«…Война становится привычкой,
опять по кружкам спирт разлит,
опять хохочет медсестричка
и режет сало замполит…»
Всю ночь мы пили молодое домашнее вино и пели песни, сидя на полу в моей севастопольской квартире. Мы пели песни офицера-афганца Виктора Верстакова, вернее подпевали автору. Сам Витя сидел тут же, среди нас, принимал заявки, но чаще пел, по подсказке души. А душа у нас у всех была одна, потому что все мы прошли через Афганистан, все побывали «за речкой».
Почему на полу? Потому что квартиру я получил всего несколько дней назад, и в ней не было никакой мебели, кроме раскладушки, табурета и холодильника «Саратов». Но это не помешало нам расстелить скатерть на полу в гостиной, сервировать на ней неприхотливый мужской ужин, украшением которого стали две десятилитровых бутылки домашнего вина.
«…А хорошо сестра хохочет от медицинского вина…
Она любви давно не хочет – ей в душу глянула война…»
В этот момент заявилась дородная соседка Ира, потребовала, чтобы мы «прекратили орать», однако прислушалась и неожиданно попросила остаться…
Друг Игорь незаметно записывал импровизированный концерт на магнитофон. Эту кассету я потом слушал лет пятнадцать, пока не «размагнитилась плёнка»… И как жаль, что не догадался вовремя переписать эти песни на лазерный диск…
А тогда мы до шести утра пили и пели, пели и пили… И каждый мысленно был там – в Кабуле, Шинданде, Баграме, Кандагаре, Джелалабаде, Гардезе, Газни…
«…Днем ветер, ночью – снегопад, морозные рассветы.
А мы летим В Джелалабад, в Джелалабаде лето!…
Там, как на ёлке в Новый Год, пунцово-красным шаром
бесценный безымянный плод красуется задаром…
Там обезьяны из чащоб пугают криком уток…
Там снайпера стреляют в лоб, что тоже кроме шуток!..»
… Кто был, тот знает… Мы пили и пели, а соседка – суровая продавщица Военторга, пила и плакала…
«…В королевских конюшнях места нет для коня…
Медсестра раскладушку принесла для меня.
Очень трудно голубке в коридорах, где сплошь,
в стык обрубок к обрубку полегла молодежь…
Вертолётчик без правой… Минометчик – без двух…
На повязках кровавых ничего кроме мух…»
Это про тот самый первый армейский госпиталь в Кабуле, который второпях разместили в афганских королевских конюшнях, и Витя успел побывать там еще до ремонта, до реконструкции: кровавые бинты, крики, стоны, не выветрившийся запах навоза и лежалой соломы и те самые страшные синие азиатские мухи, проникающие сквозь кровавые повязки и в подсознание…
«… Медсестра, медсестричка, что ж ты слёзоньки льешь?
Как же ты без привычки, здесь, в конюшнях живешь?!
В королевских конюшнях, в госпитальном чаду,
в наркотичном, спиртушном, матерщинном бреду…
Если чудо случится, если снова срастусь,
дай свой адрес, сестрица! Может быть пригожусь?
Ну а коль не воскресну, все равно, хоть часок,
поживу на чудесный поглядев адресок…
В королевских конюшнях места нет для коня.
Медсестра мою душу унесла… от меня…»
Тут уже многие прослезились, а соседка заревела, бросилась в ванную умываться:
– Ну вас! Всю душу наизнанку вывернули!..
***
Мы познакомились в 1985 году, в Юрмале на Всеармейском совещании молодых литераторов. Виктор был там уже не семинаристом, а признанным молодым армейским поэтом в капитанских погонах, корреспондентом военного отдела газеты «Правда»! Побывав на нашем семинаре, Витя тут же на меня «наехал», разгромив в пух и прах мое лирическое стихотворение о Крыме:
– Как можно писать сопливую лирику в Крыму, где фельдмаршал Манштейн с одной армией разбил наши четыре! Там земля на километр вглубь нашей кровью пропитана! А ты про снег на пляже «Хрустальный»!
Тогда за меня вступилась Юлия Владимировна Друнина и деликатно разрядила ситуацию.
На заключительном заседании Виктор спел около десяти своих песен, а на банкете подошел ко мне:
– Стих твой не плох, на самом деле, но прошу – проникнись Крымом всерьёз! И вот мой служебный телефон, всегда буду рад твоим успехам и нашим встречам.
Спустя полгода позвонил в военный отдел «Правды» и узнал, что Виктор в очередной раз в командировке в Афганистане.
Спустя месяц в журнале «Советский воин» прочёл его стихи:
Опять жара за пятьдесят
Пески взметнулись и висят.
