Вторник, 28 мая, 2024

Я пошел на войну

«Я пошел на войну, мне кричат: «Не ходи! – /Ты же болен, старик: сердце, печень, живот…» – /Хорошо воевать, когда жизнь позади, – /молодого сменю, пусть еще поживет…» – этими словами Александра Жаркова откроется творческая встреча в Шолоховском центре 30 мая 2024 года в 17.00...

Самый красивый парень

В трубку долго дышали. Потом дыхание было порушено кашлем. Затем, как очистившийся от всего, что могло мешать ему обрести логику предназначения, раздался голос: «Женя, ты?» – «Я», – ответилось на той же задышливости...

Волчанский «армрестлинг»

Наше наступление продолжается. Ежедневно ребята стараются сообщать свежие новости по Волчанскому направлению. Но новости странноваты: из недомолвок видно, что идёт «армрестлинг» – то мы наваливаемся, то к противнику подтягиваются всё новые резервы...

Незаметные подвиги маленьких людей

Пару дней назад заехали в Горловку под самый обстрел. 13 раненых мирных. Картина возле больницы - привозят мужа, а рядом жена, привезла его оторванную ногу. Стараемся в канале такого не показывать...

Умеешь писать? Пиши о главном!

Тезисы пережитого

А что главное? Всё то же: Господь, родина, семья, дружба. И любовь. К земле, ко всему, что на ней создал Господь. И, особенно, к человеку, созданному «по образу и подобию». И никакой тут теории эволюции. Никаких теорий о живых клетках, о взрыве во Вселенной, никаких инфузорий-туфелек. Каждый мужчина Адам, каждая женщина Ева. Разделение людей одно: кто за Христа, кто против. Кто против, тот с радостью принял теорию происхождения человека от обезъян, которые спрыгнули с деревьев, встали на задние ноги, стали ходить, мычать, говорить. Человеком стали. Колесо изобрели. До письменности дошли, до всяких наук. Дошли и до искусств. Ежели мы такие умные, рассуждали они, надо идти дальше, от человека к сверхчеловеку. «Но кто-то пойдёт, а кого-то не пустим», – заявляли они, человеко-обезъяны, безбожники. Разделение вело к ссорам, ссоры к войнам. Наука и техника улучшали, в основном, одно – орудия уничтожения. И ещё росло у безбожников, которые населили Европу и Америку, самомнение, что если они всех лучше, то мы – русские христиане – для них быдло, серая скотинка, тёмный народ, а в наше время вообще ватники, москали. Конечно, оказывается, это не русские создали самое большое государство, самую великую культуру. Которую нельзя иначе сотворить, если не просвещён светом Христовым. Но всё как-то стесняемся заявить об этом в полный голос. Потому что совестливые. Совесть – голос Божий в человеке – звучит в нас. А у наших теперешних врагов он отсутствует. Они сами лишили себя Христа. И стали слугами антихриста.

Тогда как людям, принявшим Христа, даётся от Господа всё в полной мере. Во всём: в точных науках, технике, в трудах на земле, искусствах, музыке, литературе, танцах, живописи, пении…

Самые счастливые люди – православные христиане. Они со Христом. Ты можешь быть кем угодно: мусульманином, индуистом, буддистом, протестантом, кем угодно, но судить будет Христос. Конфуций, Будда, Магомет, конечно, совершенно незаурядные личности: создали учения, увлекли целые народы, но они люди, они смертны, а у нас живой Бог приходил на землю, взошёл за нас на Крест, упразднил смерть, вознёсся к Отцу. И опять придёт «судити живых и мертвых, Его же Царствию не будет конца».

Вот об этом и надо писать и не стесняться утверждать главный Божий дар – Православие.

Государство, культура, Отечество.

Тезисы к выступлению на конференции Культурного фронта

Идеально, когда эти понятия совпадают, но на деле мы видим постоянные разномыслия представителей этих понятий. Деятели культуры за долгие годы власти либералов договорились до того, что государство не имеет права вмешиваться в дела «творцов», коими они себя считают. Но при этом оплачивать их расходы. А расходы их шли (да и доселе во многом идут) на оплату развращения молодёжи, на постоянном отрицании традиционной многовековой культуры, замены её суррогатом западных «ценностей».

Нет, культура дело первостепенное.

Но какая культура?

Та, которая помогает государству крепко стоять на ногах, становиться Родиной, Отечеством, Державой. Это понимание вырабатываются и входит в генный состав обществапри условии, что только национальная культура воспитывает любовь к Отечеству, патриотизм и жертвенность. Повторим, культура обязательно национальная, выверенная историей России.

Почему русская литература ведущая в мире? Потому что она православна и народна. Идёт от Сотворения мира. Что его сотворило? Слово. Словом всё держится. А у нас оно пока в загоне. Даже сочинения по литературе сослали в декабрь, а не в радостное Первое июня, когда в школах всей страны выпускники писали сочинения. А темы были, и должны быть, патриотичными, говорящими о любви к России, о защитниках её.

