Моё военное детство

22 июня 1941 года моя семья вместе с семьей дяди Вити Роде были на даче на 42-м километре по Казанской же­лезной дороге. Война представлялась такой же короткой, как на озере Хасан или на Халхин-Голе, и мы оставались на даче. Вечерами взрослые слушали радио, а мы играли под окном и при­слушивались. Немецкие войска стали захватывать пограничные селения. Ка­жется, на пятый день войны бархатный голос произнес неизвестное название: «Рава-русская». «Захвачено столько-то, погибло столько-то, изнасиловано шесть женщин».

– Мама, а что такое «изнасиловано»?

Мама была в затруднении. Не пом­ню, как она мне это объяснила.

В Москву с востока шло много воен­ных эшелонов. Дети стояли на платфор­ме и под платформой и махали руками молодым солдатам.

Спустя несколько дней нам послы­шался за забором дачи говор неболь­шой группы людей и тонкие детские голоса. Мимо забора шла на станцию не очень старая бабушка и вокруг мно­го детей. Она, кажется, была в фартуке и торопилась как могла.

В эти же дни хозяин дачи стал ко­пать длинную яму для спасения от бомб. Но что было дальше – не знаю, потому что возникло новое слово: «эва­куация».

Эвакуация

Нанять грузовик в Москву было не­мыслимо. Родители связали в мешки носильные и постельные вещи и с по­мощью хозяев донесли их до платфор­мы. Забрасывали мешки с двух сторон вагона. Многое осталось тогда на даче, остался там и единственный предмет тогдашней роскоши – красный пате­фон, но я помню только своего матер­чатого Петрушку в красном колпачке и с вытертым от времени кончиком но­сика. Ничего остального не было жал­ко. Все равно мы скоро вернемся. Еще месяц, два – и мы будем дома.

Отъезд

Мы собрали в эвакуацию постели, теплые вещи, обувь. Из игрушек мне разрешили взять детский зонт и фильмоскоп.

Папа был инвалидом Гражданской войны и не мог идти на фронт. Дядя Витя со сдвигающимся зрачком глаза сразу пошел на призывной пункт. Ему было 35-36 лет. Оставалась тетя Маруся и Юрка (6-7 лет).

Пошел на фронт и Петр Иванович Бе­резов, папин друг, замечательный врач. Его военная часть оказалась в окруже­нии под Москвой. Они долго лавировали по лесам и все-таки вышли из окружения. Дяде Вите не повезло. Их часть была за­хвачена немцами, и они попали в плен.

Нас эвакуировали в теплушках по несколько семей в одном вагоне. Мы долго ехали через степи. Я впервые ви­дела кусты «перекати-поля». Молодых мужчин вокруг не было, кроме одного. Когда мы приехали, на него наложили пневмоторакс – поддувание. Нас привез­ли в Чкалов (Оренбург). И распределили

по частным домам. Нам досталась ком­ната в одноэтажном доме.

22 июля мама пришла с известием: «Москву бомбили». Она плакала.

В этот день погибло много людей на нашем Арбате. О налете было объявлено по радио. Людей охватила паника, и они побежали к метро. Много народу было тогда подавлено. У Смоленского метро погиб отец Маечки Данилевской (ее тетя, Фира Данилевская, училась потом в МПИ на одном курсе с А.Э. Мильчиным). Много жертв было и возле Арбат­ского метро. После отбоя тревоги одна девочка видела погибших, лежащих на верхнем переходе лестницы старого Ар­батского метро.

Чкалов

Лето 41-го года проходило в бесконечных очередях за хлебом. Помню первую жен­щину, получившую похоронку. Она ходи­ла с фотокарточкой и все время плакала.

Папа работал в Москве. Началось во­ровство. Семьи эвакуированных нуждались в продуктах. Стали выдавать суп из селедочных головок. Я ходила с бидоном в столовую. Вместо супа была уже одна вода, но мы все равно ее брали, потому что к зиме мы с мамой жили на 400 г хле­ба в день, съедая неполную буханку за день до следующего дня. Раз маме уда­лось наняться разгружать арбузы, и она принесла целый арбуз. Это был празд­ник. Помню, что я очень страдала без сладкого, сахара не было. По карточкам выдавали 200 г подушечек на месяц. По­следнюю подушечку я лизала долго, до осколков. Мы начали все продавать. Мои игрушки были проданы за хлеб. Потом на меня накинули папин пиджак, и мы пошли на рынок. В стороне там стояли верблюды. Я ходила в пиджаке, подхо­дили люди, трогали, спрашивали:

– Лицованный?

