Среда, 17 июля, 2024

Будем читать и учиться

Казало бы, не время сегодня писать книги о людях труда, но когда прочитаешь «Талант души», то понимаешь, что без пассионариев, без таких героев как Марина Михайловна, мы не сможем достигнуть тех высот духа, которых страна достигла 9 мая 1945 года...

Поэт мужества и трагизма

В 1986 году общество "Знание" выпускало книгу о современном литературном процессе, где публиковали и мою статью. В ней я написал, что выдающийся русский поэт Юрий Кузнецов осмысливает в стихах трагическое состояние мира...

БЛАЖЕН МУЖ ИЖЕ

…гули-гули… – звал на лугу на Радоницу сизарей Лёнька, рассыпая загребущими лапами, – руками их не назовешь, – с веялки остатки золотого силосного проса...

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...
ДомойПравославное ВоинствоБиблиотекаКапитан медицинской службы

Капитан медицинской службы

Рассказ

Никогда прежде Фотинье не доводилось держать в руке собственную смерть. И хотя эта ее погибель вполне могла сойти за елочную игрушку, она знала о притаившейся под железной кожурой слепой ярости.

И не только знала, но могла добавить в учебник по военно-полевой хирур­гии абзац о том, как под хлопки рвущихся за окнами малокалиберных сна­рядов удалить вбитый осколком гранаты в грудную клетку пятиконечный ор­ден.

Раненого на испятнанном соляром и кровью байковом одеяле принесли четверо ополченцев. Трое в танкистских шлемах, на голове четвертого чалма из грязных бинтов. Опустив на влажный после утренней приборки линолеум коридора ношу, они взглянули на Фотинью так, словно та была, по меньшей мере, бли­жайшей помощницей Матери Божьей.

– Извините, товарищ докторша,– молвил забинтованный, – какая-то тётка вни­зу, похоже – техничка, сказал, что наш командир не жилец на этом свете. Однако мы всё-таки решили вас побеспокоить. На вас вся надежда теперь, Златовласка вы несказанная…

– Ну, если тётки со швабрами будут ставить диагноз,– рассердилась Фотинья, – то пора закрывать хирургическое отделение… Кладите вашего ко­мандира на каталку и можете быть свободны. И не забудьте заглушить тарах­телку. Иначе потравите больных угарным газом.

– У нас не тарахтелка, а самоходное орудие, – заметно обиделся, назвавший Фотинью Златовлаской служивый.– А глушить двигатель никак нельзя. Иначе придется заводить с буксира.

– В таком случае отгоните подальше.

– Куда именно?

– Да хоть в парк за моргом. Судмедэксперт глуховат, а его пациентам ни­чего не повредит,– вмешалась операционная медсестра Ульяна Михайловна, о которой похожий на ежа главврач говорил, что она видела живого Ленина. Проведённая за операционным столом ночь давала о себе знать. Тупо ныли, словно их залило болотной водой, икроножные мышцы, а уложенная в шесть колец коса цвета омытого горным ручьем золотого самородка отягощала за­тылок.

– Лично я бы поостерегся лечь к тебе на стол, – подшучивал главный. – Ты, конечно, хирург от Бога, однако здесь мной движет инстинкт самосох­ранения. Если коса сорвётся со стопоров, перелом ключицы или пары-тройки ребер обеспечен.

Впрочем, воспоминание в сомнительного качества шутке оказалась короче бракованной спички, а болотная вода в ногах испарилась, словно влага с линолеума, на который пали проникшие через оконные стекла лучи февральского солнца.

Наверное, нечто подобное испытывает комбат, который поднял своих людей в атаку. Сейчас для него главное – сбить врага с безымянной высоты. О задетом пулей предплечье и утративших чувствительность после контузии барабанных перепонках он вспомнит потом, после атаки.

Так и Фотинья. Она даже не вздрогнула, когда в ответ на секущие кроны тополей за окнами операционной осколки малокалиберных снарядов от морга начала бить самоходка.

– Похоже, наши новые знакомые боятся, что командира могут ранить ещё раз,– вполголоса сказала Ульяна Михайловна.

