Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Мамина медаль

Глава из книги «Поле боя, поле боли»

В истории Второй мировой войны «вторым фронтом» называют фронт вооружённой борьбы США и Великобритании против Германии в Западной Европе. Наши союзники обещали его открыть в 1942-ом году, чтобы оказать существенную помощь Советскому Союзу. Затем установили иные сроки — 1943 год, май 1944-го. И только когда стало ясно, что Красная армия сможет сама разгромить фашистов, 6 июня 1944 года англо-американский экспедиционный корпус высадился на побережье Нормандии во Франции.

В действительности же — настоящий второй фронт был открыт 22 июня 1941 года. Женщинам, подросткам, пожилым людям пришлось принять на себя тяжёлый крест войны. Именно они сверхчеловеческим трудом кормили, одевали армию и народ, ковали оружие Победы.

Сердечно написал об этом еще в 1945 году поэт Михаил Васильевич Исаковский:

…Да разве ж об этом расскажешь —

В какие ты годы жила!

Какая безмерная тяжесть

На женские плечи легла!..

В то утро простился с тобою

Твой муж, или брат, или сын,

И ты со своею судьбою

Осталась один на один.

Один на один со слезами,

С несжатыми в поле хлебами

Ты встретила эту войну.

И все — без конца и без счета —

Печали, труды и заботы

Пришлись на тебя на одну.

Одной тебе — волей-неволей, —

А надо повсюду поспеть;

Одна ты и дома и в поле,

Одной тебе плакать и петь.

А тучи свисают все ниже,

А громы грохочут все ближе,

Все чаще недобрая весть.

И ты перед всею страною,

И ты перед всею войною

Сказалась — какая ты есть.

Ты шла, затаив свое горе,

Суровым путем трудовым.

Весь фронт, что от моря до моря,

Кормила ты хлебом своим.

В холодные зимы, в метели,

У той у далекой черты

Солдат согревали шинели,

Что сшила заботливо ты.

Бросалися в грохоте, в дыме

Советские воины в бой,

И рушились вражьи твердыни

От бомб, начиненных тобой.

За все ты бралася без страха,

И, как в поговорке какой,

Была ты и пряхой и ткахой,

Умела — иглой и пилой.

Рубила, возила, копала, —

Да разве же все перечтешь?

А в письмах на фронт уверяла,

Что будто б отлично живешь.

Бойцы твои письма читали,

И там, на переднем краю,

Они хорошо понимали

Святую неправду твою.

И воин, идущий на битву

И встретить готовый ее,

Как клятву шептал, как молитву.

Далекое имя твое…

…Скорее всего, это было начало лета 1949 года. Я, четырёхлеток, отчётливо помню яркий солнечный день, потому что у меня в ручонках ослепительно сверкает тоже «солнышко» — золочённая мамина медаль.

Конечно, я не понимал, что это награда. И называется она — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Не знал, чей барельеф отлит на металле с надписью по кругу «наше дело правое — мы победили». Я был просто безмерно рад. Мне досталась такая необыкновенно красивая игрушка, и никто её у меня не отбирал. А ещё — едем мы неспешно на телеге, устланной пахучим свежим сеном. Лошадей никто не погоняет. Одного не пойму, отчего мать и её подруги поют и плачут…

Как теперь представляю, возвращались мы из районного центра, где женщинам вручили новенькие медали.

Сейчас выписываем с дочерью из справочника: эта медаль была учреждена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 июня 1945 года. Правительственная награда была «самой массовой». Ею удостоили более 15 миллионов советских людей. Потому-то на их вручение ушли годы.

Как ни оценивай страницы непростой истории Советской России, иных путей развития Отечества невозвратное время уже не предложит.

Какие же испытания в двадцатом веке выпали на долю сельского мира только на небольшом земном островке среди необъятных просторов страны! Первая мировая и Гражданская войны не обошли стороной.

И тут же — полыхнула калитвянская «колесниковщина», младшая сестра тамбовской «антоновщины». Разберись теперь без живых свидетелей, кто чиркнул кровавой спичкой: продотрядовцы или обиженные, лишённые зерновых припасов крестьяне. А в том пламени сгорали свои же люди-братья.

Опьянённые кровью, все зверели.

Восставшие посекли сабельными ударами рабочий отряд железнодорожников из Россоши. На сельской площади в Новой Калитве у церкви казнили своих же односельчан — сельсоветчиков. Принародно и на глазах матерей, жён, детей рубили им руки — ноги, а затем и головы. «Родные в гробы складывали тела по частям».

Усмирявшие их пулемётным огнём щедро напоили невспаханное поле кровью крестьянских сыновей.

Кто из них правый, кто виновный? Повстанец с атаманом Иваном Сергеевичем Колесниковым? Или красноармеец со своим командиром эскадрона Георгием Константиновичем Жуковым?