Я не знала, что отвечать, и молчала.

В очередях завязывались знаком­ства. Помню, к нам приходила крупная красивая женщина с девочкой моего возраста. Они были эвакуированы из Мариуполя. Ее муж, военный, не успел уехать до захвата города. Пришли нем­цы. Семья была еврейская. Немцы со­брали девять тысяч евреев и повели куда-то. Ее муж шел со своими родите­лями. Их привели за город.

– Раздевайтесь!

Вещи бросали в кучи. Стали отводить по тысяче в сторону и расстреливать. Отец сказал сыну: «Прячься в куче одеж­ды». Сын спрятался. Родителей увели. Сын потом вылез из кучи одежды, спасся, нашел свою часть, разыскал семью. Вот такие вещи мы слушали.

Зима

В Оренбурге дуют сильные ветры. Наша комната была угловая, и в ней не было печи. Мы с мамой сами пилили дрова. Ствол шириной больше полуметра мы пилили не один день. Кто колол его – я уже не помню. Печь мы топили за две комнаты от нас, отапливали весь наш деревянный домик, вернее, половину его, а сами мерзли – мы спали на полу.

Хозяин, вернувшийся из заключе­ния, забрал все из нашей комнаты, кро­ме книг, которые лежали в стеклянной горке. Сам он никогда не читал, книги ему, наверное, достались из театра, где он служил до растраты.

Это были блестяще изданные тол­стые однотомники большого формата – Жуковский (красный, в тонком ткане­вом переплете, с конгревом и золотым теснением); Белинский – такой же; дру­гая классика, кажется, весь Островский, уже попроще, поменьше форматом, ко­ричневый с золотом; и совсем простой, типа приложения к «Ниве» – Загоскин в бумажных обложках.

Я читала все подряд. Белинский – так Белинский, 50 пьес Островского – пожа­луйста; была зачарована «Ундиной» Жу­ковского… как бы хотела сейчас приоб­рести эти однотомники!

Школа

Осенью я начала ходить в пятый класс. Школа была далеко. Каждое утро мы переходили наискось пустую площадь перед горкомом, каждое утро по радио гремела суровая песня:

«Идет война народная,

Священная война…»

Песня сопровождалась равномерными тяжелыми шагами войны, которые испол­нялись мощными ударами всего оркестра. Потом читались военные стихи. Однажды женский голос начал читать:

«Жди меня, и я вернусь…»

После сказали: «Стихи читала Ва­лентина Серова».

Половина класса была из эвакуи­рованных детей, «выковырянных» из Москвы, из Чернигова. «Выковырян­ные» сидели ближе к столику учителя, местные сидели дальше, а на последней парте сидел совсем чумазый мальчиш­ка. Местные слушались только учителей-мужчин. Наш завуч – огромный усатый мужчина лет 45 – преподавал географию. Он учил громко и музы­кально:

«’Эбро – Дуэро Т’а-хо – Гва-ди-‘ана Тва-дал – Кви-в’ир П’опо – К’ате-петль!»

Классная руководительница Праско­вья Тихоновна Пальгова была беспо­мощна перед шумом задних парт. Преподавала она плохо. Учительница математики учила всех хорошо и уме­ла держать всех в строгости. Однажды мальчишки с задних парт воткнули в ее стул что-то острое, кажется, иголки. Ког­да она вошла в класс, все притихли. Она почувствовала неладное и минут пять не садилась, отчитывая нас стоя. Потом оглянулась. Было очень стыдно.

На уроке пения учительница – изящ­ная, с хорошей дикцией – долго пере­жидала шум. Вдруг раздался невысокий, но очень звучный голос, перекрывав­ший шум:

«Море в ярости стонало,

Волны бешено рвались.

Море знало, волны знали,

Что вздымалось тихо ввысь.

Братья братьев привязали

К восемнадцати столбам.

Братья братьев расстреляли,

Ужас реял по волнам».

Стало тихо. Все мы (и задние парты тоже) дослушали песню. Урок начался.

Мелодию эту я, кажется, опознала в одном из произведений Шостаковича, передаваемых по радио.