Ты лезешь в бронетранспортёр,
Как в полыхающий костер…
Спустя еще полгода – лично прочувствовал всё это на себе: жарища «за пятьдесят», оранжевые барханы пустыни Регистан и пулемётный огонь с соседнего гребня. Сидящий рядом комбат, подзатыльником сбил меня вниз в раскаленное чрево «бэ-тэ-эра», а потом еще удерживал за ворот: «Куда, …твою мать?! Жить надоело?! Сдохнуть захотел?!.. Я за тебя …твою мать, перед комбригом головой отвечаю!..»
А я, потеряв рассудок, упрямо карабкался наверх… потому что заживо сварился в этой «духовке», потому что мне на тот момент было всё равно…
А когда вернулись в расположение, комбат неожиданно позвал меня в баню. «Какая на хрен парилка!» — кричало всё внутри. Однако, выйдя из 120 градусной сауны я по достоинству оценил ночную сорокаградусную «прохладу». Захотелось рассказать об этом Виктору, написал ему письмо, но ответа не получил. Спустя полгода узнал, что Витя был в это время в знаменитой Бамианской долине и пролетал в боевом вертолете мимо исполинских буддистских статуй….
«…В Бамианской долине цветут абрикосы,
виноградной лозою обвиты стволы,
там журчат ручейки, там ревут водосбросы,
там дома -как чаинки на дне пиалы…
Буддам все не впервой – им пятнадцать столетий.
Время не пощадило их каменных лиц.
И надменным покоем на путника светит
пустота их изъеденных ветром глазниц.
Будды были одеты и в глину, и в злато.
Злато сняли монголы, а глину — ветра.
Будды были бедны, будды были богаты,
будды были богами, их память пестра…»
Как же здорово! Вот она – настоящая лирика!..
А спустя еще полгода, Витя в теплом письме поздравил меня с подборкой «афганских» стихотворений в журнале «Аврора»:
«Особенно хорош твой «Таможенный досмотр»! Ты первый, кто так выступил поэтому поводу!.. От души поздравляю!..»
А сам он в то время выступил с концертом в Москве, в госпитале им. Бурденко перед ранеными афганцами. Среди слушателей оказался высокопоставленный политработник в чине полковника, который громко возмущался, но не решился прервать выступление. И хорошо сделал -уверен бойцы выставили бы его из зала самого. Зал рукоплескал. А злой замполит впоследствии допытывался «отлитованы» ли тексты Верстакова, т.е. прошли ли они военную цензуру? Да что там допытывался – копал, рыл как бульдозер под барда в погонах. Но Витя был в ту пору уже признанным, можно сказать «народным»!
***
Еще встреча в Севастополе. В Доме офицеров Витя пел:
«Насели «духи» с трёх сторон.
С четвертой — в пропасть, в преисподнюю…
Мотострелковый батальон встречает ночку новогоднюю.
Я подарю тебе «рожок», ты подари мне обещание –
последней пулею, дружок, меня одаришь на прощание…»
А потом снова поехали ко мне и до рассвета просидели на кухне:
«За третьим тостом – тишина.
И в этой паузе короткой
мы поднимаем рюмки с водкой
и пьем, не чокаясь, до дна за тех, кого взяла война…
Две нетронутых рюмки, два кусочка черняшки
для Семенова Юрки, для Михайлова Сашки…»
И о служебной собаке:
«Плачет Нюрка – живая душа.
Слёзы с кровью смешались на лапах.
Ах, как Нюрка была хороша –
самый тоненький чуяла запах!..»
Ну, и конечно же:
«Пылает город Кандагар!
Живым уйти нельзя.
И всё-таки «Аллах Акбар!
Аллах Акбар, друзья!..»
Эта песня успела стать нашим афганским гимном!
*
Спустя полгода прочел в солидном толстом журнале стихи, посвященные Виктору Верстакову:
Этот мальчишка всё рвётся в огонь.
Вот оно – русское сердце!
Крикнуть бы пуле душманской: «Не тронь
Цвет моего офицерства!..»
Тогда же узнал, что в Афганистане, Виктор был контужен, лежал в госпитале, награжден медалью «За боевые заслуги».
***
А потом мы «съездили» в Чечню. Я – в Аргунское ущелье, в командировку с батальоном морской пехоты и уже в звании подполковника…
Виктор – многократно – короткими рейдами по всей Чечне, уже как полковник, известный военкор и всенародно признанный поэт.
А потом мы уволились в запас.
Для меня наступил период десятилетнего затишья – заново искал себя в Петербурге, сначала разведенный, без работы, и жилья. Потом, уже в новом качестве спецкора известных федеральных изданий, стал писать и возвращаться к жизни.