…Наш прадед и дед Пётр Федорович Чалый по нездоровью не попал в дерезоватовский полк самостийной армии атамана, бывшего командира Красной армии. Стоял у двора, когда по улице за односельчанами-кавалеристами неслись конармейцы. Жена Евдокия Семёновна вышла из хаты и рухнула наземь — под лозовым плетнём лежит убитый муж. Кто зарубил его шашкой? И кто ему — свой, чужой?.. Мать с горя покинула мир земной, а семья враз осиротела, в которой деток — мал мала меньше. Это лишь одна судьба…

В колхозный «канун» у соседей под Богучаром секта «фёдоровцев» взбаламутила округу страхами о пришествии антихриста и райскими обещаниями вознестись на небо истинно верующим. Судили нарушителей государственных устоев, отправили в далёкую ссылку. Вскоре за ними последуют семьи кулаков.

В 1937 году под арест попала единственная женщина — член избирательной комиссии, в день выборов «что-то нарушившая».

А село заметно крепло. Четыре колхоза в Первомайском сельсовете. По словам старожилов, людей как в Китае. В каждом хозяйстве тракторные отряды от машинотракторной станции, молотилки на зерновых токах. Табуны лошадей и воловьи фермы. А ещё стада коров и молодняка, отары овец, птичники и свинарники с кукарекающей и хрюкающей живностью.

Было, чем кормить страну. Было, кому служить в армии, в авиации и во флоте. Да и донбасский шахтёр сотрёт угольную пыль с лица — узнаешь в нём земляка-односельчанина.

Этот лад рухнул за полгода фашистской оккупации.

На исходе сорок второго, в сорок третьем война покатилась вслед за солнцем на запад. Радостно — 20 декабря стало для Первомайска своим днём Победы. Но горько его было встречать на руинах.

Зимой женщины с заплечными мешками натаптывали тропу через минные поля в неближнее село Шрамовка. Там выдавали зерно на посевную. Пришла весна. Самоучка — полевод, он же ветеринар, пчеловод дедушка Фанас, Афанасий Игнатьевич Величко, собрал женский полк: «Бабоньки, жаль, но своих коров — в ярмо. Только так вспашем и посеем. Будет хлеб — будем жить и Красную армию кормить. До Берлина мужикам ещё не близко. Я эту дорогу в Германскую войну прошёл». Умел дед дух крепить. Все знали, что при нём всегда карточная колода. Попросят раскинуть — погадать, всегда его карты уверяют — всё будет хорошо.

Так и сталось.

В Новой Калитве с депутатом Верховного Совета РСФСР Николаем Иосифовичем Толстиковым во главе возрождалась машинотракторная станция. А тракторные отряды укрепляли братья Величко — Дмитрий Васильевич и Митрофан Васильевич. За руль садились молодые девчата, как Анна Денисовна Шульженко, парни допризывного возраста — Иван Кузьмич Величко, Андрей Тихонович Коростов, Пётр Евтеевич Брынькин, Михаил Пантелеевич Лыганов. Учил их хлеборобскому делу вернувшийся по ранению с фронта Иван Данилович Гайдадин…

Жестко поступало государство. Телёнка со двора отведи на колхозную ферму. Но — оживало и общественное животноводство, какое кормило страну.

Впрочем, государственная власть была и милосердной к сельскому жителю. Об этом наши историки умалчивают. В недальней школе села Лизиновка, в музее случайно пришлось перелистать дневник учителя Филиппа Петровича Украинского. Читаем: «1946 год выдался засушливым. За лето, как на моей памяти в 1921 году, не выпало ни капли дождя. Овощи не уродились, хлеба вышли тощими. Правительство из государственных запасов выдало колхозникам Воронежской области на двор в среднем, по 10 пудов зерна. Многие семьи сильно голодали, но страшного мора, как в 1921 году, не было». Напомним молодым читателям: десять пудов — это 160 килограммов, это три полновесных мешка хлебного зерна. Далее учитель пишет о денежной реформе 1947 года: 10 рублей старого образца обменивали на 1 рубль нового. Деньги, лежавшие в сберкассе, обменивали один к одному. Отменили карточную систему. Ввели свободную торговлю на товары широкого потребления. «Главное — вольно продавали хлеб, по 2 килограмма в руки».

Из госпиталя воин Украинский вернулся домой в январе 1943-го. Вот как он рассказывает об этом. «Станция “Россошь” была совершенно уничтожена. Жуткое зрелище: ямы, воронки, дымящиеся развалины и железные столбы, как кресты над могилами. В центре Лизиновки был сожжён целый порядок домов до сельпо. На месте магазинов, конторы МТС, школы — коробки с зияющими пустотами вместо дверей и окон. Уничтожен лиственный парк и часть фруктового сада.

В свою хату вошёл в сумерках. Керосиновую лампу ещё не зажигали. Посреди комнаты куча соломы для топки. Жена Домаша хлопотала у плиты, рядом с ней — малышка Нила.

— Можно у вас переночевать?

— А что вы за человек? — спросила Домаша, не отрываясь от дела.