В левом крайнем ряду на второй пар­те сидел худенький мальчик из Москвы в коротких холщевых штанишках. Опу­стив голову, он читал книжку. В стенга­зете промелькнула частушка:

«А Канунников читает

Все уроки напролет.

Его очень занимает

«Петра Третьего завод».

В конце года мы узнали: Канун­ников бежал на фронт и его вернули. Такие случаи бывали в то время. Дет­ского флирта еще не было. Мы были маленькие. Но мы могли уже заметить, что высокую длинноногую Галю из 7-го «Б» провожает к ее дому на Советской кряжистый Юра, на голову ниже Гали, и несет ее портфель.

Я подружилась с двумя девочками из класса, мы с ними потом переписы­вались и встретились в Москве после возвращения из эвакуации.

Мы много читали, хотя книги клас­сиков нелегко было достать. Помню, что я очень жалела, что не читала «Крошку Доррит» Диккенса, которой восхищалась моя главная приятельница Лина. У нее были томики Шекспира в оранжевом пе­реплете, и я начала их читать. Девочки до­вольно часто ходили в театр – в Чкалове был эвакуирован Малый оперный театр из Ленинграда, где пели Тефт, Кильчевский, и была хорошая балетная труппа. У мамы денег было так мало, что ходить часто в театр мне было неудобно, и я пом­ню все спектакли по пальцам одной руки. Помню великолепный балет «Балда» по сказке Пушкина, восхитительную Бесовку, кажется, Даровскую и чудного попенка. Была еще на гастрольном выступлении Ю. Дурова и на спектакле драматического театра «Шут Балакирев» А. Мариенгофа, который имел шумный успех.

Летом 1942 года мы много гуляли, бывали в парке, где иногда пели арти­сты оперы. Один артист пел арию из теперь забытой оперы Дзержинского «Поднятая целина». Это была песня ря­бого парня:

«Эх, Лушенька,

Ты, душенька,

Не смотри, что я рябой».

Мы бывали на высоком берегу Ура­ла, откуда открывался хороший вид на противоположный низкий берег.

Мама работала в госпитале. Пом­ню, она выхаживала одного раненого, Кузьменко. Он был очень плох, надеж­ды никакой не было. Но постепенно он стал поправляться, и спустя некоторое время она увидела, как он во дворе го­спиталя колол дрова. Мы очень обрадо­вались этому.

Сибирь

Следующей осенью нас перевезли в ма­ленький сибирский городок. Мы были рады покинуть Чкалов, где жили в го­лоде, а главное – в холоде.

Сам переезд в военное время был очень тяжел: посадка, переполненные вагоны, плач детей, пересадки…

Город был очень небольшой, распо­ложенный на правой стороне железной дороги. Возле вокзала была школа. Мы жили с левой стороны, в километре от железной дороги. Чтобы попасть в шко­лу, надо было перейти всю железнодо­рожную сеть, которая была очень ши­рокой. Приходилось долго пережидать, пока пройдут поезда. Позже мы прино­ровились пролезать под начинающим медленно двигаться поездом.

Сибирская школа была маленькая. Преподаватель русского языка была ти­пичная русская интеллигентка. Она го­ворила без местного акцента. Классная руководительница, молодая женщина, преподавала естествознание и, когда ру­гала, то употребляла часто слово «страм». Преподавателя немецкого языка Шкляева не любили, считали его немцем. Молодые мужчины того времени оставались в тылу только по нездоровью. «Шкляй» язык знал хорошо и учил нас писать готическим шрифтом. Он и старший вожатый Саша были туберкулезные. В сибирской школе ребята были немного другие. Они были проще городских чкаловских ребят, доб­рее. Мальчишки так же сидели на задних партах. Девочек было больше. Из эвакуи­рованных я была одна.

Я очень полюбила одну девочку – Валю Нагорную. Валя была совсем еще ребенок, но с особым чувством ребячьего достоинства.

Зима на севере очень темная. Мы жили в одном домике с библиотекой. Гу­лять было темно и холодно, и я наброси­лась на книги. Читать я наметила себе «по полкам» (сначала прочту одну полку, по­том другую). Но в середине первой пол­ки я наткнулась на книгу, которая меня остановила. Это были «Записки Полины Гебль» жены декабриста И. А. Анненкова. Я стала читать все о декабристах, а по­том нашла несколько книг по искусству. Мне попались книги о Микеланджело и Рафаэле. Я стала их срисовывать, и так заполнялись длинные вечера. Чтение по полкам прервалось.

