Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Писатель и критик

О письмах Валентина Распутина к Александру Овчаренко

Со страхом и трепетом приступаю я к публикации писем В.Г.Распутина к А.И.Овчаренко, так как Валентина Григорьевича, в той или иной степени, знала вся наша семья, а благоговейное отношение к нему как человеку и писателю внушил нам мой отец Александр Иванович Овчаренко.

Отец мой, критик и литературовед, принадлежал к плеяде критиков-патриотов, которых выдвинула в 40-е — 80-е годы ХХ века русская жизнь. Много лет он проработал в Институте мировой литературы им. А.М. Горького, занимаясь изданием и изучением творчества великого писателя. На этой почве сложилась его многолетняя дружба с Леонидом Максимовичем Леоновым (в письмах он обозначен как Л.М.), который вначале был главным редактором Полного собрания сочинений Горького, а потом передал эти функции моему отцу.

Отец мой соответствовал популярному в 20-е годы ХХ века лозунгу: «Критик должен быть другом искусства». Думая о преемственности в литературе, о сохранении в ней традиций классики, он часто организовывал встречи молодых писателей с живым классиком. В первом письме В.Г.Распутина речь идет о попытке отца организовать такую встречу. Обо всем договорились, Леонид Максимович ждал гостей, но в последний момент все они оробели и решили вместо этого посидеть в ЦДЛе. Кстати, потом В.Г.Распутин все-таки встретился с Л.М.Леоновым в присутствии моего отца, и встреча эта состоялась 25 марта 1976 г.

Я не могу точно сказать, когда произошло личное знакомство отца с Валентином Григорьевичем, но думаю, что это было после упоминаемой в первом его письме статьи отца «Вчера, сегодня, завтра», опубликованной в седьмом номере «Нового мира» за 1975 год. Довольный статьей Распутин написал пророческие слова: «Писателю не нужно, чтобы его хвалили, а лучше, чтобы понимали».

Отец, гордясь его словами, берется за предисловие к двухтомнику писателя (Валентин Распутин. Избранные произведения. В 2-х т. М.: Молодая гвардия, 1984). В предисловии утверждается роль Распутина как одного из духовныхруководителей русского народа, показывается его боль за Россию, тревога за ее будущее. «…Валентин Распутин, — писал отец, — человек столь же талантливый,сколь и обеспокоенный. Обеспокоен он не жаждой славы, не стремлением занять высокое место в литературной иерархии, а лишь тем, насколько глубоко, тонко и верно ему удается раскрыть величие и повседневность нашей жизни с ее действительными заботами, иногда кое-кем легко трактуемыми как мелкие на фоне наших колоссальных, как теперь говорят, глобальных планов, но оборачивающихся большими драмами и трагедиями для рядовых строителей нового общества. Подлинный и единственный герой его творчества – наша жизнь, такая, какая она есть, какой она видится ему, писателю».

По-видимому, предисловие Распутину понравилось. Во всяком случае, в 1988 г., через 4 года после выхода в свет двухтомника, он надписал его моим родителям со следующими словами: «Ольге Михайловне и Александру Ивановичу, родным людям, с надеждой на долгое родство. Искренне В.Распутин. Апрель 1988 г. Иркутск».

Между тем, отец задумал новую статью, вернее главу о Распутине. Она вошла в его книгу «Большая литература. Основные тенденции развития советской художественной прозы 1945 – 1985 гг. Семидесятые годы» (Москва: Современник, 1988) и называлась «И еще об углублении психологизма: творчество Валентина Распутина». В ответ на вопросы критика писатель характеризует свой круг чтения и называет в качестве своих образцов в области психологического анализа Достоевского, Шолохова и Леонова.

А.И.Овчаренко защищал писателя и от упреков в идеализации дезертира в повести «Живи и помни» и делал это виртуозно. Он обильно цитировал зарубежных исследователей, которые в тот момент могли сказать больше, чем их советские коллеги. А.И.Овчаренко, в том числе и с помощью этих цитат, показал, что Распутин – фигура поистине планетарного масштаба.

Отец ушел из жизни в 1988 году. Он не знал поздних вещей Распутина, в том числе повести «Дочь Ивана, мать Ивана». Но незадолго до смерти он успел сказать о важности для писателя образа дома («образ этого дома у Распутина – оказавшаяся в зоне затопления при строительстве ГЭС, уходящая под воду Матера») и о значении творчества Распутина для России: «По-сыновьи, незабываемо широко поклонился Валентин Распутин России, накопленным ею на протяжении многих веков духовным и душевным нравственным ценностям».