— Красноармеец…

На меня смотрела дочурка Нила, и я не выдержал «конспирацию»: мол, родного отца не признаёте?.. Слёзы, смех и снова слёзы. Договорились проверить, узнают ли меня старшие дети. Клава и при свете не узнала в сидящем за столом красноармейце отца. А Ваня так вырос, что я его бы и сам не узнал, встретив на улице. Клава незаметно вышла, вернулась с родней и соседями. Быстро организовали застолье. Слушал рассказы родненьких об оккупации, о страхах и переживаниях. Невольно сравнивал с собственной фронтовой жизнью и поражался поистине солдатской силе и выносливости женщин и детей».

А в сорок пятом победители возвращались домой уже не на пепелище.

И те, кто непосильными трудами воскрешал жизнь на селе и на земле, были удостоены Победной медали.

В Воронежском государственном областном архиве есть наградной отдел. Из хранилища нам вынесли небольшие папки со списками награждённых земляков по Первомайскому сельскому Совету.

Читаем. Медали вручали не всем подряд. К примеру, Ефросинья Стефановна Беспалова, 1912 года рождения, «выработала с июня 1941 года 245 трудодней, в 1942 — 322, в 1943 году — 332 трудодня, в 1944 — 203, по май 1945-го — 130 трудодней. Хорошо соблюдала трудовую дисциплину. Проживала на оккупированной территории, себя не скомпрометировала». Схожие характеристики написаны и о других колхозниках.

Колхоз имени Шевченко

(северо-западная часть села Первомайское)

Беспалова Евдокия Васильевна

Безручко Пелагея Григорьевна

Босова Мария Алексеевна

Босов Алексей Стефанович

Босова Анастасия Петровна

Босова Наталья Ивановна

Волошин Иосиф Иванович

Гайдадин Михаил Егорович

Демиденко Варвара Алексеевна

Журавлева Анна Мироновна

Зеленская Мария Илларионовна

Зеленская Пелагея Петровна

Зеленский Павел Кузьмич

Зеленская Мария Кузьминична

Зеленская Анастасия Мефодиевна

Зеленский Никифор Илларионович

Ковганова Анна Ивановна

Кабанская Наталья Антоновна

Куковская Екатерина Дмитриевна

Кошельников Дмитрий Борисович

Малиева Ксения Стефановна

Малиев Тихон Платонович

Малиева Анна Стефановна

Малиева Мария Ивановна

Малиева Мария Ивановна

Малиева Любовь Ивановна

Малиева Александра Митрофановна

Малиева Татьяна Даниловна

Простокишина Любовь Ивановна

Пащенко Харитина Гавриловна

Посвежинная Евдокия Григорьевна

Резникова Анастасия Николаевна

Резникова Ирина Абрамовна

Тютерев Митрофан Михайлович

Тютерева Анастасия Николаевна

Тютерева Харитина Ефремовна

Тютерева Меланья Алексеевна

Тютерева Пелагея Кирилловна

Феденко Пелагея Яковлевна

Шевченко Пётр Васильевич

Шевченко Мария Митрофановна

Шевченко Матрёна Абрамовна

Шевченко Анастасия Кирилловна

Шульженко Пётр Константинович

Колхоз «Красная зоря»

(юго-восточная часть села Первомайское)

Беспалова Ефросинья Стефановна

Брынькина Мария Григорьевна

Безручко Мария Гавриловна

Беспалова Матрёна Тимофеевна

Величко Елизавета Яковлевна

Величко Мария Павловна

Величко Вера Афанасьевна

Величко Григорий Максимович

Величко Софрон Яковлевич

Величко Ирина Сергеевна

Волошина Серафима Игнатьевна

Волошина Варвара Яковлевна

Волошина Анастасия Семёновна

Гайдадина Федосья Григорьевна

Гайдадина Дарья Никифоровна

Гайдадина Елена Абрамовна

Гайдадина Мария Гавриловна

Колесникова Екатерина Степановна

Калабухина Прасковья Захаровна

Квиткина Елизавета Ивановна

Лыганова Марфа Петровна

Лисицкая Мария Михайловна

Малиева Елена Карповна

Малахова Фёкла Гавриловна

Мещерякова Пелагея Фёдоровна

Поддубная Матрёна Ивановна

Посвежинная Прасковья Митрофановна

Посвежинная Анастасия Стефановна

Посвежинная Дарья Николаевна

Терещенко Евгения Герасимовна

Терещенко Иван Евсеевич

Тютерева Евдокия Григорьевна

Черноусова Матрёна Гавриловна

Чалая Прасковья Ивановна

Шульженко Евдокия Мефодьевна

Шульженко Екатерина Трофимовна

Шульженко Анна Денисовна

Шматко Евдокия Свиридовна

Колхоз имени Сталина

(хутор Атамановка)

Бурлакин Михаил Иванович

Бурлакина Домна Максимовна

Бурлакина Мария Павловна

Бурлакина Марфа Сергеевна

Баланова Анастасия Митрофановна

Гайдадина Анастасия Леонтьевна

Еничева Прасковья Никифоровна

Коростова Ксения Яковлевна

Коростов Григорий Прокофьевич

Коростова Агафья Никитична

Коростова Мария Фёдоровна

Куликова Мария Денисовна

Куликова Мария Филипповна

Куликова Фёкла Ивановна

Процанов Стефан Васильевич

Терещенко Михаил Свиридович

Цуканова Харитина Даниловна

Колхоз имени Ворошилова

(хутор Лещенково)

