(1775 или 1776 – 21.10.1837)
Любя Отечество и предан был царю,
Я в страхе, в холоде, при жажде и средь хладу,
У смерти под косой, у гробу на краю
Дух русской сохранил – и сердце пьет отраду.
Эти строки, написанные под впечатлением пережитых им событий, Ф. И. Корбелецкий сделал эпиграфом к своим «Запискам о пребывании французов в Москве…», публикуемым ниже. Предыстория их такова.
Ф. И. Корбелецкий, служащий Министерства финансов, 19 августа 1812 г. послан был своим начальством в Московскую и Калужскую губернии для устранения замешательств в управлении финансами, которые могли возникнуть вследствие военных обстоятельств. Исполнив свое поручение в Москве, 26 августа, ночью, Корбелецкий отправился в Калугу, а так как многие населенные пункты по тому тракту были уже заняты французами, он обратился на Верейскую дорогу. Поскольку лошадей невозможно уже было найти ни за какие деньги, Корбелецкий шел пешком. Пройдя по ней не более полутора верст, около станции Горки, он неожиданно был задержан пикетом польских улан и доставлен к генералу Красинскому, который, в свою очередь, препроводил его к маршалу Бессьеру (герцогу Истрийскому) «при рапорте». Неприятели приняли его за секретаря Министерства финансов и, сочтя его важной персоной, способной подать им нужные сведения, отправили в главную квартиру Наполеона, где он «удержан [был] при наполеоновской свите под крепчайшим караулом». Французы, пишет Корбелецкий, «берегли меня, как, кажется, в той смеха достойной надежде, что они от меня, точно как от действительного секретаря Министерства, воспользуются нужными им, достаточными сведениями в отношении внутренней отечества нашего политики»[1].
В селе Вяземы, где 1 сентября Наполеон со свитой остановился на ночлег, Корбелецкий пытался бежать, но был задержан.
Находясь в плену, Корбелецкий внимательно наблюдает за всем, что происходит в лагере противника, в надежде доставить полезные для русской армии сведения. В своих Записках он обнаруживает незаурядную наблюдательность, выдающую в нем смышленость и находчивость. Особое внимание его привлекает фигура Наполеона. Благодаря Корбелецкому, мы имеем подробный портрет Наполеона, которого он имел возможность наблюдать вблизи: «Наполеон, при среднем росте, имеет лицо большое, грозное; короткошей, плечист и корпусом ровен. Цвет лица его оливковый, волосы на голове черные, лоб наклонный или навислой, глаза малые, но быстрые, щеки плоские, нос длинный и прямой, с малою, едва приметною горбиною, губы маленькие, прижатые, борода[2] выдавшаяся вперед и довольно кверху поднятая. – Он имеет вид важный, говорит тихо и мало, и всегда, как приметно было, погружен в размышление. С маршалами и генералами своими обращается равнодушно, не токмо шляпы ни перед одним из них не снимает, но даже и никаким знаком почести раболепию их не ответствует. Во все мое трехнедельное при нем пребывание не заметил я, чтоб он смеялся или, по крайней мере, улыбнулся, и никогда не видал я его с открытою головою. – Исключая случай, при входе в Москву Наполеона поразивший, он всегда сохранял постоянное хладнокровие и величавость»[3].
Этот вот «случай, при входе в Москву Наполеона поразивший», а точнее, сцена потрясения и растерянности Наполеона вследствие неприязненного приема его Москвой, стала нам известна только благодаря Запискам Корбелецкого, ибо ни один из многочисленных французских мемуаристов не рассказал нам об этом. Французская историография «русской кампании» вообще интереснее всего в том, о чем она умалчивает.
Корбелецкий состоял при Наполеоне в качестве гида со 2 по 23 сентября, видел «все неистовства, какие токмо изобрести могут одни просвещенные французы…»[4] От него не укрылось, что французы оказались в Москве в весьма затруднительном положении, – к концу сентября продовольствие их армии стало проблемой. Наполеон тщетно пытался водворить порядок, запрещая грабежи, организуя городской муниципалитет из оставшихся в Москве русских граждан, приглашая окрестных крестьян привозить свои товары для продажи в Москве… Но ситуация ему уже не подчинялась.
