Минута – и мелькнувший за окном «ларгуса» хуторок скрыли густые заросли кустарника и огромных вязов вторым ярусом. Но от острого глаза Старшины ничему, никому и никогда не скрыться.
– Пацаненок на мотоцикле сидел. Угостить бы его конфетами да печеньем и для ANNA NEWS заснять.
Старшина генератор идей. С ним барствую, сибаритствую и вообще наслаждаюсь жизнью, потому что он сама надежность и мысль. Вот и сейчас ему пришла в голову идея, от которой я встрепенулся и принялся его корить, что она в его безумную голову пришла слишком поздно, и мы успели отмахать целую версту.
Старшина кладёт машину в крутом вираже почти на бок, и мы мчим обратно. На карте этот забытый Богом уголок зовется деревней, а на поверку хуторок в полдюжины домов. На лужайке перед домом «Урал» с коляской, на сиденье которого малец с игрушечным автоматом. Он несколько настороженно смотри на взрослых дядей с автоматами. Старшина командует и вот уже капитан топает к мальчишке с коробками конфет и печенья.
Из калитки выходит женщина с ведрами – по воду пошла к колонке через дорогу. Возвращается, ставит вёдра и сканирует пришельцев острым взглядом: с добром пришли или со злом? Старшина «метёт хвостом», изливаясь с любезностях: у него отмычка для любого женского сердца всегда наготове. Коммуникабельность у него запредельная – что растопить ледяное сердце суровых комендачей на блокпосту, что пленного разговорить, что ключик найти к настороженным сельчанам на освобождённой земле.
Вот и она растаяла, разрешив нам и гостинцы раздать, и сфотографировать. Марина Алексеевна, мать шестерых (!) детей, по образованию зоотехник, но работы нет. Брат вместе с дядей погибли две недели назад в том самом селе, в которое мы путь держим. Муж нашел работу в городе, каждый день туда и обратно под пристальным приглядом «почётного эскорта» дронов.
На хуторе живут всего несколько семей. Магазина нет, но раз в неделю приезжает автолавка. Если что-то экстренное – у соседа машина, не отказывает.
– А если заболел, сосед-то? Или машина сломалась, что тогда?
Пожимает плечами: что-нибудь придумаем.
Из домашнего хозяйства – куры, корова, поросёнок. Насчёт детей расспросить не успел: торопились. А хотел узнать, как в школу добираются, как умудряется обувать-одевать целую ораву, что едят… Что с их будущим? Закончат школу, а дальше? Судя по всему, деньги в семье в большом дефиците… Всё скромненько и чистенько…
Фашисты в августе деревеньку стороной обошли – на Курчатов целили, вот и оставили их на потом. Только через двое суток десантура появилась и где шажок, где полшажка, но двинулись к границе.
Теплится жизнь в российской глубинке, никогда не роскошествовала она, все своими горбом да мозолями наживали, а в августе у многих всё прахом пошло. И приняли они беду смиренно, по-христиански.
На фото Серёжа, Данька и их сестрёнка Женечка. И светились счастьем их глаза от полученных гостинцев. Как-то сети взорвало хвастовство внука нашего бизнес-депутата: куртка, часы, смартфон, кроссовки, джинсы – упакован на пару миллионов. Счастливое и капризное детство: по щелчку отпрыска всё подаётся на блюдечке. А у этих малышей конфетка – предел желаний и просто обвальное счастье.
В пути к случаю поведал ему историю внука депутата-олигарха областного разлива. Без осуждения, как иллюстрация бытия. А здесь, у хуторского дома, неожиданно для себя спросил у Олега:
– За что воюешь, капитан?
– За что? За жизнь вот этих ребятишек, – помолчал и добавил: – И за внука того денежного мешка. Может, человеком вырастит…
А этот бизнес-скряга за все годы войны с копейкой не расстался, чтобы помочь солдатам, беженцам, раненым…
***
А теперь вернусь к коротким зарисовочкам из нашей поездки по курскому приграничью. Есть видео, но его сокращать надо, но без Миши Вайнгольца не смогу, а вот фото делать не стали по просьбе сельчан.
За окном машины весь путь к нашему селу и обратно – как с бешеной скоростью вращающийся калейдоскоп. Взгляд просто не успевает зацепить и выхватить из этого разноцветья мозаики, сливающейся в сплошное цветастое полотно с преобладанием зеленого разных оттенков и редким вкраплением цветущей сирени да белой кипени цветущего терновника, что-то выпадающее, инородное…
– Вить, ты бы потише, рассмотреть ничего не успеваю, – прошу Старшину.
– Саныч, «птички» висят, могут и набедокурить, – вроде бы возражает он, но скоростью всё-таки сбрасывает.
Хотя от судьбы не спрятаться и не скрыться – достанет везде, если решит, что пора пришла. А детектор во весь голос орёт о барражирующих рядышком дронах. Капитан Олег невозмутим: ему не до красот за бортом, его взгляд прикован к экрану детектора.