Школьный конфликт

Стало быстро темнеть, мама беспокоилась и начала приходить за мной в школу, что­бы вместе переходить железнодорожные пути. Я стеснялась ее опеки. Однажды урок рисования оказался у нас последним. Учитель положил на каждую парту по пе­регоревшей лампочке и велел всем нари­совать ее. Я уже к тому времени что-то умела и быстро ее изобразила, пока ребя­та копались. Мама сидела в коридоре. И я, не подумав, отпросилась у учителя выйти пораньше. Он, тоже не подумав, меня от­пустил. И на другой день… Что тут было!

Меня встретили «триумфально». Один лохматый мальчишка, крутясь пе­ред моими глазами, спел в мою честь це­лую оду, где в припеве был рефрен:

«С отличными отметками,

С московскими конфетками».

Про конфетки он пел напрасно, по­тому что за всю войну никто из моих знакомых детей не видел ни одной кон­фетки. Выкрикивая что-то, меня обсту­пили мальчишки, и по узкому коридору я прошла в класс. Наступило затишье. Я подошла к своей парте, села и стала засовывать портфель. Он не входил на привычное место. Что-то мешало. Кон­цом портфеля я стала подталкивать это «что-то» к борту парты. Что-то тяжелое брякнулось на пол. Я скосила глаза: это была огромная дохлая крыса. Не пове­дя ухом, я задвинула портфель в парту, вынула тетради, ручку… Когда я при­шла на второй урок, крысы под партой уже не было. Сидящий на следующей за мной парте Чумаков, рослый подросток, дергал меня за волосы; было не больно, но противно. К концу уроков мальчиш­ки поотстали. Я поняла, что их задело. В раздевалке их заменила девчонка. Вы­плясывая, она подскочила близко и тя­нулась рукой к моему лицу. Не знаю как, но, надевая пальто, я дала ей крепкую затрещину. На лице ее застыло удивле­ние. Я взяла портфель и вышла. На дру­гой день никто меня не тронул. Это было единственное рукоприкладство в моей жизни, но я о нем не жалею.

Следы войны

Буханка хлеба стоила 200 рублей. На рынке продавались большие, с тарелку, замороженные круги топленого масла. Можно было достать барду – отходы от производства спирта. Барда была горь­кая, но она заменяла сахар. Здесь уже можно было питаться не одним хлебом. Мама стала работать фармацевтом. Ка­залось, что в Сибири война чувствова­лась меньше. Но это был еще 1943 год. В Сибири начали собирать ополчение. У Войты, мальчика нашего класса, при­звали отца, человека не первой молодо­сти. Один очень крупный парень наше­го класса ушел из школы на работу. Мы видели, как он гнал быков, и некоторые одноклассники кричали ему:

– Цоб-цобе!

Исчез из школы и Чумаков. И потом только я догадалась, что, наверное, их отцов призвали, и им нужно было как-то помогать семье.

Помню еще, когда мы смотрели в кино хроникальный фильм о Сталинградской битве, один раненый, размахивая пал­кой, выбежал к экрану и стал кричать, как будто звал всех в атаку.

Зимой в классе прибавилась еще одна эвакуированная из Белоруссии. Это была Галя Шапиро. Ее посадили за мою парту. Мы подружились.

Развлечения

Театра в городке не было. Кино было на правой стороне города, я ходила туда два раза. Пользовался успехом фильм «Три мушкетера», пародия на Дюма, где американские кошки пели: «Вар-вар-вар-варвара».

А наши мальчишки запели:

«Вор-вор-вор-воришка

Залез ко мне в карман

Вытащил рублишку

Поехал в ресторан».

Проездом из Новосибирска давал свои сеансы Вольф Мессинг. Еще в клубе выступали Бен Бенцианов и один певец, который не столько спел одну интерес­ную песню, сколько рассказал ее. В сле­дующем году ее уже по-настоящему спел Марк Бернес. Это была «Темная ночь».

Треугольнички

Мы много получали треугольничков. Из Москвы, из Чкалова, с Дальнего Востока, из Лоси, а позже из Тамбова и с Украины, а еще позднее с фронта. На некоторых треугольничках не было марок, но на всех стоял штамп «проверено военной цензурой».