О Викторе слышал время от времени: пишет, издает книги, выступает с концертами. Побеждает на творческих конкурсах.
Но как-то глуше стала звучать в атмосфере сытых и тучных «нулевых» афганская тематика, да и сами «афганцы» постарели, стали разными и другими. Кто-то умер, кто-то спился, кто-то заработал большие деньги и заперся в собственном мире, а кто-то и обиделся на весь мир.
Вот и Виктор пропал с радаров. Случайно отыскалась в соцсетях его дочь Мария – к тому времени талантливая певица. От Маши узнал, что Виктор Глебович после смерти любимой жены поселился в удаленной тверской деревеньке. Рыбачит, собирает грибы, пишет «в стол» т.е. для себя. Но ежегодно в декабре приезжает в Москву и дает концерт в арт-кафе «Гнездо глухаря» и в кафе в это время «не пробиться» – любят и помнят Виктора Верстакова.
Рискнул послать Вите через Машу свою книгу «Город, которого нет». Памятуя былой разнос по «крымской лирике» я волновался и был вдвойне удивлён, когда Маша написала мне: «Папе книга очень понравилась!..»
А потом и Витя сказал мне по телефону несколько теплых слов: «Срезы эпохи. Искренне, честно, правдиво написано – не для моралистов и ханжей. Хочется возвращаться и перечитывать. Хочется вспоминать своё…»
А дальше – время… Я перестал приезжать в столицу, Москва действует на меня угнетающе. Постепенно становлюсь пленником Петербурга. А Витя после смерти жены все глубже и глубже погружался в тверскую глушь… Искал поддержки и спасенья в природе? Еще Маша посетовала – папа выпивает. Что на это сказать? Среди моих знакомых, в подобных ситуациях, почти не встречаются такие, кто не пьет.
На одном из последних снимков Виктор, исхудавший, сидит на завалинке возле деревянного дома… И уже не угадать, кто на фотографии – блестящий офицер, известный поэт или местный житель.
Что происходило у Вити в душе, понял, лишь прочтя стихи его последних лет. Он, оказывается, все время писал. И писал не менее талантливо, не менее ярко с какой-то особой светлой болью и это очень органично вписывалось в его пронзительную военную лирику:
«Под колокольней Воскресенского собора еще туман и птичьи голоса.
Пожалуй, ты появишься нескоро: до утренней молитвы – полчаса.
Священник прибыл на автомобиле, звонарь и дьякон подошли пешком.
Я вспоминаю, как они любили девчонок, с кем я тоже был знаком.
А впрочем, богохульствовать не буду, о молодости нашей промолчу.
Я жду тебя. Ведь ты земное чудо. Другое чудо мне не по плечу.
Луч полыхнул в надвратную икону, порозовев, рассеялся туман,
светила куполов средь небосклона сверкают как оптический обман.
И ты идешь по улице Белова, прекрасна, высока и молода,
и входишь в церковь, не сказав ни слова, румяная от счастья и стыда…»
А вот еще. Похоже на прощание?
«Май. Засыпанный снегом балкон.
Непогода. Безвременье. Скука.
С колокольни доносится звон,
в нём пасхальная радость и мука.
Неужели и я постарел?
Ни безумства не будет, ни счастья?
Неужели весь мир отсырел,
как забор перед воинской частью?
Снежный ветер в берёзах свистит.
Не припомню печальнее мая.
– Бог поймёт, – говорю, – Бог простит. –
Но поймёт и простит ли? Не знаю…»
Перечитываю и проникаюсь – Виктор создал не просто собственную ВСЕЛЕННУЮ. Он населил эту Вселенную своими современниками, то есть всеми нами. Впервые, со времен проникновенной лирики Симонова, Суркова, Твардовского он сделал современную военную поэзию народной…
И вот еще, напоминание все м нам, живущим…
«…От боя до боя не долго, не коротко, лишь бы не вспять.
А что нам терять, кроме долга? Нам нечего больше терять.
И пусть на пространствах державы весь фронт наш — незримая пядь.
А что нам терять, кроме славы? Нам нечего больше терять.
Пилотки и волосы серы, но выбилась белая прядь.
А что нам терять, кроме веры? Нам нечего больше терять.
Звезда из некрашеной жести восходит над нами опять.
А что нам терять, кроме чести? Нам нечего больше терять.
В короткую песню не верьте, нам вечная песня под стать.
Ведь что нам терять, кроме смерти? Нам нечего больше терять!»
Нечего больше терять. И отступать нам больше некуда.