Приняла из рук Фотиньи то, что сейчас лишь отдаленно напоминало боевой орден. Однако бросила его не в ведро с отходами, куда минутой раньше от­правила рубчатый осколок, а положила на край умывальника:

– Позже отмою…

Награду Фотинья вернула полтора месяца спустя, когда командир самоходчи­ков зашел попрощаться со своей спасительницей. Вслед за ним в ординатор­скую ввалились четверо его однополчан. По случаю мартовского тепла рас­христанные, без шлемов. У говорливого бинты уже сняты, в одной руке полиэтиленовый пакет, из которого выглядывает зеленый чубчик ананаса, другой смущенно потирает огрызок левого уха.

– Не обессудьте, Златовласка вы наша,– повинился одноухий. – Поляны с под­снежниками все заминированы, а единственный в вашем городке цветочный магазин закрыт по причине болезни продавщицы. Поэтому вместо букета при­мите нижайший поклон.

– И вам спасибо, парни… Как за что? Доброе слово не только кошке приятно.

– Позвольте сказанное считать тостом? – вскричал одноухий.

– С тостами повременим до лучших времен, – возразила Фотинья. – Да и ухом бы стоило заняться. Чтобы не травмировать психику будущей невесты. Кстати, где это вас угораздило?

– Командир оторвал,– рассмеялся одноухий. – Чтобы злее бил нациков.

– А мне он злым не показался. Молчун великий – это да, но не злой, – хоте­ла присовокупить, что у командира самоходчиков очень тёплые глаза, и что впервые за всю её жизнь глянулся не рослый красавец-брюнет, а мужчина скромной комплекции, однако промолчала.

Лишь обойдя стол, на который одноухий водрузил пакет с выглядывающим чуб­чиком ананаса, коснулась пальцами левой руки изувеченного ордена на груди командира самоходчиков и добавила:

– Пусть, парни, ангел-хранитель оберегает вас от пуль, осколков и всего прочего, что способно причинить боль.

Гости ушли, унося запах солярки и воскресшей земли, однако Фотинья про­должала думать о командире самоходчиков. Удивлялась: как могло случиться, что прежде незыблемые вкусы и симпатии на поверку оказались сродни одуванчику?

Вообще-то, разочарование в избранниках испытывала и прежде. Ещё много лет назад в заводской столовке, куда бегали после лекций соблазненные вкусными обедами студенты мединститута, Фотинья однажды увидела на раз­даче такого красавца, что уронила ложку.

Модный, без единой помарки комбинезон, выдававший принадлежность молод­ца к рабочей аристократии, был так же элегантен, как смокинг завсегда­тая аристократических салонов.

С той поры Фотинья перестала ощущать вкус шницелей заводской столовки. Всё её внимание было приковано к объекту воздыха­ния.

А однажды ей сказочно повезло. Заняла очередь за молодцем в комбинезоне. Но лучше бы она продолжала восхищаться им издали. И тогда бы зарождающее чувство миновала участь убитого морозом картофельного ростка.

– Ты чего такая? – удивилась подружка, расставляя на пластиковой сто­лешнице тарелки.– Никак муху в рассольнике узрела?

– Хуже,– потрясенно прошептала Фотинья. – Он сказал: «А мне – каклету”.

– Ну и дура. Если будешь оценивать мужиков по уров­ню их интеллектуального развития, судьба старой девы тебе обеспечена.

Предсказание сбылось лишь наполовину. Но и после замужества продол­жала помнить сказанное подружкой. Как ни коробила привычка супруга гро­мко чавкать, сумела убедить себя, что это не самое худшее из зол. Тем более, недостаток с лихвой компенсировали сто восемьдесят девять санти­метров роста, горделивая осанка и должность главного механика пригород­ной агрофирмы.

Правда, жить пришлось на два дома. Но оно, может быть, и к лучшему. Вы­ходные слишком короткий срок, чтобы чавканье за столом начинало каза­ться чересчур оглушительным.

Однако вскоре свиданья и вовсе стали редкими. Между городом и агрофирмой пролегла граница, которая отрезала мятежную республику от продолжавших скакать на майдане киевлян.

И хотя городскую квартиру от сельского дома отделяли все те же семь километров, дорога только в один конец растягивалась на весь день. Да и не имелось никакой гарантии, что после тягомотного ожидания удастся получить разрешение на пересечение линии боевого соприкоснове­ния, а не осколок мины восемьдесят второго калибра, которыми щедро об­менивались враждующие стороны.