23 сентября Корбелецкий, дальнейшее пребывание которого при его «должности» сочтено было французами, очевидно, неуместным, был выпущен из Кремля на волю. Адъютант Наполеона, польский подполковник Вельсович, выдал Корбелецкому пропуск, в котором значилось, что податель сего состоял при Наполеоне проводником и отпущен за ненадобностью. При этом Корбелецкий и отпущенный вместе с ним из плена лекарь Черниговского пехотного полка Рудзинский были награждены сторублевой ассигнацией каждый, которую (ассигнацию), «гнушаясь подарком изверга», сожгли при свидетелях.
Корбелецкий не сразу ушел из Москвы, а решил «побыть в оной, дабы все положение неприятеля обстоятельнее узнать, а чрез то доставить правительству нашему подробнейшее о нем сведение»[5].
Наконец, 27 сентября, преодолев немалые трудности, он через Тверскую заставу пробрался к станции Черная Грязь, откуда командовавший казачьим отрядом генерал-майор Иловайский 12-й отправил его в деревню Давыдовку, к командиру отряда, охранявшего Тверскую дорогу, генерал-адъютанту барону Ф.Ф. Винцингероде; отсюда Корбелецкий был препровожден в Тверь, к сенатору Миклашевскому, который, в свою очередь, направил его к главнокомандующему в Санкт-Петербурге генералу от инфантерии С.К. Вязмитинову. Корбелецкий прибыл в Санкт-Петербург 2 октября 1812 г. «Здесь, наконец, донес я словесно и письменно обо всем виденном, слышанном и замеченном мною, как в бытность мою в плену неприятельском, так и в путешествии от Москвы до Санкт-Петербурга; за что его высокопревосходительство изъявил мне личную признательность…»[6]
Записки Корбелецкого были составлены под свежим впечатлением пережитых им событий, т. к. цензурное разрешение на их публикацию помечено 17 марта 1813 г. Журнал «Сын Отечества», публикуя фрагменты Записок Корбелецкого, отмечает, что «явствует во всех местах сего сочинения приверженность его к истине, пылкая любовь его к Отечеству, верность к Монарху и усердие в вере»[7].
Французы в Москве
(Рассказы Ф.И. Корбелецкого, чиновника бывшего в плену и на невольной службе у неприятеля)
По прибытии Наполеона в 2 часа пополудни к Поклонной горе, отстоящей от Москвы в трех верстах, авангард, перед оною горою, по распоряжению короля Неаполитанского, был уже построен в боевой порядок. Наполеон с планом в руках, поданным ему тут же неизвестным чиновником, и некоторые из сопровождавших его генералов сходят с лошадей, и в ту же минуту начинается движение, показывающее приготовление к сражению. При самом начале сего движения внезапно показывается из-за леса, с правой стороны на Воробьевых горах, сильная конница, которую, увидев первоначально, шассеры (стрелки), составлявшие императорский конвой, закричали в один голос: «Казаки! Казаки!» – и весь генералитет с приметным беспокойством устремляет глаза свои в ту сторону. Наполеон тотчас приказывает подать себе зрительную трубу, которую всегда особый паж за ним возил, смотрит и, узнав, что то были его драгуны, успокаивается и, опять обратясь к авангарду, продолжает делать свои распоряжения; но, прождав тут с полчаса и не видя со стороны Москвы никакого вызова, приказывает сделать сигнал выстрелом из пушки, после чего, спустя минут пять, садятся все на лошадей и скачут во весь опор к Москве.
В то же мгновение вместе с ними двинулся как авангард, так и часть стоявшей позади оного центральной армии с невероятным стремлением; конница и артиллерия равномерно скакали во весь опор, а пехота бежала бегом. Топот лошадей, скрип колес, треск оружий, смешавшийся вместе с шумом бегущих солдат, составляли дикий и ужасный гул. Свет померк от поднявшейся густым столбом пыли. Казалось, что вся земля в сие мгновение восколебалась и застонала от такого страшного движения, и не более как через 12 минут все очутилось у Дорогомиловской заставы.
Здесь гордый повелитель французов, упоенный надеждой своего успеха, останавливается и при охриплых восклицаниях покрытых пылью и проголодавшихся солдат: «Vive Napoleon»*, сошед с лошади, занимает позицию на левой стороне заставы у самого Камерколлежского вала и начинает расхаживать взад и вперед в спокойном расположении духа, точно так, как бы ожидал из Москвы депутации или выноса городских ключей; между тем пехота и артиллерия, при игрании музыки, открыли шествие свое в город.
Но спустя десять минут подошел к Наполеону с левой стороны у городского вала какой-то молодой человек в синей шинели и в круглой шляпе и, говоря с ним с минуту, пошел в заставу. Думать надобно, что сей молодец уведомил Наполеона о том, что из Москвы, как Российская армия, так и жители все выехали и оставили оную в пустоте, что подтверждается следующим обстоятельством.
