Буквально через несколько дней, а может, даже и часов, в нижегородской типографии закончится работа над выпуском моей новой повести. Ее название – «Дорогая моя Шковерка». Она о детстве крепкого поэта Поволжья Александра Ивановича Люкина.
Не думал я и, тем более, не гадал, что в своей скромной литературной жизни прикоснусь к этому поэтическому имени. Хотя… Хотя лет десять назад Нижегородское отделение Союза писателей России вручило мне медаль Александра Люкина. Помню, какое замешательство я испытывал, когда получал эту общественную награду. Шел к президиуму и думал: за что? Я же стихов отродясь не писал, никогда даже не пробовал это сочинительство. Нет у меня ни одной, даже самой крохотной заметулички о поэте. Да и фамилию Люкина слышу изредка от своих приятелей.
Конечно, с этими мыслями я подошел за наградой. Получил ее, громко обронив: «Служу нижегородской литературе».
На том и закончилось мое близкое знакомство с Александром Ивановичем.
Но вот прошли десять лет, и звонит мне руководитель фонда «Светорусье» Вера Владимировна Гринько и предлагает написать в серии книг для домашнего чтения повесть о детстве Люкина.
Тогда мы с Гринько ни о чем не договорились – я просто промолчал. А что сказать, если ничего интересного о поэте не слышал и не читал. Вспомнил только рассказ о нем известной нижегородской писательницы Людмилы Калининой, и то вспомнил, потому как язык Калининой был настоящей песней. Но не станешь же пересказывать прочитанное когда-то. А тут… А тут детство, да еще такого знаменитого на всю Волгу поэта.
А Гринько не отступала – я молча упорствовал.
взял в руки сборник стихов Люкина и на самом первом задохнулся:
Штопает мать
Голубые штанишки
И напевает
Тихонечко Мишке:
– Вырастешь, Мишка,
Большой-пребольшой,
Сильный, красивый
И добрый душой.
Будешь строителем
Иль комбайнером
И перестанешь
Сигать по заборам.
Цыпок не будет,
Сопельки утрешь.
Девки увидят:
«Ай, парень хорош!»
И подойдет тут
Одна раскрасавица!..
Мишка сидит без штанов,
Улыбается.
Вспомнил, как мы с ребятами играли на берегу нашего деревенского пруда, как толкали друг друга в воду и как падали в воду прямо в одежде.
Вспомнил, как потом я голым сидел в малиннике и плакал, дожидаясь, когда штаны мои и рубашка высохнут на солнышке – переодеться было не во что.
Так что – детство Люкина было таким же, как и у меня. Не надо ничего придумывать – надо только рисовать картинки.
И работа над повестью не пошла – она побежала от слова к слову, от предложения к предложению. Вот и получилось так – само собой получилось, что пришлось поведать сначала себе, а потом и детям с их родителями о крепком волгаре, влюбленном в свои родные княгининские места, в Волгу-матушку, в Россию нашу.
С фанерным чемоданчиком в руках, в котором были краюха ржаного хлеба да бутылка молока, пешком прошагал Саша Люкин полсотню километров от своей деревни до Волги, а потом на барже приплыл в Горький, чтобы потом испытать на себе все трудности рабочего человека, привыкшего с малолетства уважать и ценить труд людей. И не было для него высшей награды, чем видеть радость народа, принимавшего каждое стихотворение поэта Александра Люкина как правду о жизни.
Откуда в деревенском мальчике, выросшем без радио и телевизора, зародилась и росла тяга к поэтическому слову? Никто не ответит на этот вопрос. Зато каждый, кто хоть на малое время прикоснется к стихам Александра Ивановича Люкина, поймет, с каким уважением он относился к человеку – крестьянину, рабочему, защитнику Отечества нашего.
Много славных имен подарила стране нашей Нижегородская земля. Среди них и поэт Александр Иванович Люкин. О нем, а вернее – о детстве поэта моя маленькая повесть. Надеюсь: нам с вами станет хорошо от знакомства и встречи с нижегородским поэтом Люкиным.
А вернее, с его детством.