Анищенко Лукерья Степановна

Белозорова Марфа Антоновна

Виткалова Марфа Павловна

Величко Харитина Андреевна

Величко Мария Никифоровна

Величко Ефросинья Максимовна

Даниленко Наталья Никитична

Даниленко Савелий Семёнович

Даниленко Прасковья Ивановна

Коростова Анна Никифоровна

Кабанская Анна Тихоновна

Коробейникова Ксения Григорьевна

Кушталова Харитина Трофимовна

Ляшенко Марина Пантелеевна

Лысенко Акулина Тихоновна

Лысенко Сергей Фёдорович

Лысенко Анастасия Филипповна

Лысенко Фёкла Селиверстовна

Лысенко Меланья Пантелеевна

Нечаева Анастасия Фёдоровна

Нечаева Прасковья Демьяновна

Рябоконов Василий Алексеевич

Рябоконов Василий Пантелеевич

Сибирко Меланья Кузьминична

Сеников Михаил Дмитриевич

Ткачёва Наталья Емельяновна

Умывакина Варвара Ивановна

Харичев Александр Тихонович

Харичева Дарья Николаевна

Тютерева Евдокия Фёдоровна, председатель Первомайского сельсовета

Ново-Калитвенская МТС

Величко Алексей Ефимович, тракторист

Коростов Андрей Тихонович, тракторист

Малиева Елена Григорьевна, трактористка.

Дополнение

Безручко Евдокия Антоновна

Быченко Анна Семёновна

Быченко Мария Филипповна

Босова Анастасия Семёновна

Босова Мария Максимовна

Босова Марфа Фёдоровна

Босова Матрёна Алексеевна

Величко Евдокия Кондратьевна

Величко Марфа Алексеевна

Гайдадина Александра Васильевна

Куликова Мария Дмитриевна

Лебедь (Куковская) Екатерина Дмитриевна

Малиёва Анна Гавриловна

Резникова Екатерина Петровна

Резникова Любовь Степановна

Савенкова Пелагея Гавриловна

Строганова Мария Михайловна

Терещенко Александра Алексеевна

Тютерев Семён Демидович

Шматко Иван Родионович…

* * *

Эту быль о дружбе с земляком Иваном Кузьмичом Величко, которую они сберегли всю прожитую жизнь, любил рассказывать Андрей Тихонович Коростов, тракторист и комбайнер.

— Зима сорок четвёртого года. Новая Калитва. В мастерской с напарником Ваней Величко ремонтируем трактор. Подошёл директор МТС Толстиков, нисколько не соответствующий своей фамилии, худощав. Спрашивает:

— Что, хлопцы, сегодня с чудесным конём все поля обойдём?

— Не успеем. Суббота, домой собираемся, — объяснил Иван. А я добавил к уже сказанному:

— Вот-вот запустим двигатель, обкатаем, выедем на линейку готовности.

— Молодцы, — похвалил Николай Иосифович. Глянул на мои драные сапоги, что-то пометил карандашиком в своём блокноте. Через какой-то час появился председатель профсоюзного комитета Опенько. Вытряхнул из мешка пары три новеньких кирзачей.

— Примерь-ка, Андрюша. Вот тебе и портянки фланелевые, теплее будет.

Надел, притопнул, прошел взад-вперёд. Поднял вверх большой палец.

Домой в Первомайск пятнадцать километров через яры и бугры. Путь конными саньми накатан. Ноги в тепле. Шагалось веселее. А стемнело ещё быстрее. Добрались ближе к полуночи. Зашёл в хату, фитиль керосиновой лампы тлеет огоньком. Все спать легли. Сестра Паша сонная спросила:

— Замерз? В печи в чугунке горячая картошка. Молоко в глечике рушником укутано, ещё тёплое. Вечеряй сам.

Я только сейчас почувствовал, как голоден. Набросился на картошку. Вкусна же с молоком и хлебушком. И тут-то поперхнулся. Я-то буду сыт, а как Ваня? Его двор на нашей же улице через четыре хаты. Накинул на себя телогрейку, спрятал под полой миску, чтобы картохи не остыли. Тихо, чтобы никого не потревожить, вышел из хаты.

Сугробы в пояс и выше. Хорошо, месяц светит. Тропу видно. На полпути, глядь, кто-то встречный идёт. Присмотрелся, окликнул:

— Вань, ты?

А он мне объясняет:

— Подумал, ты голодный. Фасолевый суп несу.

— А я к тебе с горячей картошкой…

Передали миски друг другу. Постояли молча. Ком в горле стал.

— Как сапоги? — спрашивает Ваня. — Не натёр ноги?

— Нет, в самый раз.

И разошлись по домам. Я как припал к подушке, до утра не шелохнулся.

* * *

Старая фотография в памяти отозвалась жутким мальчишеским криком:

— Кольке вол на ногу наступил!

