– Нет, как ты хочешь, Степанида Матвеевна, – говорил купец Губкин жене, возвращаясь с нею от обедни, – а я этого самого Гаврилу выгоню, вот, дай срок – празднику пройти – непременно выгоню…
Толстая, неповоротливая Степанида Матвеевна тяжело поспевала вслед за мужем и с трудом ответила ему на ходу:
– Грех, Герасим Силыч, право грех, ныне великий праздник Рождества Христова, всякая тварь радуется, ишь, и солнышко играет, а ты зло человеку норовишь сделать… А еще у обедни побывать сподобился… Нехорошо…
– А ты не осуждай. Я отлично понимаю и праздник, и что вот от обедни идём, и всё прочее… и кротость свою чувствую…
– Какая ж это кротость, Силыч…
– А вот такая, что твоё рассуждение терплю. Вот, ты рассуждаешь, а я терплю,а Гаврилу всё-таки выгоню…
Степанида Матвеевна примолкла.
– Ты говоришь, – начал опять Губкин, хотя Степанида Матвеевна шла молча и ничего не говорила, – ты говоришь, что Гаврила дворник рачительный, а я тебе говорю, что никуда он не годится. Я его нанял – думал он один-одинёшенек, а вчера смотрю: полон двор ребят. – Чьи, спрашиваю? – Нового дворника, говорят…
– Чтож, – возразила купчиха, – семейное дело не зазор – к тому же Гаврила человек вдовый, в солдатах был, чуть кавалерию не выслужил, а от ребят его – нас не убудет…
– Не убудет – как же! – Этакую ораву кормить… Ты думаешь, кто кормить-то их станет, на чьи харчи сядут они, а?
– Ну, что ж, Герасим Силыч, не объедят…
– То-то вот, не объедят, а я говорю тебе, что это озорство. Мне дворника с ребятами не нужно.
– Да как же это, Герасим Силыч, человек всё-таки устроился, место получил, и вдруг сейчас после праздника и вон, куда ж идти-то ему?
– А туда, откуда пришёл. Сказано – выгоню и конец! Вот тебе и всё!
Решения Герасима Силыча обыкновенно бывали бесповоротны. Степанида Матвеева знала это по собственному опыту; и ей оставалось только пожалеть об участи Гаврилы, нового их дворника из солдат, имевшего несчастье провиниться тем, что у него было много детей.
Пришли домой. Степанида Матвеевна стала на стол собирать – полудновать. Герасим Силыч поместился у окна в соседней комнате со старшим приказчиком, пришедшим поздравить его с праздником.
– Степанида Матвеевна, Степанида Матвеевна! – послышался шёпот кухарки Дуняши в полурастворенную дверь из передней, – христославцы пришли…
Степанида Матвеевна обернулась.
– О, Господи! Сердитый он нынче, – кивнула она в сторону соседней комнаты, – какие христославцы-то?
– Вьюноши маленькие… мальчишки которые…
Степанида Матвеевна подошла к двери:
– Герасим Силыч, христославцы пришли.
Губкин сердито обернулся в ее сторону:
– Эка невидаль – чего ж им надобно, твоим христославцам-то?
– Ну, известно, по русскому обычаю…
– То-то по русскому обычаю… – проговорил Герасим Силыч, но поднялся всё-таки с места и вышел встретить христославцев.
Расторопная Дуняша успела уже у двери разложить старую парусину, чтоб мальчишки не натоптали и не наследили бы на полу, вымытом и выскребленном со вчерашнего дня чисто-начисто.
Xристославцы вошли. Их было шесть человек мал мала меньше. Впереди был самый маленький, большеголовый, точно только по глупости и неразумению робевший меньше других. Он даже с парусины на пол сошёл.
Мальчики серьёзно и деловито поклонились и запели нестройным хором детских голосов Рождественский тропарь…
Всё их дело и состояло в том, чтобы раскланяться, пропеть, получить монетку на пряники и уйти.
Но когда они кончили петь, Герасим Силыч подозвал к себе старшего, того, что побольше остальных ростом был, и спросил:
– Что это ты поёшь такое? А? Что ты поёшь, скажи мне, пожалуйста?
Мальчик, твёрдо знавший, что такие разговоры не входят в программу их посещения, оробел и не знал, что ответить…
Герасим Силыч нахмурился…
– Отвечай же, мальчик, – проговорила Степанида Матвеевна, – ну, что ты поёшь?– Славлю Христа, скажи…
– Славлю Христа, – повторил мальчик.
– Ну, а как слова, слова-то повтори… – добивался Губкин.
– Слова-то, – переспросил мальчик, понявший, наконец-то, что от него хотели, – слова поются: Рождество Твое Христе Боже наш возсиянием мира, Свет разума небо звездам…
– Вот и не так, не так, – перебил сердито Герасим Силыч,-и видно, что ты глуп совсем – нужно петь: Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии… а ты, – небо!.. Ну, как же после этого отца твоего не выгнать из дворников, а? – ведь отец твой дворник Гаврила, так?..
Мальчик потупился.
– Нет, Гаврила вот Митькин отец, а я суседский… – проговорил он, наконец.
– Суседский!.. – протянул Герасим Силыч. – Ну, это особь статья, а который же тут Митька? – Митька, поди сюда…
К Губкину бодро подошёл не оробевший с самого начала большеголовый мальчик, бывший впереди других.
– А, вот ты какой, Митька! – несколько уже мягче сказал Герасим Силыч, с любопытством разглядывая мальчугана.– Тропарь-то ты знаешь?
– Знаю, – отвечал бойко Митька.
– А ну-ка скажи.
Митька прочёл весь тропарь без ошибки…
– Молодцом, – похвалил его Губкин.
-Я и стихи тоже знаю, – вдруг неожиданно проговорил Митька.
– Стихи… какие же стихи?
Митька сделал серьезное лицо, опустил руки по швам, видимо, подражая солдатским манерам отца, и, стараясь внятно произносить, задекламировал:
Я, маленький хлопчик,
Принёс ржаной снопчик,
Христа величаю
И вас с праздником поздравляю…
– И вас с праздником поздравляю!.. – рассмеялся Герасим Силыч. – Ну, Митька, ты совсем молодец, погляжу, – распотешил ты меня, Митька, ловко, словно как бы комплимент, значит… Не знал я, что у Гаврилы сын такой есть… Степанида Матвеевна, – обратился он к жене, – ты этому Митьке особливо пряник дай, а отцу его скажи, что, мол, Герасим Силыч прощает его и харчи на ребят велел отпускать ему, а если служить будет так же хорошо, как детей растит, так и жалованья ему прибавлю. Вот как у нас…
Степанида Матвеевна, обрадованная, слушала мужа, улыбаясь.
И в доме купца Губкина праздники прошли очень весело.
* «Нива». 1892. № 52 (23 декабря). С. 1176-1178.
Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой.
[1] В журнале «Исторический Вестник» 1880-х годов псевдонимом «К.Н.В.» подписывал свои произведения Евгений Петрович Карнович. Не исключено, что он является автором и этой миниатюры. – М.Б.