Тетя Маруся с тетей Верой (матерью дяди Вити) и Юркой (моим братом) эвакуирова­лись на озеро Байкал, в Култук

Там в первые месяцы войны у тети Маруси родился сын. Его назвали Витей. Он так и не увидел отца, а отец не узнал, кто у него родился. Дядя Витя – высокий крупный человек с широ­кой грудной клеткой. Талантливый инженер,

золотые руки. Его отец был немцем Повол­жья, у него было немецкое отчество. Здесь он числился пропавшим без вести. А в не­мецком концлагере под Нюрнбергом немцы требовали от него слежки за другими воен­нопленными. Дядя Витя никого не выдал. Тетя Вера рассказывала потом: «Честный бып». Честностъю она называла мужество. Он умер 7 ноября 1943 года на руках одно­го врача, тоже пленного, который вернулся после войны и привез карточки Юры и тети Маруси с пятнами крови.

Юрка, его сын, дожил до 15 лет. Он был маленький неугомонный изобре­татель. После войны он летом работал вожатым в пионерлагере. В лесах Под­московья еще находили немецкие мины. Две он разминировал, а на третьей по­дорвался сам.

Украинская родня отца почти вся по­гибла. Младший брат отца – при форси­ровании Днепра. Пережил войну только один из сыновей старшего брата, вое­вавший на Дальнем Востоке; его сестра, партизанка, была захвачена немцами; при их отступлении сбежала с поезда, в котором везли пленных. Хромая с дет­ства, она прошла пешком всю Украину и вернулась домой к отцу за два дня до его смерти.

Во многие истории сейчас трудно по­верить, но тогда это была самая простая повседневная правда войны.

В Подмосковье немцы расстрелива­ли семьи красноармейцев. После войны нашей соседкой оказалась жительница деревни «Белый Раст» по Савеловской железной дороге. Там немцы повели на расстрел группу семей русских сол­дат. Дочка нашей соседки, Настя, мо­его возраста, спрыгнула с грузовика и спряталась в лесу. Привезенных за­ставили раздеться (как в Мариуполе). Настина мать упала за секунды до зал­па. Это был глубокий обморок. Очнулась ночью. Была зима. Она рассказывала, как выбиралась из-под груды окаменев­ших тел. Она пошла к лесу, там обнару­жила Настю. Целую ночь они прятались, бродили по лесу и спаслись.

Возвращение

Весной 1943 года нам выдали некото­рое количество картофельных «глаз­ков», и мы с мамой посадили картошку. Изредка мы ее поливали, и, к нашему удивлению, из небольшого количества глазков выросло 5 полных мешков.

Летом мы редко ходили в лес, было очень далеко. Природа в Сибири уди­вительная. Цветы совсем другие: яркие и сильно пахнущие. Особенно яркими были рыжие-рыжие лилии. Мы прино­сили их толстыми букетами, но оставить их в комнате было нельзя – заболевала голова. Другими, менее пахучими, были ирисы. В цвете – это был кобальт с бе­лилами и тонкими ниточками белых прожилок. Засушенными я привезла их из Сибири. Очень хотелось попасть в настоящую сибирскую тайгу, но мы до нее не дошли.

За зиму москвичи истосковались по дому. Для возврата нужен был спецпропуск, потому что на вокзале проверяли строго.

Начался учебный год, а пропуска еще не было. Но тут приехал отец самого большого семейства москвичей и выхло­потал «теплушку дальнего следования». Нас ехало три семьи. Нижний этаж те­плушки был заполнен мешками с кар­тошкой и другим багажом. Второй этаж, жилой, был застелен постелями, а в углах были маленькие окошки, в которых мож­но было видеть придорожные пейзажи.

В школе я тепло распрощалась с де­вочками.

Перед дверьми вагона были протя­нуты две доски: одна – как скамейка, другая – как перила. Маленькие дети сюда не допускались. Эти места занима­ли подростки, то есть мы. Мы садились на «скамью», опирались на «перила» и болтали ногами за пределами вагона. Мы ехали почти месяц, смотрели всю Сибирь и играли в игры. Посередине ва­гона стояла железная печка. Запасы еды кончились в первую неделю. Тогда были развязаны мешки с картошкой и все 128           стали жарить картофельные оладьи.

Иногда нас проверяли, смотрели доку­менты. Пейзажей я кроме Барабинских степей не помню.