Мы кинули игру в «ножичек» и подхватились бежать на зов. На краю поля корчился, катался приятель, зажав белобрысую голову в коленках. А поодаль недвижно стоял вол и спокойно жевал челюстями.

Сегодня редко кто объяснит, что это за животина, несправедливо, как мне ещё в далёком детстве казалось, обиженная в присловьях-поговорках. Ведь и сейчас в разговоре можно услышать: упрям, как вол, упёрся в стену рогами. Раньше родители почему-то пугали детей: будешь плохо учиться — пойдёшь волам хвосты крутить. Работа воловника считалась на селе, выражаясь по-современному, непрестижной. А ребятня, наоборот, не без зависти смотрела на деда Алёшу — повелителя в своём царстве на колхозном скотном дворе.

— Пантюха! Лысый! — Рогатые великаны послушно повиновались хозяину. Безропотно принимали на шею деревянное ярмо и впрягались в воз.

— Цоб! Цэбэ!

Вроде нехотя сдвигали высоченный стог сена на колёсах, а затем легко, будто играючи, катили его за собой по дороге. Схоже тащили горой нагруженную мешками с зерном телегу. В борозде тянули плуг, на пашне — бороны, сеялку. На косилке в загонке жали рожь-пшеницу.

Волы были за трактор-тягач и вместе с лошадьми вынесли на себе «тяжесть человеческих веков».

Отбирали их из лучших «сынков» коровы. Бычка кормили, холили. Укрощали и на третьей траве приучали трёхгодовалого быка ходить в ярме. На юге России его зачисляли в волы, а севернее по-прежнему звали быком.

Вола в гости зовут не мёд пить, а воду возить. Богатый, что бык рогатый, в тесные ворота не влезет. Эти пословицы об одной и той же скотине рождались в разных местах.

Люди старшего возраста хорошо помнят, что волы-быки в военное лихолетье и после крепко помогли селу и стране выстоять. Лошадей ведь тоже «призвали» на фронт. А коровы и их «дети» впряглись в трудовую лямку.

Тётя Маруся, Мария Федоровна Безручко из воронежского села Первомайское, рассказала мне, как после фашистской оккупации весной сорок третьего года «дед Алёша чуть не плакал. На семь сёл один вол, да и тот гол. Постепенно обзаводились скотиной. Председатель райисполкома приезжал и хвалил нашего воловника. Быки у него всегда ухоженные, чистые. Даже хвосты им гребнем вычешет. Рябые — красно-белой масти. Под цвет соломы-половы — половые (слово проговаривала с ударением на втором «о»). Работали волы в ярме чаще парой. Всегда неразлучны друг с другом — на пастбище, в стойле. Как люди — трудяги, а были хитроватые, с ленцой. Прикрикнешь, сразу слушаются.

Мои любимые — Короли. А ещё близнецы — Алик и Владик».

Тоже уроженка Первомайского и тоже тётя Маруся, Мария Афанасьевна Величко, вспомнила, как в послевоенные годы девчоночкой была «при волах погонычем. Если бы мы разъединили пары, то, наверное, не смогли бы ни пахать, ни косить. Волы, как говорится, смолоду привыкали друг к другу, знали своё место: кто из них борозденный, а кто подручный. Я и сейчас удивляюсь, насколько это понятливые животные. Ни батогом, ни хворостиной бить их не приходилось. С полуслова тебя понимали. Мы к волам приручались, а волы — к нам. Как родные становились.

В поле вместе от восхода до заката. А летний день долгий. В обед выпрягали волов попастись на траве, гоняли на водопой, давали полежать и сами отдыхали. Усталость тех лет позабылась. Увлечены были работой. Не за плату. Хотелось хлеба побольше вырастить, чтобы жить сытнее и светлее».

Жили-были волы. Этим «королям» с хутора Падорожнего повезло. Оказались запечатлёнными на фотокарточке, которая теперь хранится в школьном музее села Новая Калитва. Тут же на стене упряжь. То самое ярмо из двух отполированных, вытертых до блеска воловьими шеями деревянных плашек. Снизки, железные занозы и кольцо, в которое вставлялось дышло телеги или воза, притыка — позабытые названия частей упряжи. Рядом на полу стоит тележное колесо — самое древнее и одно из главных изобретений человека.

Перед фотографом волы встали величаво, вроде понимали, что «входят в историю». А мальчишка от счастья на седьмом небе. Где оно, то сказочное небо?!

…Схоже радовался, придя в себя от испуга, наш Колька. Вместе с нами неверяще разглядывал совершенно невредимую стопу — ни ссадины, ни царапины. То ли она благополучно просела в мягкую землю под широким костяным копытом, то ли вол попридержал шаг. Но он ведь действительно наступил Кольке на ногу.

* * *

Из подростков военной поры вырастали кормильцы, чьими руками вновь и вновь набирало мощь Отечество.

До недавнего так уж было заведено не только в моём родимом, а в любом селе.

— Ивана Ивановича Гайдадина, случаем, не знаете?

