. Тело лежит на крыльце, чуть оттащили. Среди вещей никаких документов, только два телефона. Очередной безымянный. Прощай, парень. На нём не было ни брони, ни рюкзака. И рации не было.
18.02.25
На улице 80. Ясно, солнечно, воют дроны. Треск пожара.
(Продолжение следует)
* БЧ 3