Следует сказать, что забота А.И.Овчаренко о русских писателях не сводилась только к популяризации их творчества. Много раз он обивал пороги различных инстанций, борясь за публикацию их произведений без купюр. Это касалось и В.Распутина, который вспомнил, как главный редактор «Нашего современника» С.В. Викулов попросил его снять эпиграф к «Пожару», чтобы не ставить под угрозу журнал. Вообще же отец и С.В. Викулов обычно сражались плечом-к- плечу.

После смерти отца связь нашей семьи с В.Г.Распутиным не прервалась. Мама моя неоднократно бывала в гостях у Распутиных. Уже после гибели дочери В.Г.Распутина Маши я делала передачу о нем на Народном радио. Меня поразило, что Валентин Григорьевич и его супруга Светлана Ивановна, несмотря на свое горе, нашли время, чтобы позвонить мне и поблагодарить меня. И еще: Народное радио хотело поддержать писателя материально и просило его принять денежную премию. Но он решительно отказался, видимо, боялся «неверного звука», как это произошло с упоминающимся в письмах написанием предисловия к роману Евтушенко «Ягодные места».

В последние годы жизни В.Г.Распутин проживал в Москве на Сивцевом Вражке, неподалеку от нас. Как-то я вела своего племянника Сашу из школы, и мы встретили писателя. Я хотела, чтобы Саша его запомнил, и представила ребенка Валентину Григорьевичу. А он вдруг неожиданно стал благодарить меня за помощь Л.М. Леонову в работе над романом «Пирамида». Таким он был альтруистом.

Думаю, что письма В.Г.Распутина к моему отцу показывают высоту духа этих двух людей, ставивших своей целью счастье и процветание России.

 

ПИСЬМА  В.Г.РАСПУТИНА   А.И.ОВЧАРЕНКО

I

31 декабря 1975 г.

Дорогой Александр Иванович!

Близко локоть, да не укусишь»- снова мне приходится вспоминать  эту пословицу и соглашаться и снова тяжело и тягостно становится на душе от мысли, что сделанного не переделать. Мне бы не письмо это писать Вам сейчас, а поговорить в Москве, тем более что представлялся, быть может, единственный счастливый случай в жизни увидеть близко Л.М. Но меня вместо этого занесло в другую сторону, где и быть не положено… но вот занесло же, а теперь и сам понять не умею, как это получилось.

Хотя, признаться по правде, разговора с Л.М. я побаиваюсь по той простой причине, что это высококультурный, высокообразованный человек, который, как мне представляется, говорит уже и не словами, а афоризмами, многие из которых я слышал в пересказах и переводах, и я бы по простоте своей и неумности, скорей всего, растерялся бы и слова путного не мог бы вымолвить… Когда пишу, что-то еще получается (если верить и Вам тоже), а в разговорах умею только слушать, больше ничего. Иногда это, очевидно, неплохо, иногда – очень плохо, и я это знаю. А Л.М. для меня, да и для многих пишущих моего поколения, пожалуй, единственный, кто  во всех наших сложностях и передрягах сохранил свое доброе писательское имя – мало сказать «доброе», во всех отношениях – высокое и чистое имя. А уж о книгах и говорить нечего. Теперь таковых людей и нет: Вы, очевидно, знаете это лучше моего.

А Вам, дорогой (это не фамильярность, это искренне) Александр Иванович, сердечное спасибо за доброе ко мне расположение. Я поздно прочитал Вашу статью в «Н.м.», сидел до поздней осени в деревне, где «Н.м.» ни одна душа не выписывает, как и другие, впрочем, журналы, а прочитав, обрадовался ей не обычным писательским самолюбием, а тому, что Вы понимаете меня, понимаете, что я писал не только и меньше всего о дезертире, о котором, не отличаясь, талдычат почему-то все, а о женщине. Я уж стал про себя сомневаться, ясно ли, верно ли я писал, но, прочитав Вас, успокоился. Писателю не нужно, чтобы его хвалили, а лучше, чтобы понимали.Впрочем, это касается, пожалуй, всей нашей теперешней литературы, которая заботится, прежде всего, почему-то о том, чтобы хвалить себя, меньше всего размышляя о том, а есть ли за что хвалить.

Но это я уж полез в чужой огород…

Счастливого Вам Нового года, Александр Иванович. Будьте здоровы для работы и всего остального.

Еще раз спасибо за всё. За что можете – простите меня, за что нельзя простить — и не нужно.

Искренне Ваш В.Распутин

 

II

Дорогой Александр Иванович!

Стучу Вам на машинке, помня о Ваших глазах, которым все-таки легче будет разбирать этот текст.