Первый встречный неспешно переспросит:

— Гайдадина? Сына Ивана Даниловича и тетки Олены?..

Скажут так, хотя сыну-то за сорок, его уж дочери в школу не первый год бегают. На деревне всегда, прежде чем говорить о человеке, вспомнят тех, кто дал ему жизнь — мать, отца.

Пасмурным выдался тот, оставшийся в дальнем далеке, апрельский день. Всё не расходился утренний туман, а подул ветер — и вовсе налегли тёмно-серые с наволочью тучи, наводя сумрачный свет на и без того унылую, только что открывшуюся от снега голую землю.

Настроение Митьки, худощавого и долговязого, что телеграфный столб, мужика, тракториста, и моё, шестнадцатилетнего помощника — прицепщика, очень даже соответствовало погоде. По той причине, что нас обоих не устраивал доживающий свой век доходяга старенький трактор, на котором довелось работать по воле бригадира.

А ещё наш агроном Анна Андреевна, недавно присланная в колхоз после учёбы в техникуме, молодая, но голосистая начальница, дала малоприятное задание: «остановить эрозию почвы».

На краях большого поля меж кручами нужно было поперёк склона культиватором рыхлить и заравнивать борозды, глубоко прорезанные в осенней пахоте вешними водами. Не заровняй их сразу, здесь постепенно природа пророет новые овражки. Плодородный чернозём смоет дождевая и снеговая вода. Плодородное поле, как таковое, исчезает на глазах.

Объяснение агрономши нам было понятно. Но кому охота танцевать трактором с культиватором на прицепе. Гоны короткие: только заглубил острые лапы агрегата в почву, а через десяток метров опять разворот, снова переключай скорость, выглубляй — заглубляй культиватор. Вновь скачи на промоинах. Митька нервничает, дёргает за рычаги, газует — двигатель надрывается. То ли дело на долгих гонах: въехал в борозду и, что называется, на попе ровно катись, не усни до очередного разворота.

А тут одна морока! Вот и сшибали, так сказал Митька, клинья осенней пахоты на изрезанном талыми водами овражистом крутогоре. Работа сразу отогнала все мрачные мысли. Я даже непонятную песню замычал, подстраиваясь под гул натужно ревущего мотора. Так бы и шло всё своим чередом, да заупрямился наш «луноход» — дизель заглох. Митька долго крутил гайки, стучал по металлу гаечным ключом, истошно ругался. Нырнул под трактор и, когда поспешно вылезал, по неосмотрительности ударился головой о раму.

— А-а-а! — взревел быком. А потом вдруг пятернёй цапнул молоток с гусеничного трака, и, будто взбесившись, стал лупить по двигателю.

— Я тебе покажу! Ты меня доведёшь!

Правду сказать, я не сообразил, что и делать — то ли придержать Митьку, то ли смеяться, то ли вместе с ним железкой бить по трактору; нервы нам за весеннюю посевную он портил крепенько. Вот и стоял истуканом, разинув рот.

Тут и взялся, не пойми, откуда, мой сосед Иван Иванович Гайдадин. Чабан отару овец колхозных пас неподалёку по начинавшему зеленеть целинному косогору. Выломил молоток из Митькиной руки и запустил его в небеса, а ребром свободной ладони врезал трактористу по шее. Оттолкнул его от машины, гортанно выкрикнул что-то и ткнул нам пальцем — бегите, мол, туда, за молотком. Сам повернулся к трактору. Пока мы в поле разыскивали, вонзившийся в борозды рыли — пахотной земли, инструмент, ожил дизель. Иван Иванович опять-таки на пальцах объяснил, где случились нелады в машине. Забрал свою пастушью палку и ушёл к овцам. А мы опять меж кручами сшибали лоскуты поля. До самого вечера, до конца смены не глох мотор нашего трактора…

Теперь об Иване Ивановиче. С детства судьба жестоко обошлась с ним — лишила голоса и слуха, что наложило печать на его непонятную отрывисто громкую речь, на порывистые движения губ и рук. Отец его, колхозный тракторист, фронтовик, жизнь свою сполна и здоровье всё отдал работе. Возле машин рос и Иван. Военные годы не обошли наше Первомайское, выкосили мужиков. Людей в колхозе не хватало, потому малолетком пошёл Ваня на трудовой фронт, подручным к трактористу. Тракторному делу никто его не учил, тут уж в буквальном смысле до всего дошёл сам.

Числился в прицепщиках: цеплял к трактору сцепки борон, плуги, сеялки, культиваторы. Работал больше и лучше почти любого тракториста.

И по нынешний день старожилы рассказывают про Ивана:

— Захандрит мотор — все скопом лазим, не разберёмся, в чём причина. Иван Иванович постоит рядом с машиной, руку положит на трак ходовой гусеницы, через металл послушает, как работает мотор. А потом молча отодвинет всех в сторону от трактора, по-своему что-то буркнет — скажет и — копается, копается. Отремонтирует — как часы работает двигатель. А Иван Иванович станет поодаль, руки сложит на груди и посмеивается…

Схоже он ремонтировал односельчанам мотоциклы.