Едва кончил оный молодой человек свою с французским императором аудиенцию, подбегает к русским арестантам, стоявшим от Наполеона поодаль, саженях в шести, адъютант Вельсович, тот самый, который вчера со свойственною поляку надменностью предсказывал сегодняшние насчет Москвы и всей России события, и спрашивает у меня голосом, неудовольствия преисполненным: «Г. секретарь! Что это значит, что в Москве ни армии вашей, ни жителей нет?» На сие я ответствовал ему: «Не знаю». Слух сей распространился между французскими солдатами, и первые шассеры, ближе к императору своему стоявшие, поглядывая один на другого исполненными недоумения глазами, спрашивали друг друга весьма значительным тоном: что это такое, что за дьявольщина. – И с сей минуты гордый дух французов начал во всем войске постепенно упадать; а напротив того, оказалось в нем приметное уныние и огорчение, которое впоследствии, возрастая мало-помалу, обратилось в явный ропот, ослушание и своевольство.
Такая нечаянная весть, казалось, поразила и самого Наполеона, как громовым ударом. Он приведен был ею в чрезвычайное изумление, мгновенно произведшее в нем некоторый род исступления или забвения самого себя. Ровные и спокойные шаги его в ту же минуту переменяются в скорые и беспорядочные. Он оглядывается в разные стороны, оправляется, останавливается, трясется, цепенеет, щиплет себя за нос, снимает с руки перчатку и опять надевает, выдергивает из кармана платок, мнет его в руках и как бы ошибкою кладет в другой карман; потом снова вынимает и снова кладет; далее, сдернув опять с руки перчатку, надевает оную торопливо и повторяет то же несколько раз, короче сказать: он представлял человека беснующегося или мучимого жестокими конвульсиями, что продолжалось битый час: и во все то время окружавшие его генералы стояли пред ним неподвижно, как бездушные истуканы, и ни один из них не смел пошевелиться.
В продолжение такого явления открылось в армии новое движение. Авангард безостановочно шел в город, а подходящие из-за горы центральные войска, разделяясь в некотором расстоянии от заставы на две части, начали уклоняться вправо и влево и, поворотя около Камер-коллежского вала, потянулись в обход города, в который вступали уже другими заставами. Потом Наполеон, пришедши несколько в себя, садится на лошадь и въезжает в Москву, в которую последовала за ним и конница, стоявшая до того вне заставы; но, проехав Дорогомиловскую Ямскую слободу и приближаясь к берегу Москвы-реки, останавливается паки у оной в правой стороне улицы на береговом косогоре, сходит с лошади и опять расхаживает взад и вперед, но токмо уже покойнее. Тогда авангард продолжает следовать далее за Москву-реку; пехота и артиллерия тянулись по мосту, а конница шла через реку вброд и все вообще, разделяясь по ту сторону реки на несколько малых отрядов, занимали постепенно караулы по берегу, по главным улицам и по переулкам.
Положение Кремля
Перед выходом нашим на волю Кремль находился в следующем положении: Никольские, Троицкие и Тайницкие ворота были отперты и охраняемы каждые сначала четырьмя, потом двумя человеками, внутри и вне оных стоявшими, а прочие были заперты. Также стояли часовые инде по одному, а инде по два, на Кремлевской стене у башен, у дворцовых подъездов внизу и вверху дворца, у Архангельского, Благовещенского и Успенского соборов, кои были тогда заперты и, по-видимому, вовсе неприкосновенны. Караул держали пешая и конная французская гвардия и польские уланы, коих сперва наряжалось по батальону, а конных каждого по эскадрону, и переменялись через три часа, как днем, так и ночью; но после убавлено тех и других наполовину, из армейских же полков не токмо солдаты, но даже и офицеры ни под каким видом не могли входить в Кремль инако, как с письменными пропусками от обер-коменданта либо от главнокомандующего тогда в Москве. Несчастен государь, который боится собственных своих подданных.
Всякое утро был в Кремле развод, и приезжали во дворец: принц Невшательский, вице-король Итальянский и многие неизвестные маршалы и генералы. Нередко приходили и иностранцы, жившие до нашествия французов в Москве, и члены муниципального суда или Коммуни-Комитета. На косогоре близ церкви Николы Гостунского стояло до 10 полевых орудий. Впрочем, подкопов и никаких других работ внутри Кремля тогда не примечено. В Кремле, так же как и везде в Москве, валялось в то время довольное уже число издохших лошадей и несколько палых коров.