Знаю, что в эти дни на родине поэта в нижегородской районном центре Княгинино готовятся к презентации книги.
И еще. Предлагаю для знакомства почитать первую главку повести «Дорогая моя Шковерка».
I.
Недалеко от храма утонула в репейниках крохотная избушка. Два окошка, смотрящие на уезженную дрогами дорогу, совсем уселись на завалинку. Печная труба на ветру готова выскочить из изрезанной ветрами, солнцем и дождем крыши.
Огородная изгородь, еще недавно охранявшая огуречные и луковые грядки, совсем распалась и доживала свой век в траве и бурьяне. Две яблони, что кормили человека антоновкой, переломились и торчали скрюченными сучьями.
Только и остались от былой жизни заросли терновника. Он хоть давно не чувствовал заботливых рук, а продолжал жить. Карабкался к солнышку, пил дождевую воду и в первые майские дни цвел обильным белоснежным полушалком.
Этот-то полушалок и облюбовали соловьи. Нигде они в округе не любили собираться вместе, а возле этого домика всегда хороводились. Люди так и говорили:
Возле Аннушкиного дома весна зачинается. Сразу слышно, что пора в поле выезжать.
А кто побойчее на язык, тот и вовсе скалозубничал:
– Вы только подумайте, какую фамилию носит Аннушка. Синицина же она. Синица, а соловьев к себе приманивает.
Зато в сентябре, как только солнышко свою горячую голову на осень склоняло, кусты терновника со всех сторон ребятня в плен брала. Кто с банками, кто с набирками к Аннушке Синициной направлялся – терновник поспел, терпкая сладенькая ягода никому не давала покоя.
Бабушку никто не опасался – да она ни разу не остановила никого. Только выйдет и скажет:
– Вы уж ветви не ломайте, а то на следующий год не за чем будет ко мне вам приходить.
Шура Люкин тоже за терновником пришел.
Прийти-то пришел, а к ягодному кусту подойти опасался. Неудобно как-то, ведь большой уже.
– Чего же ты стоишь? – послышался голос из репейника. – Ступай смелее.
Мальчишка всматривался в ту сторону, откуда к нему обращался голос, но никого не мог рассмотреть в зарослях бурьяна.
– Да здесь я, здесь, – смеялся бабушкин голосок, – меня не сразу разглядишь, а ты уж постарайся.
Тут Шура рассмотрел, что у низенькой сенной двери стоит старушка. Он знал, что это Аннушка Синицина – он иногда встречал ее у колодца.
– А ты никак Ваньке Люкину сынок? – указала она парню на приступок. – Посиди со старухой. Видишь, как сосед с сыновьями мне дверь входную поправил. Совсем ее избенка придавила, ни открыть ее, ни закрыть, теперь вот словно молодая ходит.
Мальчишка присел около бабушки.
– Отец-то твой, Ванька, шпанистый был, а ты прям робкого десятка. Пришел за ягодой, так рви. Ее на всех хватает. Да у нас в Шковерке робких-то не бывает. Мне еще матушка рассказывала, что мы народ не простой – черемисами мы веками были и до сих пор ими живем.
– Какими черемисами? – удивился парень.
– Ну, мордва мы все тут. Если не все, то большинство таких. Матушка меня по-мордовски говорить учила, многое я забыла, а вот два слова до смерти помнить буду. Одно шушкы, а другое вер. Ну-ка, соедини их воедино. Не получается? Да ты не так произносишь. Давай за мной.
И как только Шурка повторил два мордовских слова да соединил их вместе, удивился.
– Так же наше село называется – Шковерка
Рассмеялась старушка:
– Первое-то слово обозначает соловьи, а второе – край. Вот и получается, что мы с тобой в соловьином краю живем. Это ли не хорошо? Уж как есть хорошо.
Шурка Люкин еще долго стоял у Аннушкина домика. Он не казался ему теперь сиротою – даже сентябрьским днем он слышал голоса переливистых птах.
Постоял, постоял, махнул рукой и направился к дому своему.
– Ты, сынок, что же ни одной ягодки не сорвал? – летел к нему голосок Аннушки Синициной.