С годами дожила свой век должность прицепщика, без него обходится механизатор на новых машинах. К работе на тракторах стали допускать только подготовленных и годных по состоянию здоровья людей. Иван Иванович, чтобы не подводить колхозное начальство, как объяснял бригадир, под монастырь, перед всякими комиссиями, ушёл пасти колхозных овец.

Об этом мне рассказывал старший чабан овцефермы, фронтовик Иван Николаевич Тютерев. По уличному — Хабар.

В зиму с 1968-го на 1969 год наши южные воронежские края накрыли небывалые бури. Калмык, юго-восточный ветер, дул сутками и оголял поля, ставил не чистые снежные, а чёрные земляные сугробы.

Весь белый свет среди бела дня застила страшная буря.

— Сколько живу, а такого не доводилось видеть, — слышалось уже в который раз в бригадной хате, притулившейся на склоне косогора в окружении кошар и сараев овчарни. Керосиновая лампа-фонарь висела на притолоке и высвечивала небритые и осунувшиеся лица чабанов, выцветшие брезентовые плащи. За замёрзшими шибками окошка, в прикрытой вьюшкой печной трубе и свистел, и выл, и гремел буран.

— Две недели будто огнём смалит. Пора бы и край знать…

Всё уже было переговорено. Всем осточертела эта непрошенная непогодь, да и страшно было глядеть, как ветром выметало, будто сказочным змеиным языком сметало с полей чернозёмную пашню.

На столе загремели перемешиваемые костяшки домино.

— Застучим, хлопцы, ещё раз «козла»! И пойдем корма раздавать, — предложил кто-то.

— Без меня сыграете кон, — сказал бригадир. — Выйду да погляжу, что там творится.

Хабар затянул плотнее зеленую брезентину непродуваемого плаща, накинул башлык на шапку и в сенцах толкнул дверь. Сразу резануло по глазам. Ничего не видно: и верхом, и низом несёт, крутит пылью. Чуть открыл лицо, с болью сечёт кожу. Потуже натянул капюшон башлыка и заспешил к окраинному овчарнику, в каком молодняк зимует. Душа болит: вдруг сорвет соломенную крышу — считай, пропадёт гурт.

«Порывы ветра сбивали с ног. Кое-как добрался к сараю. Так и есть! С угла уже задирало стреху. Рвёт и кидает пучками солому. Ходуном ходит вся крыша. Как чувствовал, вовремя прибежал, только что тут сделаешь. Пригляделся, чернеет что-то на крыше. Ближе — Иван Иванович по стрехе распластался. Догадался бросить на крышу две плашки борон и меж ними сам лёг. Телом прикрыл крышу. Намертво ухватился за железо и держится. Толкнул его. Ваня, милый, ещё подержи чуток, мужиков мигом позову! Не знаю, понял ли он, что ему было сказано, только остался лежать на месте, не выпуская из рук бороны.

Хлопцам, как сказал, будто и не в бурю, в один момент вылетели все на улицу и кинулись к овчарнику. Сходу прикрыли, завалили крышу боронами, хорошо, что они с осени на наше счастье в ряд стояли у стены сарая.

Ивана Ивановича сняли, как с пулемётной амбразуры.

Сколько он лежал на крыше? Не допытались. Долго лежал, руки ему пришлось силой разжимать. Прямо-таки пристыли к боронам».

В доме Гайдадиных в стопочке семейных почётных грамот есть и помеченная той памятной чёрным бураном зимой. — «…За самоотверженность при спасении колхозной собственности».

Лучший друг, наипервейший помощник любому уважающему себя чабану — собака.

Ивана Ивановича собака была известна каждому в селе. Щенком досталась она ему. Выкормил, вынянчил. До того выучил её, с одного взгляда мысли его понимала. Только поведёт рукой, только глянет, как верный пёс уже пулей метнулся по кругу, будто облетел овец — и весь гурт сбился в кучу. А собака сидит в сторонке, прижала к голове уши, хвостом бьёт по траве, никак не может сдержать свою радость. Ждёт похвалу от хозяина.

Поутру едет Иван Иванович на мотоцикле на овчарню, летом овцы ночуют на базу в соседнем хуторе Атамановка. Собака преспокойно сидит впереди на бензобаке. Так и едут вдвоём на работу. Вечером их уже ждут у плетня девчонки — Катя и Маруся, дочурки Ивана Ивановича. Папа, как всегда, вытащит из полевой сумки бережно укутанную в чистый рушничок скибку пшеничного хлеба. К ней придача — большой пучок пахучей ягоды полевой земляники. Руками покажет — от зайчика гостинчик! А собака соскучилась: будет радостно прыгать рядом, норовить лизнуть, расцеловать девчонок прямо в щёки…

Почему о собаке часто вспоминают в семье Гайдадиных? Нет её уже. Пристрелил пса сторож у овчарни. Объяснил, что за волка принял, сторож считался неплохим охотником и бил наверняка.