Первым не выдержал муж. Укатил на приобретенном за общие деньги грузо­вичке в Болгарию, где у него жили родственники по материнской линии.

– Как только обустроюсь на новом месте, – сказал по мобильнику, – сообщу свой новый адрес… Хотя сомневаюсь, что ты сразу бросишь больных. Они ведь у тебя на главном месте. Поэтому твои вещи и телевизор оставил. Появится возможность – забери.

Фотинья от упреков воздержалась. Это всё равно, что швырять камни вслед уходящему за горизонт поезду. Остановить не остановишь, а вот сердчишко надорвешь.

Даже не всплакнула, как это полагается при расставании. Не осталось у неё слез. За день до бегства супруга изрыдалась по ско­ропостижно скончавшемуся заведующему хирургическим отделением, который был для неё учителем и ангелом-хранителем в одной ипостаси.

Даже поминальную свечу в церкви не смогла зажечь с первых попыток. Из-за беспрестанно набегавших слез отсырела не только антиковидная маска, но и спички, а утыканный свечами столик казался размытым густым туманом костерком.

Хорошо, сыскалась добрая душа. Нашла управу на закапризничавшие спички и под локоток провела за церковную калитку.

– Примите мои самые искренние соболезнования, – рокотал над ухом приглу­шенный баритон,– Да и все мы скорбим по поводу тяжкой утраты.

По голосу, а еще больше – по запаху дорогого одеколона, Фотинья узнала главу городской администрации, который прошлой зимой оказался на опера­ционном столе с острым приступом аппендицита, и о котором ехидный глав­врач говорил, что мер посещает туалет лишь после того, как нацепит гал­стук.

При других обстоятельствах Фотинья, наверное, обрадовалась бы встрече. Всё-таки приятно, когда тебя под локоток провожает элегантный мужчина в голубом, под цвет глаз, галстуке. И, возможно, заметила бы завистливые взгляды, которыми гвоздили её встречные дамы. Но сейчас хотелось одного – уйти туда, где никто не догадается о кро­воточащей душе, и где можно сбросить антиковидную маску, на который смытая слезами тушь оставила траурные дорожки.

– Спасибо, – молвила Фотинья, высвобождая локоть из чужих пальцев, – да­льше я сама…

– Это я должен сказать спасибо. И знаете кому? Паршивому аппендициту. Ведь это благодаря ему я узнал о существовании женщины с руками ювелира от хирургии и косой цвета драгоценного металла. Вот моя визитка, звони­те в любое время. Всегда буду рад слышать, лицезреть и помочь в меру слабых сил. Если понадобится спонсор или транспорт…

– Вы очень добры, однако ни в том, ни в другом я не нуждаюсь. И прошу великодушно извинить. Больные ждут.

Распрощавшись с главой администрации, свернула на пешеходную дорожку, которую с одной стороны теснили исцарапанные гусеничной техникой серые поребрики, а с другой – плотный ряд гледичьи.

Эти деревья напомнили Фотинье её теперешнюю жизнь. Куда не поткнись, везде шестидюймовые шипы. Даже не верилось, что на нагледичью однажды вскарабкался убегавший от выгуливаемого без намордника бойцовского пса пономарь местной церкви. Клыков-то он благополучно избежал, а вот хло­пот занятым людям доставил изрядно. Вначале – снимавшим с макушки де­рева-недотроги спасателям, а затем – травматологам.

А ещё Фотинья казалась себе человеком, который балансирует на стуле без трех ножек. Первую вышибла война, вторую – кончина заведующего от­делением, третью – бегство мужа.

Слава Господу, цела четвертая. Наверное, самая важная. И пусть похожий на ежика главврач называет её служебными обязанностями и гужповинностью, Фотинья благодарна за ниспосланный дар, который помогает художнику соз­давать бессмертные полотна, а доктору возвращать к жизни таких как ко­мандир самоходчиков.

Правда, в отличие от живописца, хирург прифронтовой зоны – существо из­мордованное. Он скорее прикованный к галерному веслу раб, чем окрыленный вдохновением творец прекрасного.

Болотная вода уже просто застаивалась после бесконечной, с малыми пере­рывами, череды операций. Она всё выше поднималась по телу, грозя зах­лестнуть сердце, а угнетавшая затылок тяжесть, наоборот, переместилась вниз, сковав мышцы плеч.