Именно литература – основа культуры. И ещё музыка. Которая опять же идёт от истоков народных мелодий, песнопений, гимнов. Если в государстве звучащая музыка наполовину иностранная, государство обречено. Оно слабеет, моральные устои рушатся, у молодёжи появляются чужеродные ориентиры жизненного поведения.

Почему теперь вся Европа ополчилась на Россию? Ведь мы её спасли от фашизма. Да потому, что она стала обезбоженной, давно потеряла Христа, и теперь злобствует, интуитивно понимая, что утратила самое главное. А мы Христа, Его присутствие на земле, сохранили.

Остро необходимо крепить связи школы, вузов, библиотек, домов культуры, театров, кино и телестудий с церковью (там, где мусульманство, буддизм, со священниками этих конфессий). Это поможет сохранить незыблемость устоев крепости семьи, уважение к истории, к заслугам предыдущих поколений. К понимаю того, что и мы пришли в этот мир не навсегда, на короткое время. Но не случайно, что именно в это время. И каким оно останется в истории, зависит сейчас только от нас.

И паки и паки, и всегда, а сегодня тем более, в день Всех святых в земле Русской просиявших, скажем главное наше молитвенное песнопение: «Русь, святая Русь, храни Веру Православную: в ней же тебе утверждение».

Потому мы и живы и непобедимы, что держимся кровью и страданиями святых. И как можно не страшиться того, что возмездие за предательство соборной России неотвратимо. Просиявшие в нашей земле святые всех ближе к Богу, они стоят у престола Его. И нас, каждого, видят. И то, что делаем, видят.

СОН ВО СНЕ

Басня Крылова «Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно» сегодня приснилась. То есть сон по мотивам этой басни. И не отходит. Сон такой интересный. Верить снам не надо, конечно. Но никого не убеждаю, все сами умные: верьте не верьте. Но вот привязался ко мне этот сон. Помню его в подробностях. Уснул я не во-время, не вечером, а среди бела дня.

Будто я, весь такой умный, выступаю. Это, конечно, обличение меня в себялюбии. Но расскажу, как видел. То ли трибуна, то ли Круглый стол, то ли коммунальная кухня, не помню. Но говорю не в пустоту, а для кого-то, кто-то внимает.

Итак, цитирую «из себя» из своего сна:

Друзья мои, тема лекции – свалки. Тих-хо, что за шум, а драки нет. Это не свалки в обычном понимании, не мусор, которого набралось по двести пять тонн на каждого жителя эрэф и не о территории, которые занимают свалки в России. А они занимают территорию, равную территории Швейцарии или Нидерландов. Вот и Европа пригодилась для сравнения. Нет, друзья мои, всё сложнее, садитесь поудобнее.

Огромной свалке уподобим историю, в которую каждая эпоха высыпает всё новый мусор событий, свершений, фактов, открытий, биографий, накопившихся за её время. Потом новая эпоха, Свалка истории растёт и ширится. В ней неустанно роются, что-то раскапывают, или, в скобках (так и сказал во сне) что-то закапывают исследователи жизни человечества. Историки. В основном это выполнение заказов: что им прикажут, то и раскопают, что прикажут закопать, закопают. Параллельно идут раскопки и закопки других историков-археологов. Это те, кому никто не приказывает, сами себя поставили на службу. Интересно, друзья мои, что и те и другие, перелопачивая историю, недовольны ею, порицают её. Как не порицать: ведёт в тупики! Выруливаем из тупиков – опять тупик! А куча истории растёт! Уже и к 19-му веку была неохватна. Силёнки малы у копателей. Но их много и становится всё больше. И сами они рушатся себе под ноги в эти территории свалок. Но стройными рядами встают на смену новые копатели.

Всматриваясь в ушедшую натуру череды эпох, невольно, друзья мои, невольно приходишь к нелицеприятному выводу для рода человеческого: недюжинные умы каждой эпохи делали однозначный вывод: каждая эпоха служила кому или чему угодно, но не людям. Зададимся вопросом: почему? Слушали кого угодно: ненормальных, сдвинутых, выскочек. А кто слушал? Те, кто хотели выскочить во властители умов. Каких умов? Умов нет, одни претензии. Нормальные люди, которые хотели просто жить, всем мешали. Как это так: оказывается кто-то доволен жизнью? Такие люди всем мешали. А кто эти люди? Позднее мы объясним их происхождение.

Итак, история движется, гора отбросов от неё растёт. Это, в основном, плоды недовольства жизнью, вызывающие бунты, митинги, перевороты, революции. Всё валится в одну кучу. Мы вправе назвать продукты цивилизации кучей, в которой сгнивают труды и дни поколений. Хорошо, если это удобрения, на которых вырастают очередные поколения. А если эти удобрения ядовиты? Какие на них вырастут поколения?