Иван Иванович после этого несчастного случая долго не держал собак. А потом опять взял щенка. Тяжело на ноги одному чабану, без помощника. А ну-ка, выходи столько, вымеряй степные тропы.

Прошлой зимой ехали мы с Иваном Ивановичем в Первомайское на попутном грузовике. Возвращался он из Ленинграда: правление колхоза за хорошую работу премировало его вместе с другими ребятами туристической путевкой. Первый раз видел его таким открыто счастливым. Улыбался Иван Иванович. Вытаскивал из нагрудного кармана цветастые открытки и фотографии. Радостно показывал попутчикам, где он был и вживую видел своими глазами — Зимний дворец, «Аврору», Смольный, Эрмитаж, Петропавловскую крепость. Показывал и улыбался. Дотошные сельские тётки заставили разворачивать свертки — смотрели гостинцы, которые Иван Иванович вёз своим дочуркам и жене Анюте, — она работала дояркой в колхозе, подарки отцу с матерью…

И ещё об одной встрече. Июльской, степной, предвечерней. Овечий гурт тучей сошёл с высохшей стерни и быстро двинулся по просёлочной дороге, густо усеянной свежей кукурузной сечкой. По ней не первый день тракторными тележками возили подкормку коровам на ферму.

Я обочь просёлка на степном облоге пас стадо домашних коров.

Подошёл Иван Иванович, поздоровался.

Невысокий мужичок, сухощавый и жилистый, широко расстёгнут ворот немаркой клетчатой рубахи, закатаны по локти рукава. Кепчонка — восьмиклинка с матерчатой пуговичкой на макушке надвинута козырьком прямо на постоянно прищуренные от солнечного света глаза. Белая полоса пролегла по верху дочерна загорелого липа.

Постоял немного. Говорили на пальцах: мол, поля уже заждались дождя. Бросил пиджак на плечо и ушёл догонять свою отару. Поворачивать овец к кошаре.

…Степь да степь кругом. Стих ветер под вечер: на небесной синеве застыли ковыльного цвета облака; на земле, чувствуя ночную прохладу, ожили придавленные дневной жарой птицы и степное население насекомых — затрещали на все лады кузнечики в почти сожжённой летним зноем траве, в дозревающем просе били перепела. Заяц выскочил из кукурузы и стреканул большими прыжками через овраг. Полынная горечь поднималась в пыли вслед за овцами и стояла в воздухе до самого села.

В закатные зори уходил на земле ещё один день. День не тень, привычно прожитый нашим соседом Иваном Ивановичем, всеми нашими земляками в вечно праведном труде.

* * *

Вспоминал Иван Ильич Беспалов, житель села:

9 мая 1945 года колокольчик с утра созвал нас не на урок, звонко объявил школьную линейку. Наши учителя в хорошем настроении, не скрывают улыбок. Утихомирились мы, школяры, построились по классам. Директор школы Наталья Сергеевна Жиляева заговорила громко, непривычно, что на неё было непохоже — срывала голос: «Ребята! Ребята! Фашистская Германия капитулировала. С Победой вас всех, мои родные!». Кто-то догадался, первым выкрикнул «Ура!», все поддержали, да так громко, что птицы с клубной — церковной крыши, из садов возле школы напуганно взлетели ввысь и сбились в стаи.

А нас ещё раз обрадовали: отменили уроки.

Домой шли разновозрастной компанией: и первоклашки, и старшеклассники. Улица — песок с глиной — ровно укатана, утоптана, вытерта тележными колесами до блеска. Кто-то из мальчишек вытащил из кармана завёрнутый в тряпицу мелок и начал чертить на земле буквы — «Победа!». Со двора, опираясь на костыли, вышел дядя Евдоким. Сердито прицыкнул: «Вы что тут малюете? Похабщину?!» Прочёл, помолчал и похвалил: «Молодцы! Пишите по всем улицам! Рисуйте самыми большими буквами — ПОБЕДА!»

Татьяна Малютина, Пётр Чалый (Воронежская обл.)

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Минута молчания

Почему я плачу в День Победы, /почему бывает горько мне? /Не терял я ни отца, ни деда, /никого из близких на войне, /и весь год живу, не вспоминая /(будто так и надо) про войну… /А приходит день в начале мая, /день, когда молчит на всю страну /гулко поминальная минута…

Пылающий Донбасс

Первый раз на Донбасс я попал шестилетним ребенком из-за задержки поезда идущего в Мариуполь. На станции Макеевка мне купили тоненькую книжку «Битва на реке Кальмиус»...

СЫН ВСТАЁТ НАД ГОРЕСТЬЮ ЗЕМНОЙ…

Вновь воркуют белые голубки – /и ничью не чувствуют вину. /Делаю поспешные покупки – /провожаю сына на войну. //Рвался я в бои в семидесятых, /стих свой дерзкий поднимал за Русь. /Побывал в краю чужом в солдатах – и к далёкой памяти вернусь...

Ещё не тёк Урал

«Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может, – писал А.В. Суворов,. – Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более всего я не требую и писать. Сей есть масштаб, по которому я желал бы быть известным»...