И развязка вскоре наступила. Поздней ночью доставили пожилого ополченца, в спине и ягодицах которого глубоко увязли десятки мелких осколков. Выуживали чуть ли не под микроскопом, тратя на каждый от десяти до двадцати минут.

И когда, наконец, появилась возможность разогнуть спину, Фотинья обна­ружила, что солнце успело свить гнездо в кроне искалеченного тополя. Но еще больше поразил больничный коридор с влажным после утренней при­борки линолеумом. Оказывается, он способен принимать вертикальное поло­жение и заодно отвешивать оплеухи.

В третий раз удивилась тому, что лежит на диванчике в ординаторской, и что над ней склонился главный врач больницы. Как всегда, чем-то напоми­нающий ежика и, по обыкновению, очень ехидный.

– Ты спрашиваешь, почему смердит нашатырем? Это Ульяна Михайловна приводила тебя в сознание. Она же доложила, что питаешься исключительно черным кофейком, а в нём калорий явно маловато для того, чтобы таскать на голове целый золотой прииск. И я ей верю, ведь она живого Ленина видела. Ну а если серьезно, сейчас мы тебя нашпигуем всем, что способствует поднятию тонуса и в сопровождении сестры-хозяйки автомобилем доставим по месту прописки. Она заодно поможет тебе запастись харчишками на десять дней.

– Зерно надо купить.

– Какое ещё зерно? – изумился главврач.

– Для голубей. Двое их у меня на лоджии. Калечки. Возле церкви подобра­ла.

– Ну вот, ради больных ты готова уморить голодом не только себя, но и горемык-пернатых! – с наигранным возмущением воскликнул главный.– Но знай, увильнуть от гужповинности я тебе не позволю. Республике нужны врачи, которые до кровавого пота тянут лямку, но не ложатся в борозде… Короче, я поз­вонил куда следует, сегодня пришлют из столицы парочку опытных хирур­гов. Поэтому отдыхай, наедай брюшко. Но учти, если Ульяна Михайловна доложит, что жировая прослойка возле пупка так и не появилась, отправ­лю в палату для дистрофиков.

– Нет такой у нас.

– Будет. Специально по такому случаю откроем.

Фотинья малость солгала. Но её вины в том не имелось. Бывая дома набе­гами, успевала лишь отмыться, устроить постирушку постелить на полу лоджии газеты взамен испачканных птичьим какашками и сменить воду в по­илке. Зерна же насыпала в суповую миску столько, что должно хватить на целую неделю отлучки.

Появление хозяйки калечки, по обыкновению, встречали ворчаньем. Словно укоряли за долгое отсутствие, а затем, помогая себе нелетучими крыльями, карабкались ей на плечи. Но сегодня Фотинья почувствовала присутствие ещё одной живой души. И эта душа глядела на неё из выделенного пернатым под ночлежку картонногоящика

– Выходит, – молвила Фотинья, – пока я пропадала на работе, вы решили доказать, что имеете право на продолжение рода…

Двое суток Фотинья вялыми шажками передвигалась по треугольнику: диван – ванная комната – кухня – диван. При этом старалась не глядеть под ноги, опасалась, что полы родимой квартиры, по примеру больничного коридора, могут встать на дыбы,

И только утром третьего дня, впустив через форточку ручеек солнечного половодья, ощутила себя почти здоровой. Расплетенная коса кошкой ластилась к голым лодыжкам, прохладный линолеум под ногами обрел незы­блемость, а черемухи у подъезда соседней пятиэтажки казались обли­тыми глазурью пасхальными куличами.

Но главное – за двое суток война переместилась к западу, далеко за мужнин дом и поэтому хрустальные фужеры в серванте перестали брюзжать в ответ на порождаемое канонадой землетрясение.

Обиходив косу и накормив пернатых, Фотинья затеяла генеральную приборку. Двигалась по квартире словно пчелка, которая в кронах цвету­щих черемух исполняет танец весны. Потом соорудила огромный бутер­брод и налила вина, такого же легкого, как и теребящий портьеры ру­чеек солнечного половодья.