А они даже точно ядовиты. Какие попытки улучшения жизни в истории вели в её улучшению? Никакие. Всё становилось только хуже.

Время от времени, в процессе истории возникает, аллегоричесеки говоря, петух, разрывающий кучу, наработанную цивилизацией, и находящий… вспомните, что нашёл крыловский петух? Да! Жемчужное зерно! Оно ему пригодилось? Нет. Может, курочке какой подарил? А она говорит: «Зачем? Стекляшки несъедобны. Ещё и блестит так нагло». То есть все находки всех петухов бесполезны.

Простите за лирическое отступление. В литературе нельзя без этого. Голос из зала: «Давайте без околичностей».

Да, конечно, – соглашаюсь я во сне. И выруливаю на основную мысль. – Рылся в этой куче бульдог по имени Маркс. О нём ещё раньше сообщал его предтеча по имени Призрак коммунизма, который ходил по Европе. Замахнулся Маркс на Капитал и свергнул его. На бумаге. Смешно, но поверили в эту глупость. Как ты его свергнешь, этот капитал, когда он есть при любой системе. То в банках, то в кубышках, то в движимой недвижимости, как? Смешно, товарищи! А всё-таки поверили! И наши кропоткины, и ихние лассали и даже ренегат Каутский. Но не все! Далеко не все. Навсегда опередивший Маркса Киевский князь Владимир отыскал для России не жемчуг, а драгоценный бисер. И никакой капитал в этой находке не участвовал.

Друзья мои, – сказал я вновь во сне задушевно, – возникшее явление росло и ширилось. Его в женевской библиотеке переписал как рецепт для убивания матушки России вождь мирового пролетариата. Хотя пролетариат его об этом не просил. Пошли в общество идейки, создавались ячейки, кружки, учения – глупцам развлечения, листовки, маёвки, а там забастовки, а там за винтовки. Да шире, да дале, Россию продали.

Простите, – спросили меня во сне, – а какое движение росло и ширилось?

Как какое? Движение отхода от Бога.

Из зала: Но ведь и бисер, как и жемчуг – это камни!

Да, друзья мои, жемчуг – камень, но бисер – это символ. Владимир, князь стольно-киевский искал учение для спасения души, и обрёл его, этот безценный бисер, в Царском Граде. И оттряс с души и очей слепоту душевную, вкупе же и телесную. А вслед за ним и вся Русь. Князь Владимир – зерно, которое вошло в русскую жизнь и одухотворило её .

Посеял это зерно в землю России Сеятель чистоты Иисус Христос. Идите в чистоту! Сеял спасение – спасайтесь! Церкви православные – это и есть тот самый бисер, рассыпанный по миру. И тот, кто понимает это – самый счастливый, ибо доволен жизнью, данной ему. А если люди довольны жизнью, подаренной им, то какие тут могут быть революции?

И тут я просыпаюсь. Вечер. Жена смотрит телевизор, щёлкает по десяткам каналов. Я вспоминаю сон, Крылова и смотрю на то, как навозная куча истории непрерывно пополняется словесными испражнениями политиков, цинизмом властей, зубоскальством пошляков эстрады. Недовольство растёт. А, значит, обязательно объявится петух, разрывающий кучу прожитого и ничему не научившего бегущего времени, и покажется ему, что найдёт в ней жемчужное зерно. Да хоть бы и десять, хоть сотню, хоть тонну. На что они? Это всё фальшивки, стекляшки, курица, и та поняла.. Но ведь петух будет уверять, что тут спасение. И ведь найдутся дураки, которые поверят побегут за ним. И зря потратят годы жизни. А ведь могли бы жить, любить жену, детей, внуков, могилы предков.

Несчастные недовольные люди! Успокойтесь. Кто вам не даёт спасаться и жить в радости? Сами не хотите. О чём угодно думаете, чем о душе.

Только помнил, что кто-то недовольный встал и ушёл, а кто-то подал реплику: «Да это всё разлюли-малина, а когда кофе-брейк?» – «А когда фейки, тогда и брейки», – отвечали ему. Смех в зале.

Да что это такое? Это же опять сон во сне. Да, да, вот опять я на трибуне:

Нормальна ли жизнь, в которой мы живём? Нет? Значит, её создавали ненормальные. Так, хватит на сегодня! Записываем выводы, встаём и идём на пашню встречать зорьку ясную. Выводы: Хочешь насмешить Бога, строй планы. Далее: Ни конный, ни пеший, ни зверь, ни птица Суда Божия не минуют.

Из зала: «Да они миллиарды бросают на создание себе безсмертия. Вы это знаете?». Я: «Спасибо, узнал. А как же пример Вечного жида, который третье тысячелетие ищет смерти? Он чего-то не очень рад, что никак не умрёт. Есть ещё вопросы? Нет?