Въезд Бонапарта в Москву и начальное в ней пребывание
Наполеон, тщетно ожидавший за городом депутатов с ключами московскими, решился, наконец, ехать сам их взять. Он въехал в город во вторник, 3 числа, в половине одиннадцатого часа утра в Дорогомиловскую заставу. Арбат был совершенно пуст. Первые и единственные лица, которые видел на большой сей улице Наполеон, были у окна арбатской аптеки содержатель оной со своею семьею и раненый французский генерал, накануне к ним поставленный постоем. Подъехав ближе, Наполеон посмотрел на них вверх весьма злобно, окинув быстро глазами весь дом, и, взглянув опять на бывших у окна, продолжал путь. Он сидел на маленькой арабской лошади, в сером сюртуке, в простой треугольной шляпе, без всякого знака отличия. В расстоянии ста сажен ехали перед ним два эскадрона конной гвардии. Свита маршала и других чиновников, окружавших Наполеона, была весьма многочисленна. Пестрота мундиров, богатство оных, орденские ленты различных цветов – все сие делало картину прекрасною, а простоту Наполеонова убранства еще разительнейшею. Таким образом победитель Москвы доехал до Боровицких ворот, не увидя ни единого почти жителя. Негодование написано было на всех чертах Наполеонова лица. Он не брал даже на себя труда скрывать то, что происходило в душе его; однако же, сходя с лошади и посмотря на Кремлевские стены, он сказал с насмешкою: «Voilá de fieres murailles!» (Какие страшные стены!) Удивительно, что он пренебрег обыкновенною своею комедиею и что не приказал поднести себе московских ключей, кем бы то ни было, для провозглашения потом пышной церемонии сей в «Мониторе»; но он так же торжественно и великолепно встречен был, как и Мюрат и Себастиани.
Ожесточенный до крайности, видя ненависть и пренебрежение, оказываемые ему правительством и народом российским, решившимся лучше уступить древнюю свою столицу его ненасытному честолюбию и алчности его орд, нежели преклонить перед ним выю, Наполеон повелевает, чтобы во всех полках, по очереди к грабежу назначенных, употреблять отборных солдат, вместе с офицерами, для доставления в Кремль съестных припасов всякого рода, и чтобы русских обоего пола, не разбирая ни состояния, ни лет, употреблять для сего вместо лошадей. В церквах, более изобилующих богатством, приставить велено было для караула жандармов, которые долженствовали впускать одних только членов святотатственной комиссии, установленной по повелению его, под ведением генерал-интенданта и других членов. Наполеон, окруженный своими сообщниками в Кремле, взирает равнодушно на огонь, истребляющий мгновенно многие части города. Везде французы кричат: «Это Ростопчин жжет Москву, а не мы». Везде изрыгались на него тьмы ругательств.
Почтенный Иван Акинфиевич Тутолмин, начальством оставленный в Москве и беспримерной своею ревностью, деятельностью и неустрашимостью спасший многим жизнь и сохранивший обширное здание Воспитательного дома со всем его богоугодным заведением, призван был к Наполеону, который не только имел бесстыдство уверять его, что Москва жжется по приказанию графа Ростопчина, а отнюдь не французами, но и препоручил ему донести о том своему начальству, желая таким образом честного человека мгновенно преобразить в клеветника. Он притворно прибавил потом: «Я желал бы все здания здешней столицы видеть в такой же сохранности, как ваш Воспитательный дом».
Казалось, что со въездом Наполеона в Москву самый огонь паче ожесточился и, соединясь с сильным ветром (неразлучным своим спутником), истреблял вдруг то, что веками сооружаемо было. Пламя и ужасный ветер усугубляли свои силы (особенно 4 числа, в среду) для поглощения всего того, что только могло служить пищею или добычей неистовым врагам[8].
[1] Корбелецкий Ф.И. Краткое повествование о вторжении французов в Москву и о пребывании их в оной, описанное с 31 августа по 27 сентября 1812 г. – СПб., 1813. – С. 17.
[2] То есть подбородок.
[3] Корбелецкий Ф.И. Краткое повествование … – С. 72-73.
[4] Там же. – С. 34.
[5] Там же. – С. 51.
[6] Там же. – С. 71.
[7] Сын Отечества. – 1813 : № 18. – С. 274.
* Да здравствует Наполеон (фр.).
[8] Пожар Москвы. По воспоминаниям и переписке современников. М., 1911. С. 145-150.