Однако блаженствовала с бокалом в руке самую малость. Порожденное при­бранной, будто к Светлому Воскресенью, квартирой и вином ощущение пра­здника властно звало её на свидание с весной. Фотинья даже знала, что она наденет. Платье из тяжелого шелка, в кото­ром легко затеряться среди цветущих черемух. Только прятаться она не станет. Если у женщины в душе праздник, она обязана поделиться им с окружающими и всем белым светом,

К сожалению, платья из тяжелого шелка на месте не оказалось. Уже закан­чивая ревизию гардероба, Фотинья вспомнила, что оставила его в сельском доме. Планировала обновить в день рождения мужа, однако под­вели синоптики. Вместо обещанных плюс восемнадцать по Цельсию, пригнали перегруженную ледяной крупой тучу. Поэтому к праздничному ужину пришлось облачиться в свитер, брюки и вязанные носки.

Фотинья, конечно, огорчилась. Однако не до такой степени, чтобы исчез­ло желание выйти на люди. Тем более, имелось в резерве ещё одно люби­мое платье. Длинное, до пят, цвета неба, каким оно бывает лишь в кон­це апреля, и с пелеринкой.

Ещё меньше сказался на настроении звонок по мобильному телефону:

– Здравствуйте, многоуважаемая Фотинья, – выплеснулся из трубки баритон уверенного в себе мужчины. – Мер говорит. Так и не дождавшись от вас звонка, принял решение взять инициативу в свои руки… Позвонил глав­врачу, а тот сказал, что после обморока отправил вас под домашний арест сроком на десять дней… Однако поверьте человеку, который без выходных тащит воз служебных обязанностей – подорванные силы следует восстанавливать не пилюлями, а вылазкой на природу, куском горячего мяса и хорошим глотком натурального вина… Короче, я велел замарино­вать шашлыки, осталось лишь погрузить кастрюлю в багажник. Скажите, куда мне подъехать? Почему вы молчите?..

– Думаю.

– Как помягче послать меня на деревню к бабушке?

– Коль на то пошло, не послать, а попросить. И не на деревню, а в при­городную агрофирму. Там, в мужнином доме, пылится моё лучшее платье и куча другой одежды.

– С вами согласен отправиться хоть на край света…

В начале пути глава городской администрации сыпал комплиментами, однако по мере приближения к бывшей границе между Украиной и мятежной респуб­ликой, сделался молчаливым. Не до разговоров, когда приходи­ться петлять между разбросанными кубиками блокпостов, обрывками ржавого железа и язвами, которые проделали в дорожном полотне снаряды.

А Фотинья, хоть и насмотрелась за последние годы всякого, но вид разо­рванных сдетонировавшими боекомплектами танков и на нее подей­ствовал угнетающе. Она даже засомневалась, а действительно ли эти гроз­ные машины сделаны из металла особой прочности? И уж совсем расстроилась, когда приехали на место. Двухэтажная контора агрофирмы, клуб и близлежащие дома выглядели так, будто на их крышах отплясывали пьяненькие черти, а сбитый набекрень купол церкви скорее напоминал колпак подвыпившего шута.

Лицо главы администрации и вовсе сделалось растерянным, когда пришлось огибать низверженный наземь снарядом и теперь валяющийся посреди доро­ги церковный колокол.

«Наверное, сейчас раскаивается, что связался со мной, – подумала Фотинья. – Впрочем, сам напросился… Пригласил бы вместо меня кого-нибудь другого и сейчас бы разводил костерок подальше от линии фронта”. Однако озвучить догадку посовестилась. Как ни крути, а её вина тоже присутствует. Лишь попросила остановиться у третьего за перекрестком дома, и заодно проверила кармашек небесного платья – на месте ли ключи от калитки и входной двери?

Впрочем, ни то, ни другое не понадобилось. Сваренная из ажурных прутьев калитка отсутствовала, исчезла и аккуратно срезанная с петель входная дверь, а на месте росшего посреди двора ореха валялась пересыпанная свежими опилками груда обрубленных веток.

Так же основательно, без спешки, неизвестные похозяйничали и внутри дома, оставив из мебели подставку для рабочей обувки мужа, а из одежды – поясок платья, в котором можно затеряться среди цветущих черемух. На­верное, сочли, что он будет коротковат для талии будущей хозяйки.

Подняв поясок с полу, Фотинья вернулась во двор и здесь обнаружила в проеме отсутствовавшей калитки рыжего с белым кота. Он смотрел на неё, как и все бездомные животины, которые гадают, что следует ожидать им от человека – милостыню или пинок?