Прежде всего, к давней и неизменной своей благодарности к Вам хочу прибавить еще и нынешнюю – за то, что, несмотря на нездоровье, взялись за предисловие. Дело это, как я понимаю, не только хлопотное, но и деликатное, особенно с теперешними авторами, которые выискивают в сказанных о них словах несуществующие подтексты и тексты и придают значение всяким пустякам. Быть может, и существует такая традиция, когда автор книги просит автора предисловия не церемониться с ним и говорить правду-матку на весь белый свет, что автор предисловия понимает как предупреждение: мол, говори, говори, да не заговаривайся, но поверьте в мою искренность, когда я собираюсь просить Вас писать все, что Вы найдете нужным, ничуть не боясь обидеть меня. Честное слово, за мной это, кажется, вовсе не водится. Бываю даже доволен и чувствую себя нормальным человеком, если где ругнут помаленьку. До сих пор сильно не ругали, но это, наверное, должно вызвать во мне гордость, что и прошу принять к сведению.

Теперь по вопросам, которые Вы задаете. Если и есть во мне какая-то психологичность, то откуда она, право, не знаю. Надеюсь все-таки, что от русской классики. В студенческие годы в чтении была полная мешанина: Хемингуэй, Ремарк, Мориак, потом Бёлль, Борхерт и т.д. вместе с нашими – великими и невеликими, модными тогда и теперь забытыми. Поэтому, когда я начал писать, на первых порах страсть говорить красиво, или, как сказал бы В. Астафьев, фигуристо, оставалась, но затем постепенно родное взяло верх. К сожалению, я поздно всерьез стал читать Достоевского и читал его вместе с Буниным, поочередно отдыхая от одного с помощью другого. Думаю, что эти двое оказали на меня немалое влияние, если уж искать это влияние; а из советских, конечно, — Леонов и Шолохов. Помню, в середине 60-х, когда я пытал себя в писательстве, я уже рабочим глазом и памятью перечитал едва не всего Л.М.

Стендаля в себе не чувствую; читал без особого «родственного» отзвука. Возможно, и отложилось что-то само собой, как это, очевидно, и должно быть, но только в ряду других.

«Память земли» В.Фоменко я до «Матеры» знал и даже в какой-то мере люблю за письмо эту вещь. Все дело во времени – когда писалась «Память земли» и когда «Матера». В пору Довженко и Фоменко опьянение от нашей преобразовательской деятельности еще не прошло, отсюда и поэмы, несмотря на предчувствия, что не так все просто и окончательно в этих преобразованиях. В мою пору, когда наступило отрезвление, петь «аллилуйя» было бы грешно. Но утверждать, что в пятидесятых или в начале шестидесятых, до середины, меня не могло затянуть в поэму, не стану. Вероятней всего, могло: чтобы осознать в те годы последствия, следовало быть не только мудрым человеком и художником, но и преодолеть принятый тон, вовсе и не навязанный, а принятый самим дыханием. Признавался же Достоевский, что и он мог бы быть нечаевцем; Нечаевым не мог, а нечаевцем вполне. Я и теперь готов и понять и принять с оговорками «Белую березу», но не «Дерево в центре Кабула» и другие вещи этого автора и подобных ему, в которых простодушная поэма превратилась в поэму циничную и превратится, если тем же макаром пойдет дальше, в фашиствующую.

Айтматовскую повесть о дезертире, так же как и гончаровскую, я до «Живи и помни» не читал и спорить с ними не собирался. Я написал свое, к чему был готов к этому времени в понимании совести и долга, которые общими стараниями стали поворачивать на свое законное место.

Рассказы надеюсь продолжать. Не обязательно с мистичинкой, это как получится, но продолжать обязательно. Мне кажется, что рассказ в настоящей литературе «отдохнул» и, благодаря той форме, которую поддерживали в нем Г.Семенов, С.Воронов и др., теперь пойдет шибко.

Предисловие к роману Е.Евтушенко на моей совести, но объяснять, как и почему это получилось, в письме было бы долго и невнятно, — постараюсь рассказать как-нибудь при встрече. Евтушенко немножко слукавил со мной, немножко обвел меня, провинциала, вокруг пальца. Все это мне было наукой, которой, боюсь, по своей простодырости не сумею воспользоваться, как надо, поэтому и не тянет меня в Москву, там постоянно следует держать ухо востро, казаться среди общего ума тоже умным, а я ничего этого не умею, я тут потихоньку да помаленьку обрастаю благополучно ракушками и доволен.