Встали и пошли! Все в намордниках? Все? Правильно. Это сделано специально, чтоб друг друга не кусать».

И опять просыпаюсь. Да что это такое? Иду к окну, прислоняюсь к стеклу: холодное. Нет, теперь уже точно не сплю. Иду к столу, смотрю на бумаги. Да сон записан. Но будет ли прочитан, но будет ли понят?

НОЛЬ ЧАСОВ

Ах ты, время, время, время,

Как ты прокатилося?

Ни одной минуточки

Назад не воротилося.

(Вятская частушка).

ЭТО НИКАКАЯ НЕ МИСТИКА

Ну, как начать? Да просто скажу: я прожил мгновение вечности. Я бы не швырялся такими большими словами, если бы не испытал это состояние. Кто не верит, может и не читать.

Это было в полночь.

При обозначении двенадцати часов в полночь (и в полдень) стрелки часов поднимаются кверху, совмещаются и короткое время напоминают перо, которым многие века писали на Святой Руси. А вдобавок очень значительно и то, что полуночное время называется ноль часов. Ноль часов. Каково? А вдруг бы оно взяло да и замерло на нуле, а? Милые, ещё и то надо добавить, что температура за окном была ноль градусов. То есть, если она была после тепла, то начинало бы замерзать, а если после холода, то начинало бы таять. Ноль часов, ноль градусов – мистика. Да что я о мистике, просто совпадение. Но нет же ничего случайного. Сам же в давние времена писал о детермизации казуальности, то есть о причинности случайности. Ничего случайного не бывает, говорили умные люди. А я их слушался. На это ума хватало.

Случай вышел необычный. Как описать? Мне поможет школьный мой учитель физики. Он рассказал о скорости сновидений. О том, как один человек, сидя за столом, задремал, склонил голову, и в его сознании пронеслась вся его жизнь. Заканчивающаяся тем, что его приговорили к смертной казни, возвели на эшафот, и палач уже взметнул топор Тут человек этот проснулся. Оказывается от того, что сосед положил ему на затылок ребро ладони.

В своей жизни о таких снах я слышал. И сам много снов видел. И даже их записывал. Исписал ими толстую тетрадь. Которая, к счастью, сгорела в пожаре квартиры. Почему, к счастью? Да кто я такой, чтобы видеть вещие сны. Снам нельзя верить, говорят святые отцы, всякие сонники Мартына Задеки только то и делают, что плодят веру в суеверия, оттягивают от молитвы. По Бехтереву сны – это нереальные отображения реального мира.

А у Достоевского даже и не сон, а видение, которое пронеслось в его голове в минуты ожидания смерти, когда перед расстрелом на него и на его товарищей-петрашевцев надели мешки и был зачитан приговор.

Вот такое предисловие к моему полуночному случаю. Обычно в полночь я стараюсь слушать по православному радио «Радонеж» Евангельские Чтения, которые начинаются именно в ноль часов.

И вот, уже и вечернее правило прочёл, уже и в постели лежу, уже до полуночи осталось чуть-чуть. А до этого был тяжёлый день: ездил за город, автобусы опаздывают, на дорогах пробки, столпотворение людей в метро, толкотня в центре Москвы.

На стене передо мной круглый крупный циферблат очень точных часов. И совсем-совсем скоро по радио пойдут привычные позывные, звучащие в начале Евангельского часа. И я ещё подумал, что не надо пока читать последние слова вечерней молитвы «В руце Твои, Господи Боже мой, предаю дух мой. Ты же меня благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми», что прочту их уже прямо перед сном. Но, видимо, усталость прожитого дня сморила меня и я заснул в самом прямом смысле.

Река течёт вниз

Все мои предыдущие сны были иногда очень интересными. Я даже шутил, что иду в постель, как в театр. Они были разные, но одно в них было общее: движение. В них я постоянно куда-то ехал, шёл, летел, плыл, постоянно окружали меня люди, живые и уже ушедшие. Толпы людей, крики, нашёптывания кого-то на ухо, всего было невпроворот. Местами действия были: река, село детства, дороги, лифты, поезда, города, заграница, деревни, казармы, общежития… Просыпаясь, я старался сразу забыть сон, и это получалось. Вспомним Псалтирь: «яко соние возстающего», то есть быстро исчезающее из головы просыпающегося.

А вот именно это видение не исчезло. Я сейчас не смогу его подробно описать: это невозможно. Почему? Потому что оно было всеохватным: я видел события протекшей жизни ясно-преясно, отчётливо слышал разговоры с людьми и в детстве, и в школе, и в армии, и в институте, и в поездках. Да не просто видел, а присутствовал при всех событиях. Вот, при свете керосиновой лампы принимают в пионеры, а галстука мне нехватает. Тогда его снимают с отличницы Риты, и на краткое время повязывают мне. Дальше крутится идущая вперёд жизнь, вплоть до присутствия на выступлениях писателей в большом зале Дома литераторов. Слышу, о чём говорят, и сам выступаю, с кем-то не соглашаясь. Иду со старшим братом, а он вдруг сворачивает и пропадает из виду. Зову его. Не откликается .