Фотинья знала, что её за глаза называют собачницей. Однако она просто чувствовала себя неуютно, когда видела рядом оголодавшего, и по пути в больницу делилась с бездомными животинами бу­тербродами. А в итоге приходилось глушить чувство голода крепчайшим кофе.

– Тебя тоже покинули те, кого считал главной опорой?– спросила Фотинья. – И при этом забыли освободить от ошейника сиреневого цвета. Но в таком случае скажи, как тебя зовут? Барсик, Мурзик, Ры­жик?..

Кот отреагировал на Лиса. Причем, так стремительно, что Фотинья растерялась уже после того, как абориген оказался у неё на руках.

– Наверное, ты принял единственно верное решение, – молвила Фотинья.– Что ж, в жизни бывают ситуации, когда чужая тётка может показаться род­нее собственной матери… Однако ты должен дать слово, что подружишься с обитателями лоджии. А чтобы не сбежал по дороге, привяжу к ошейнику поясок от платья.

Появление Фотиньи с Лисом глава администрации встретил корявым намёком, из которого нетрудно было понять, что он хотел бы сейчас оказаться на месте кота. А до этого ни разу не вышел из внедорожника. Курил, пуская колечки дыма через опущенное стекло. Со стороны поглядеть – водитель такси, который скучает в ожидании отлучившегося по делам клиента. И лишь когда вновь пришлось огибать валяющийся посреди дороги церковный колокол, соизволил поинтересоваться:

– А где ваши вещи и особенно – любимое платье?

– Наверное, воришки посчитали, что им нуж­нее. Оставили только вот этот поясок… Так что, потревожила я вас со­вершенно напрасно. А учитывая, что приношу сплошные хлопоты, для вас же будет лучше, если распрощаемся у моего подъезда.

– Хлопоты с лихвой компенсировало тепло, которое исходит от вашей зо­лотистой косы. Но если вы решили отнять у меня возможность продлить приятные минуты, то поступайте, как знаете.

– Хорошо, – после секундного замешательства ответила Фотинья. – Только поднимусь в свою квартиру, накормлю зверя и сооружу ему что-нибудь вроде лотка.

– Вот и славненько… А это ещё, что за явление народу? Танки прут! Почти по осевой линии прут. Конечно, правила дорожного движения воякам не писаны,– ругнувшись, съехал на левую обочину, почти вплотную к поле­защитной полосе, где снизошедшими с небес облачками клубились островки цветущих черемух.

Однако такие меры предосторожности кот посчитал недостаточными. Воспо­льзовавшись тем, что приобретенная хозяйка отвлеклась, перепрыгнул на колени мера, а оттуда вместе с поводком сиганул в открытое окно.

– Вы куда собрались? – взревел глава городской администрации, увидев, что спутница взялась за ручку двери. – В посадке все заминировано! Мне об этом комендант говорил!

– Господь милостив. Поможет вернуть беглеца. Иначе зацепится пояском за какой-нибудь сучок и погибнет голодной смертью. А виновата в том буду только я.

Фотинья как в воду глядела. Лис действительно зацепился поводком за кон­чик острой проволоки, которой был обмотан приземистый колышек.

– Испугался, дурашка ты эдакий? – облегченно выдохнула Фотинья. – И меня чуть до инфаркта не довел. А теперь успокойся – танки уехали… Сейчас я тебя быстренько освобожу и мы отправимся домой. Обещаю после пережитого двойную порцию колбаски. Ты любишь колбаску, Лис?

Разговаривала так, словно это был не запутавшийся поводком кот, а боец, из предплечья которого через минуту начнут извлечь застрявшую пулю.

Опасаясь испачкать о молодую травку платье цвета апрельского неба, при­подняла подол и опустилась на правое колено.

– Прекрати дергать поясок,– приказала коту.– Ты мешаешь его отцеплять…

Однако операции по вызволению препятствовало не только это. Оказывается, поясок от платья держало нечто, напоминающее устрой­ство, при помощи которого достают оброненное в колодец ведро. Только уме­ньшенное.

В десяти сантиметрах от колышка с проволоки свисала точно такая же штучка, чуть поодаль – ещё одна, и ещё…

«Да это же трехлапые рыболовные крючки,– догадалась Фотинья. – Но зачем они здесь, на сухопутье? Неужто караси из пруда решили переселиться под кустики?»