Посмотрел вот сейчас список нынешних лауреатов – Литература и Конъюнктура одинаково в чести, в этом году еще нашим и вашим, а дальше, надо думать, от Литературы собираются отворачивать.

Будьте здоровы, Александр Иванович. И держите, сколько можно, оборону, а уж мы здесь, далеко от Москвы, постараемся не отдавать кому попало читателя.

Кланяюсь,

В.Распутин

9 ноября 1983,

Иркутск

 

III

15 ноября 1985 г.

Дорогой Александр Иванович!

Относительно того, что я не балую Вас ответами, Вы не правы на 97%. Не ответил, помнится, лишь однажды, да и то потому лишь, что трудно было что-то писать в ответ на какую-то Вашу похвалу. Я Вас давно и преданно люблю, многое получил даже и от редких встреч с Вами, многим обязан, и ответствовать равнодушием или хуже того не сумею.

Но это я, конечно, не из оправдания, а из дурной своей черты «цепляться».

За добрые слова о «Пожаре» спасибо, хотя вещь эта не стоит того внимания, которое на нее свалилось. Я писал ее, конечно, искренне и с душевным надрывом, что прекрасно, мне кажется, видно, но без особых художественных нагрузок. Вся нагрузка была в тех словах из песни, которые Вы вспомнили: «Горит, горит село родное, горит вся родина моя». Они ведь и были у меня эпиграфом, но С.В. Викулов попросил снять. Поэтому, позабыв обо всех литературных приличиях, я и кричал: «Горим!» — покуда хватило голосу. Надолго хватить его не могло, оттого эта вещь и вышла совсем короткой.

Ваше мнение мне дорого и важно и еще раз спасибо.

«Игру» Ю.В.Бондарева я прочитал с большим волнением, такой боли, т.е. крика и пронизывающей и проникающей боли у нас в литературе не бывало, причем выполненной прекрасно, даже виртуозно, где всё есть — и кружевная и психологическая и художественная работа, и надежность долговременного огневого сооружения. В Пензе, где мы потом встречались, я пытался сказать это Юрию Васильевичу, но боюсь, что получилось это коротко (времени не было) и неловко. И подзаборное гавканье газеты с терминологией ударных комсомольских строек 60-х годов мне не кажется достойным того, чтобы обращать на него внимание. Читатель вподобного рода критике научился улавливать главное: вещь хорошая или даже замечательная, если для того, чтобы ощериться на нее, вытащены были не просто вышедшие из употребления по старости, но и низкие пропагандно-дешевые аргументы. Я уж не говорю о том, что и потери вытащены были с отзвучавшей  маршево-романтической пластинки.

Меня удивило другое. В «Сов. России» (в газете) я прочитал слова Ю.В. о том, что Крымов в конце романа не умер. Я прочитал в романе определенно – как гибель и смерть. Душа, вознесшаяся над телом и озирающая бренные останки и родственников, не станет покидать их, чтобы осмотреться с более высокой точки и вернуться обратно. Быть может, я неправильно прочитал и в таком случае, почему нас, ошибившихся и неправильно прочитавших, так много?

Возьмите на себя, дорогой Александр Иванович, и этот приятный грех и публикацию «Игры». Россия Вам за него воздаст. А Карповы, печатающие в одном номере «Фукý» и «Жизнь прожить», да еще рядом, норовят, по народному слову, «и рыбку съесть», и куда-то сесть…

Впрочем, мы тут в провинции горазды судить наобум, на то она и провинция.

Кланяюсь Вам, Александр Иванович.

В.Распутин.

Подготовка и публикация текстов Ольги Овчаренко

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Вспоминая Ивана Сергеевича Аксакова

По возвращении из Крыма в мае 1885 г. И. С. Аксаков провел лето близ Москвы в селе Спасском. Силы его восстановились. Но по мере того, как развивались события, связанные с Филиппопольским переворотом, возрастали его тревоги и усиливалось нервное возбуждение, губительно сказавшееся на его общем здоровье...

Прекрасной незнакомке

Пишет Вам тайный доброжелатель. Как стало известно, у Вас окончились экзамены. Второй курс позади. Нет уже беспечности первого, но еще и не возвышается во весь рост пятого, фигура, завернутая в плащ неизвестности и неясной тревоги: куда? зачем? Испытывая тайную и давнюю симпатию к Вам, хотел бы высказать несколько пожеланий, идущих от некоторого знания жизни и интуиции, скорее это просто рассуждения.

По страницам семейного журнала

Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. А.С.Пушкин В центре предлагаемого эссе находятся люди, практически никому не известные, представители семей священнослужителей, живших в различных селениях Ярославской губернии на протяжении конца XVIII...