Увидел протоиерея Димитрия Смирнова, который, говоря проповедь, спросил прихожан церкви Благовещения в Петровском парке: «По реке жизни плывёте?» – Да. – «А куда река течёт, знаете? Она не вверх течёт, а вниз, понимаете? Доходит? Куда течёт? В забвение, в болото, в преисподнюю. Вот вы и течёте по течению. Со всеми, с толпой. Устраивает это вас? Погибнуть хотите? Поворачивайте против течения. Вспомните, как Иордан повернулся вспять, когда вошёл в него Спаситель». И проповедь эта была мною слышана во всей её протяженности. Она же, несомненно, не менее пяти-десяти минут занимает. И всю её слышал, ей внимал.

То есть моё сонное зрелище было изумительным, вместило, показало, прокрутило столько времени жизненного, прожитого мною, и не скорострельно показало, в подробностях. А моё, вроде нормальное владение памятью уже ничего почти не помнило и многое упустило. Да и что у меня сейчас за память. Только и осталось той памяти, когда и какие лекарства принимать. Да и то.

А по сути, с точки зрения вечности, моя жизнь, она и есть мгновение. Это только Господь вечен и безконечен, у него нет времени, а у нас оно есть. До грехопадения его не было и у людей, а с грехопадения – всё, отмерено каждому. А у Господа всё враз: любое наше прожитое и наше предстоящее. Как это так? А так, не дано нам это знать, значит, не надо. О, людская самонадеянность, что нашему уму всё подвластно. Чего ж он такой непрерывно глупый? Дерзать создать безсмертие, это как? Только Господь даёт и отнимает душу. А её в какой пробирке, в каком коллайдере выращивают?

Сказано: в Господе постижимо только то, что Он непостижим. И хватит с нас. Утешимся: на будущее своё мы можем повлиять, а прошлое уже не переделать, оно было только таким. За него надо будет расплачиваться. Вот к расплате и готовься. На что потратили великий дар жизни?

Какое твоё будущее? Это и Господь не подскажет. Почему? Потому, что Он дал нам свободу воли, свободу самим принимать решения, как самому поступать в том или ином случае. И только надо успеть извиниться за свои проступки, вот и всё о прошлом. А в будущем? О, в будущем многое зависит от нас, самих. Покаяние никто не отменял.

Память – это то, что мы есть

Сейчас, когда яркость сна тускнеет, но пока не совсем ослабела, я пытаюсь анализировать своё видение. Осознаю, что видел (хотел даже сказать: лицезрел) в этом сне именно те встречи и случаи, в которых был виновен: огорчал людей, совершал непотребные поступки. Или просто был зрителем страданий. Кто-то же мне напомнил, как в армейском госпитале сидел я в процедурном кабинете, а из-за ширмы вырвался вдруг с диким криком солдат, которому поставили на спину банки, и о котором забыли. Страшные коричневые волдыри под стеклом. Он подскочил к оштукатуренной стене и стал яростно тереться об неё. Банки лопались, сыпалось стекло, лилась кровь. Или, видение переключалось: корова провалилась в заброшенный колодец и люди сбежались её вытаскивать. Как она кричала! Я всю жизнь боюсь спускаться в шахты, может быть от этого. Или от того, что мы рыли проходы в огромных сугробах, прямо катакомбы, я полз по ним, а была уже ранняя весна, снег оседал, и просел передо мной. Я еле развернулся и пополз обратно. Но и там уже не было выхода.

Виделась и караульное помещение, в которое пришла смена и садилась пить чай. А Рудька Фоминых держал в руках карабин и философствовал: «Ну как это, не пойму, можно убить человека, как?» – Чего как? Наставь на цель, да нажми курок, – советует Серёга Кощеев. Рудька наставляет карабин на меня и я … по неведомому совершенно наитию поддаю рукой под ствол карабина. Выстрел. Все ошарашенно глядят на дырку в потолке, потом на Рудьку, который падает на пол с табуретки. Летит туда же карабин. Который Рудька вопреки Уставу караульной службы не разрядил после смены.

Нет, это был не сон, но что? Это же, с выстрелом карабина, было и в жизни. И другие десятки и сотни таких пограничных случаев возникали со всею ясностью во всех подробностях. Вот я тону, плавать не умел ещё, шёл по пояс в воде, вдруг оступился в промоину и стал тонуть. И почему-то боялся закричать, позвать на помощь.