Повела взглядом вдоль проволоки и увидела, что противоположный её конец пропущен через кольцо примотанной скотчем к такому же приземистому колыш­ку гранаты, которую снизу подпирал заневоленный кустик лесных фиалок. Разумеется, капитан медицинской службы Фотинья смогла объяснить происхождение расхожего выражения: «От страха волосы на голове дыбом встали». Однако сейчас ей было не до этого.

Плоские мышцы сжали черепную коробку с такой силой, что произошло то, о чем предупреждал главный врач. Собираясь в путь-дорогу, вместо положенных восемнадцати, ограничилась шестью, по числу колец, заколками и теперь будет наказана за собственную поспешность.

В учебнике по военно-полевой хирургии ничего не сказано о том, как сле­дует вести себя на заминированном крючке. Однако с пострадавшими от мин и растяжек приходилось иметь дело, да и звание капитана медицинской слу­жбы обязывало быть сообразительной.

Не дожидаясь, когда коса золотой анакондой обрушится на проволоку, Фотинья пальцами правой руки обхватила спусковой рычаг гранаты. И только сейчас, уткнувшись лицом прорастающую сквозь опавшие листья траву, ощутила запах лесных фиалок, перед которым меркнут самые изысканные духи.

– Где вы застряли?– послышался раздраженный баритон.

– Здесь я, в обнимку с гранатой.

– Шутить изволите?.. Матерь Божья, что же теперь делать?..

– Хватит причитать, – рассердилась Фотинья. – Лучше помогите отцепить Лиса, а потом снять с крючка мою косу. Или она вас уже больше не при­влекает?

– А если граната…

– Да не рванет она. Я крепко зажала пальцами вот эту штучку… Кажется, она называется спусковым устройством, или – рычагом. И кольцо с чекой выдвинулись самую малость.

– Ну, знаете, здесь нужны специалисты. Сейчас позвоню коменданту, пусть пришлет сапёра. Должен же быть такой у него под рукой… А вы пока не двигайтесь. И кота, будь он неладен, покрепче держите. А то опять в какую-нибудь неприятность втянет.

«Странно, – подумала Фотинья, услышав шум отъезжающей иномарки, – разве мер не мог позвонить с места? Телефон разрядился? Взял бы мой, он на сиденье валяется… Или решил перегнать машину туда, где её в случае чего не дос­танут осколки?.. Мужик называется. Бабу под кустики сманивать горазд, а как только жареный петух в попу клюнул… Поэтому надо самой выпутываться. А как?.. Руки заняты, коса на крючке, головы не повернуть, даже пла­тье одернуть не в состоянии… Разлеглась вроде последней шалавы… Хо­рошо, хоть на боку, не на спине. Земля сверху вроде прогрелась, а из глубины могильная сырость подбирается”.

– Лис,– попросила заискивающим голосом, – сядь рядышком. Чтобы, не от­пуская поводка, смогла отцепить косу… Ты просто молодец, Лис. Вот ес­ли бы ещё помог с этой чертовой косой. Никак, зараза, не отцепляется… Всё, как только доберусь до первой парикмахерской, попрошу отрезать по самую репицу. Хотя репица – это уже что-то другое… Лис, тебе не кажет­ся, что мер возвращается? Нет, на легковушку мало похоже. Мотор урчит, как у грузовичка моего мужа. А он сейчас там, где, наверное, не принято ловить разинь, вроде нас с тобой, на заминированные крючья. Тихо, Лис, кто-то приближается. Неужели глава городской администрации всё-таки вызвал сапёра?

Фотинья не ошиблась. Мер вышагивает, словно поднимается по ведущей на Олимп беломраморной лестнице, а у этого шаги легкие. Так передвигаются по минному полю и вблизи вражеских окопов.

Правда, голос чужака показался знакомым. Не имея возможности повернуть прикованную косой к растяжке голову, попыталась напрячь извилины, одна­ко так и не вспомнила лицо того, кому он принадлежит. Впрочем, если ста­нешь учитывать голос каждого, кто хоть однажды переступил порог хирурги­ческого отделения, голова распухнет до размеров астраханского арбуза.