Москва

Поезд остановился на пригородной станции. Наша третья семья ехала без пропуска. Они вышли из теплушки, сели на пригородный поезд и уехали в город. Когда нас приняла Москва, они явились как встречающие.

Наконец мы приехали в Ананьевский переулок и были радостно встречены родственницей. Я увидела некоторые изменения вокруг. Напротив нашего окна в углу усадьбы института Маркса- Энгельса всегда рос каштан. Теперь его не было. У парадной двери дома из двух старинных базальтовых тумб, одна из которых исчезла перед войной, пропала и вторая. Высокая башня Министерства обороны была закамуфлирована; на ней размашистыми грубыми линиями был нарисован домик. Долго еще его не смывали. Во время бомбежек одна фугаска упала в проулок между правой стеной Музея изящных искусств и быв­шим Княжьим двором. С третьего этажа теперешнего филиала ГМИН (бывшего Автоэкспорта) можно еще до сих пор ви­деть выщербленные впадины в верхуш­ке правой боковой стены музея.

В один из первых по приезде дней я уже совсем одна (без опеки взрослых!) отправилась пешком в Замоскворечье, в Третьяковскую галерею.

Я много ждала от Третьяковской гале­реи, но ни одной картины, купленной Третьяковым, там тогда не было. В двух­трех верхних залах там была выставка художников, работавших в Ленинграде во время блокады: Пахомова, С. Бойма и других. Несмотря на страшное слово «блокада» выставка показалась живой, светлой.

Дальше я должна была проверить свое предощущение московских театров. До войны мы бывали только в детских театрах – в ТЮЗе, МТЮЗе, с заме­чательными артистками Сперанской, Юльской, Кореневой, и всегда в сопро­вождении взрослых. Теперь я сама взя­ла билет во взрослый театр – во МХАТ на неизвестную мне пьесу «Глубокая разведка». Билет был самый плохой – крайний стул последнего ряда галерки. Весь спектакль я простояла, вытянув шею, и была поражена, захвачена на­стоящей жизнью на сцене. Актеры так истово искали нефть, что, казалось, со сцены чуялся ее запах. Когда я посмо­трела в программке актера, игравшего местного нефтяника, сидевшего скрес­тив ноги на земле и объяснявшегося только жестами, я была удивлена рус­ским окончанием его фамилии на «-ов».

… Хощанов…

Все остальные персонажи были толь­ко теми, кого они играли: И. Белокуров, И. Болдуман были не актерами, а инженерами-нефтяниками.

Московская школа

Она была старая, довоенная 57-я, толь­ко теперь она стала женской. Учителя были известные: словесник «дядя Во­лодя» Литвинов, похожий на Качалова, и бородатый «Степаныч», математик. Это любимые. А нелюбимые – «Кукла», «Крыса» и «Бульда» (Геральда Карповна, учительница немецкого языка). Я с ин­тересом присматривалась к учителям и к девочкам. Все было внове: и учителя, и девочки, и новая дружба, с некоторы­ми – на всю жизнь.

Дома было холодно. Посреди комна­ты стояла небольшая коричневая бур­жуйка. В сумерках на окна опускались рулоны черной бумаги. Бомбежек уже не было, но война продолжалась. Часто не было электрического света. Уроки де­лались при свете коптилки. Помню одну очень серьезную девочку из класса. Она стала терять зрение и ходить в очках.

Некоторым спасением был юноше­ский зал библиотеки им. В.И. Ленина с высокими стенами и темными книж­ными шкафами на антресолях, огоро­женных фигурной балюстрадой. Тут было тепло и светло. Зимним вечером в раздевалке выстраивались очереди из учеников женских и мужских школ. Я за­кутывалась в мамин шерстяной платок, пробегала два квартала до библиотеки и ныряла в теплый подъезд. Иногда сюда приезжали писатели. Была Маргарита Алигер со своей новой поэмой «Зоя». Лев Кассиль, Л. Шеин и целая группа писателей приключенческих романов.

Москва оправдала мои ожидания: Третьяковка была на месте, МХАТ – та­кой же, как я и думала, школа – настоя­щая московская, и был еще этот уютный зал библиотеки с большим портретом Н.П. Румянцева.

Детство кончилось.

* Глава из книги «1941. Детство отменяется: воспоминания». – М.: МГУП имени Ивана Федорова, 2015.