И ещё, и ещё шли виды-сообщения из моего прошлого, из тех дней и ночей, когда кого-то огорчал, обижал, оговаривал, когда подличал, завидовал, жадничал, воровал и яблоки и чужие мысли, врал девушкам, обижал жену, тщеславился, гордился…

О-о, какие там подсмотрушки-подслушки энкавэдэшные-кагэбэшные-фээсбэжные-цэрэущные слежки за нами, какие? Смешно! Ничего они о нас не знают и не узнают и бояться их нечего, и жучков их ни в квартире ни на работе не искать: всё нами прожитое, сказанное записано и сохраняется, и в каждую секунду нашей жизни наша наматывается на катушки памяти. Даже бесам, дьяволу самому не дано знать наши мысли, только Богу. Чего бояться? Господь уравнивает нас с ангелами, вот как.

Наше дело – благодарить за данную жизнь, за возможность видеть рассветы и закаты, весеннее цветение и осенние пожары горящей листвы, сияние зимних снегов, этого мало? Мало? Тогда мы не достойны жизни.

Боже мой, сколько же нам дано. Во сне ли, или сейчас, наяву кошка прыгнула за голубем, который сел на перила балкона. Ударилась о стекло, отскочила, зацепила горшок с цветком. Цветок в ужасе полетел с подоконника на пол, треснул, со стоном надломился, посыпалась тёмная земля. «Вот спасибо, красавица, – сказал я четвероногой бандитке. – Беги теперь за веником и совком! Не побежишь ведь. А горшок свалила». – «На себя посмотри, – отвечала она. – Мыши одной не поймал, а туда же. Совок тебе! На листок со своими писульками землю загреби».

Ну не крыша же у меня поехала, я же ясно слышал её ответ. То есть ещё и это открылось – понимание языка растений и животных. Животные же понимают нас. В бухгалтерии издательства жил рыжий кот, названный Чубайсом. Его научили говорить слово «ваучер». И он говорил. Без особой радости, но надо же заработать пропитание.

Несомненно, что знание о всех нас, знание о каждом и о каждой минуте его жизни – это подготовка к Страшному суду. Именно так. Но если бы только это. Ведь ещё записывается вся наша жизнь в памяти врага нашего спасения. А он и его прислужники по-своему запоминают, выбирают только плохое, стыдное, ещё и присочиняют. Покажут на Суде кадры о нас, которые достойны преисподней.

Разве не страшно? Хватит там отснятого о нас на все двадцать мытарств, которые каждый будет проходить.

Это же со мной было

И как понять, как кто-то следит за нами, да так следит, что всё-всё о нас знает и всё-всё копит? Вот наугад: в подробностях вспоминается, как мы с писателем Владимиром Чивилихиным говорим о древне-русском племени вятичей, говорим, сидя в последних рядах на партсобрании в Малом зале Дома писателей. Всё освещено памятью: портьера, ряды кресел, выступающие, президиум. И разговор, как мы собираемся пойти на раскопы поселений вятичей. Как раз там, где Поклонная гора. Тут же подробная история возрождения Триумфальной арки, труды Владимира Солоухина. А вот и он, опоздал на собрание, отказывается выступать, а вот и его село Олепино, разговоры с ним, поездки, вот его отпевание в храме Христа Спасителя, вот и его могила.

Или юность, едем на санях в дальние деревни с концертом. Знаем, нас ждут, нам рады. Или воскресники, или субботники. Вдруг баня на берегу озера и прыжки в вырубленную для этого прорубь. И ощущение ожога и радость обновления. Тут же выстраиваются в ряд и проходят чередой бани Вятки, Урала, Сибири, Монголии. Отдельно Крещенские купели. Далеко за минус двадцать. Слёзы, замерзающие на щеках. Помогаю батюшке служить водосвятный молебен на Богоявление. Десятки раз поём: «Во Иордане крещаюся Тебе Боже, Троическое явися поклонение…». Весь околел. Трясусь от страха при одной мысли, что надо погружаться в Иордань, которая уже начинает подёргиваться тонким ледком, надеюсь, что батюшка не благословит. Как же не благословит, вот уже крестит, чувствительно пристукивает крестом по голове: «Благословляю. Непременно!» И раздеваюсь, еле расстёгивая окоченевшими пальцами оледеневшие пуговицы, иду к проруби, умираю от страха, крещусь и погружаюсь троекратно. Выхожу, будто не в мороз, а в жару. Счастье воскрешения к жизни.

А Святоземельские купели: Силоамская, Вифезда, весь Иордан, море с тремя названиями: Тивериадское, Генисаретское, Галилейское, источник в Иерихоне, гора царя Ирода, заросли терновника, из которого сделали терновый венец измученному Иисусу Христу.