Да и чужак Фотинью признал не сразу:

– Ну и кто здесь вместе с котом разлегся под кустиками?.. Господи, да это же наша докторша, Златовласка несказанная! Так что с вами приключи­лось?

– Решили с Лисом переквалифицироваться в рыбок, – Фотинье сделалось нелов­ко от того, что тогда, в ординаторской, она не соизволила поинтересова­ться именем одноухого ополченца. – А вас каким ветром сюда занесло?

– На выезде из города тормознул мужик в голубом галстуке. Говорит, женщина на растяжку напоролась. Ожидал увидеть самое жуткое, а здесь, оказывается, не всё безнадежно… Я только за кусачками к машине слетаю.

Одноухий вернулся быстро. Держал себя так, словно с утра до вечера то­лько тем и занимался, что выпутывал крючки из дамских причесок.

– Теперь можете подняться на колени,– разрешил одноухий. – Иначе воспаление легких схватите. А когда перекушу вот здесь проволоку, верну на мес­то чеку, можете разжать пальцы. Да не бойтесь, железный зверь с этой минуты опять в наморднике. Теперь нам осталось лишь срезать скотч и вывернуть запал… Итак, все могут быть свободными. В том числе – фиалки. Ишь как благоухают…

– Подержите, пожалуйста, поводок,– попросила Фотинья. – Иначе кот опять удерёт. Я хоть самую малость приведу себя в порядок.

– У меня не удерёт, – усмехнулся одноухий ополченец. – Ну что, потопали к моей колымаге?

Название машинешке дано точное – колымага. Формой напоминает хлебный кирпичик. Только сильно попорченный грызунами. Недаром глава городской администрации побрезговал припарковать рядом внедорожник. Остановился за пол­торы сотни метров, курит, пуская в окошко кольца дыма.

– Кто вам этот гражданин в голубом галстуке и душой трусливого зайца?

– Никто. Теперь уже никто.

– То есть если я предложу вас доставить к подъезду больницы, возра­жать не будете?

– Лучше уж домой. Кстати, почему вы один? Где боевые друзья, где само­ходка, которая стреляет так оглушительно, что пациенты судмедэксперта чуть не разбежались? У меня сегодня уйма свободного времени, а мы с Лисом ещё должны сказать спасибо своему спасителю… Поэтому звоните друзьям, скажите, что хочу видеть всех у себя в гостях. Вот и Лис такого же мнения.

– Звонить бесполезно.

– Что, вне зоны мобильного покрытия?

– Значительно дальше, Златовласка вы наша. Там, откуда ещё никто не ве­рнулся… Я думал, вы знаете… Противотанковый фугас… Один я уцелел. Да и то признан ограниченно годным к несению службы.

На какое-то мгновенье Фотинья почувствовала, как исцарапанный танками асфальт качнулся под ногами. Однако не позволила ему, по примеру больничного коридора, занять вертикальное положение. Лишь потемнела лицом. Но может, это просто набежавшая тучка уронила скорбную тень на островки цветущей черемухи, спасенные одноухим ополченцем фиалки и рыжего с бе­лым кота, который игрался кончиком косы цвета омытого в горном ручье золотого самородка.

Юрий Хоба (г. Докучаевск)

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Минута молчания

Почему я плачу в День Победы, /почему бывает горько мне? /Не терял я ни отца, ни деда, /никого из близких на войне, /и весь год живу, не вспоминая /(будто так и надо) про войну… /А приходит день в начале мая, /день, когда молчит на всю страну /гулко поминальная минута…

Пылающий Донбасс

Первый раз на Донбасс я попал шестилетним ребенком из-за задержки поезда идущего в Мариуполь. На станции Макеевка мне купили тоненькую книжку «Битва на реке Кальмиус»...

СЫН ВСТАЁТ НАД ГОРЕСТЬЮ ЗЕМНОЙ…

Вновь воркуют белые голубки – /и ничью не чувствуют вину. /Делаю поспешные покупки – /провожаю сына на войну. //Рвался я в бои в семидесятых, /стих свой дерзкий поднимал за Русь. /Побывал в краю чужом в солдатах – и к далёкой памяти вернусь...

Ещё не тёк Урал

«Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может, – писал А.В. Суворов,. – Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более всего я не требую и писать. Сей есть масштаб, по которому я желал бы быть известным»...