Вдруг Старшина притормаживает и плетется вдоль лужайки слева от дороги, зажатой полукольцом высоченными вязами и густым подростом. Поодаль приткнулся старенький «Беларусь» с поднятой сцепкой культиватора. На лапах остатки почвы с лохмотьями бурьяна: значит, давеча трудился.
Справа напротив – обычный дом на три окна по фасаду, палисадник, высокий дощатый забор, окрашенный в синий цвет, и непременная лавочка. Почему-то любят в наших сёлах красить наличники, заборы, а порой и крыши в синий цвет. Стены белые, а остальное синее. Как улочки в Тунисских городах да азулежу в Португалии. А крыша крыта постаревшим, с зеленью и чернотой, шифером.
На полянке самозабвенно пинали мяч четверо мужчин и две женщины. Смеялись, толкались, азартно размахивали руками и на нас – ноль внимания. Капитан улыбнулся:
– Разыгрывают, кому за самогоном бежать.
– Ничем нас не взять: ни мытьем, ни катаньем. Тут дроны в истерике бьются, параноики, а им весело. У них, видите ли, кубок УЕФА, – ворчит Старшина и давит на газ.
***
– Вон с той колокольни наши снайпершу сняли. Ну, убили значит. Как она туда забралась – не понятно: двери-то закрыты. Стаскивать не стали, а выбросили в проем. Потом приехал грузовик, забросили в кузов прямо через борт и куда-то увезли.
Владимир Николаевич смотрит на колоколенку, будто вспоминает что-то, и вздыхает:
– Молодая была. Баба Господом для жизни, для продолжения рода человеческого создана, а не для убийства. А эта закон жизни преступила, вот и поплатилась. И правильно, а то нарожала бы выродков…
***
Машину загнали под огромный раскидистый тополь в полсотни шагов от храма. Он приземист, кряжист, будто корнями врос. А может потому крепко стоит он, что связь прочная с землей-матушкой.
Стоим, не уезжаем, храмом любуемся, а детектор опять надрывается. Подходит то ли монашка, то ли служка, спрашивает кто мы, откуда и зачем здесь. Появляется из соседнего дома женщина, подходит, слушает, а потом говорит:
– Да вы не серчайте, что допрос вам устраиваем. Время нынче такое. Вчера едем, а на обочине двое: один слева, другой справа и отворачиваются. Одеты вроде в цивильное, а на ногах ботинки солдатские, желтые такие, шнурованные. Приехали мы в село и к военным. Рассказали им про чужаков, те в машину да на то место. Только там уже никого не оказалось.
Пока говорила она, собрались еще жители. Молодайка не выдержала:
– Две недели назад за околицей встретила двоих. Чужие, говорят по-русски чисто, но говор не наш. А на опушке третий сидит. Сразу и не заметишь: тихонечко так пристроился и смотрит на нас. Спросили, есть ли военные в селе. Я сказала, что никого у нас нет, и они ушли. Я скорее к солдатам, рассказала, но они никого не нашли. А через час две «Бабы-Яги» прилетели и два дома зажгли. Бросился народ тушить пожар, брат и дядя прибежали меня с детишками спасать. А тут снова «Баба-Яга» и как вдарит! Взрыв, крики, огонь, дым… Вот эти два дома рядышком так и сгорели… Видели ведь, что не военные мы, что детишки здесь живут, а все равно бомбы сбросили. Брата и дядю убили… Фашисты… Они здесь часто летают…
***
Стоявший чуть в стороне старик, а может и не старик вовсе: сельские мужики стареют рано от работы повседневной и натужной. Да и ветер, мороз и солнце лица морщинят. И всё равно был он поживший, потому взгляд у него мудр и оценивающий.
– Вот вы военные, раз с ружьями приехали, должно быть много знаете, так скажите мне, а почему фашиста не гонят до Берлина? Али не под силу? До каких же пор тиранить будут? Разве это жизнь с задранной в небо головой? Где Жуковы и Рокоссовские?
– Не болтай, Егорыч, лишку не говори, – одергивает его пожилая женщина и тащит его за рукав в сторону, что-то наговаривая.
***
– Много тут по лесам дерьма всякого шастало. Как-то негры вышли около сада, а может и не негры, но лица чёрные. Наши двоих убили – так в саду и валяются, а остальных в плен забрали.
Местные наперебой делятся и показывают направление, где всем селом когда-то сад разбили и назвали его «Сад мира».
– А туда пройти можно? – допытывается Старшина.
– Не надо, – останавливает Владимир Николаевич. – Мин насыпали много. Тут сейчас всяких «лепестков» да «колокольчиков» валом по полям да по посадкам валяется. Раньше детей из города привозили, как на дачу, а сейчас нельзя: опасно. Сыплют, как горох сеют, а ведь понимают, что не против солдат, а против нас да детей наших. Звери.