Служба Лазаревой субботы, Вход Господень в Иерусалим, пальмовые ветви, люди, люди, давка, торопливость, радость. Это же я иду вместе со всеми, теми, кто видел Христа. И я вижу, и мне это дано. А скоро страшная Страстная Пятница, день Распятия. Солнце померкло, церковная завеса разодралась надвое, камни расселись, земля подвигнулась. Сошествие во ад, выведение на свет Божий праведников, страшная суббота. Богооставленность. «Да умолчит ныне всякая плоть».

Любое событие в обычной жизни занимает время и часто немалое. Это же сколько времени в жизни занимают разнообразные такие события. Да, не час, не два. В подробностях видится несение гроба от автобуса к вырытой могиле, речи над гробом, стук молотка, красная глиняная или песчаная золотистая земля горстями из рук провожающих. Могильщики работают, устанавливают венки, укладывают цветы. Стихи друга:» Разве будет земля эта пухом? Если мёрзлая, друг мой, прости, упадает и тяжко и глухо, из моей упадает горсти?».

Убедился в видении, что даже и то обо мне записано в этих видениях кем-то (кем?), о чём я думал, подходя ко Кресту. Стоя в очереди на исповедь. Как чётко видел, как мы с Солоухиным были на похоронах Фёдора Абрамова в его Архангелогородчине. А вот и тело Солоухина вносят в нижний й храм Храма Христа Спасителя. А вскоре там же прощаемся с Валентином Распутиным. Вот и Георгия Васильевича Свиридова на Новодевичье провожаем, вот в Кафедральном вологодском храме у гроба Василия Белова стоим. И как гремят колокола храма Большого Вознесения, в котором венчался Пушкин и его Наталия, на отпевании Юрия Кузнецова.

Может, от того и живу, чтобы о них рассказать. Какие милостив ко мне Господь, что я был дружен с такими людьми!

Золотой век русской литературы

Во сне как откровение: какой там серебряный век без устали славят! Век разврата и ожидания свержения царя. Только то в поэзии и осталось, что Блок да Есенин, да Гумилёв, да Северянин. Золотой век русской письменности был в 60-е – 70-е годы 20-го столетия. Какие были тиражи! Какой интерес к литературе, какое обилие толстых журналов. Как стыдно было не прочесть новинку. Правда, и тогда летали ведьмы Маргариты над умами, но прорезался и установился в понимании литературы основной стержень русской словесности: воспевание человека на земле, кормильца, поильца и защитника Отечества. Вот чего испугались русскоязычные авторы. Чего? Того, что без них обойдётся русское слово. А оно служит любящим Россию.

Вот золотой век. Вот я был редактор журнала, тираж 800 тысяч, и вот журнал теперь полторы тысячи. Падение по вертикали, одичание русского ума. Нет, он не пропал, он

сохранился русский ум, но не видно его действия. То ли отдыхает, то ли на покой просится. Уже столько наворочал для планеты, а понимания этого нет. Понимания чего? Да того, что и наука и культура движется русским умом и сердцем. Ум ещё они могут понять, но до сердца им не добраться.

«День слепого Валентина»

Это промелькнуло и в видении, но явилось оно из жизни. Это афиши-рекламы празднования Дня влюблённых, вот эта глупость всякая для желающих романтики.. По-настоящему надо было не День слепого, а день святого Валентина. Но, по правде, какой он святой. Это, кто не знает, просвещу, священник, который обвенчал парочку сбежавших от родителей влюблённых, которые не послушались пап-мам, нашли священника, который одобрил их непослушание родителям. И вот – итог: он святой. Он же любовь защитил.

Вот – таковы католические святые. А ещё у них святой провозглашена девушка за письма Спасителю. Ну, дама! Эти письма могла бы послать девица распалённая сладострастием к мужчине.

Бог им судия.

Жизнь прокручивается

Во сне как будто без передышки открывались двери в события, окна в происшествия. Вспыхнули стихи, посланные девушкой мне в армию: «Сегодня май, почти как наш совсем: светлеет небо в не просохшей раме. И на реки печальной полосе, как будто веет Балтики ветрами. Мне май суровый душу распахнул, я так хочу поговорить с тобою: я помню нашу первую весну, и первой встречи платье голубое…». И до конца вспомнилось. А я же лет шестьдесят его не вспоминал, забывал. Значит, его кто-то для меня или ещё для чего-

то хранил.

Потом шла Москва. Огромное ликование в наших сердцах и в остриженных головах. Крики восторга в товарных вагонах-«телятниках», в которых нас везли, когда мы узнали, что будем служить в Москве. Первые увольнения, в которых жадно поглощал Москву. И вскоре знал её лучше москвичей. У них видимо, срабатывало чувство: да никуда не денется эта Третьяковка, театры эти, музеев полнО всяких, успеем. А мне, начитанному парнишке из Вятских лесов, всё было так интересно, что жалел тратить время на пустяки. Какая там развлекуха! Слава Богу, телевизор я впервые увидел в 20 лет в армии, в казарме, да и то разрешали смотреть только новости. Но музеи, в которые, в любые, пускали солдат бесплатно, но библиотеки, в которые, поступив в институт, я был записан сразу в три, были желанны, доступны, приходи и садись за стол. И приходил и садился. О, Историческая в Старосадском переулке Китай-города. «Истерично люблю историчку, и любовь моя исторична» (для стенгазеты библиотеки). Телевидение, редакция литературно-драматических программ. Многие десятки сценариев, для документальных и художественных передач. Зарабатывал на кооператив, но ведь и познавал же. Три года сидения в библиотеках, это же что-то. Сценарии о древне-русской живописи («Белое, красное, золотое – цвета русские»), о Федотове, Гогене, Ван Гоге, Родене, Пластове, Баженове… Радиопередачи о приезде Матисса в Москву в 1911-м году, его потрясение при виде русской иконы, его слова: «Зачем русские художники едут учиться в Италию? Это итальянцы и французы должны ездить учиться в Россию».

И непрестанное листание газет прошлых веков в ожидании принесения заказанных книг; буфет внизу около гардероба, что ещё нужно для счастья. И, из экономии, пешком до Курского, оттуда в богоспасаемое Люблино. Потом Печатники, привычка ходить к Москве-реке зимой и летом. Вначале один, потом с детьми и их друзьями.

И неутомимое хождение по улицам и переулкам тогда ещё (60-го и далее годов века уже прошлого) по сохранившимся осколкам столицы недавней России. Всё озарялось волшебным фонарём из детства. И доселе страдание за разрушение истории Отечества. Потом было и Байкальское движение и борьба с поворотом русских рек на юг, много всего было. Слава Богу, не забыто. Не мною, кем-то. «Тут Троцкий жил, тут Берию расстреляли, тут Фурцева застрелилась» – не этими знаниями жили, но и они добавляли своей краски в пестроту московской мозаики.

Наша жизнь словно вскрик…”

словно птицы полёт, и быстрее стрелы улетает вперёд. И не думает ни о чём человек, что он скоро умрёт и что мал его век». Это от дедушки слышал. Так и вышло. Вчера был ребёнком, сегодня в девятое десятилетие заехал. Мне друг на мои пятьдесят пять написал: «Мой друг, напрасны отговорки, не лгут листки календаря: ты заработал две пятёрки уже в начале сентября. Мы испытали всё на свете, нам на судьбу нельзя пенять. Но как бы нам пятёрки эти на пару троек обменять». А сегодня пятьдесят пять дочери. Уж не говорю, сколько внукам. Только всех вспоминаю малышами, совершенно трогательными, умненькими и разумненькими. Внуку пытался объяснить, что такое Бог. «Его никто никогда не видел, Он Всемогущий, Всеведущий, то есть всё обо всех знает, он везде». – «Да, – радостно и очень точно заметил внук, – Он везде, Он как воздух. Мы воздух не видим, а он есть». А у внучки запомнил её наблюдение: «Когда девочки идут гулять, то они просто идут гулять, а мальчики идут, у них есть цель».– «Ещё бы, – добавил я, – девочки любопытны, а мальчики любознательны».

Всё-таки понять, что со мною было ближе к полуночи, мне не дано. Ангел мой хранитель, от Бога приставленный, решил меня немного просветить, чтобы я особо не заносился, думая, что «райские двери нам отверзающие» обязательно их распахнут. Вот и показал, сколько всего плохого сотворил в жизни, какими грехами утяжелил душу, как с ними взлететь в селения праведные. Туда же ничего нечистого не войдёт. Да одной ссоры с женой хватит, чтобы двери захлопнулись.

А враньё девушкам, а размолвки с друзьями, что говорить. Дьяволу чувства дружбы и любви особо ненавистны. До чего дошло: готовится к публикации мой рассказ, в нём фраза: «Есть великая тайна в любви между мужчиной и женщиной, но не менее великая тайна в мужской дружбе». Редактор просит снять эту фразу: как бы кто бы, чего бы не подумал. Вот до чего доходит испорченность нравов.

И заграница и детство – всё враз.

Заграничные кадры в полуночном сновидении были как-то ярко калейдоскопичны. Будто поворачивалась по часовой стрелке труба, в которую смотрел и появлялись в ней то Финляндия, то Япония, то Ближний Восток, то Италия с её Венецией, Сицилией, напротив которой оживала в подробностях поездка в Тунис, наши корабли, храм в Бизерте, Карфаген и возглас в Римском сенате Сенатора Катона: Карфаген должен быть разрушен! Да, Бизерта, Храм на пожертвования русских моряков, лишенных навсегда родины, Церковная завеса – андреевский флаг с корабля. Оркестр на палубе. Девочка двенадцати лет, которую приглашает на танец адмирал барон Врангель. И пронзительное ощущение вины перед ними, нами преданными.

Много было видений церковных, особенно деточки, идущие ко Причащению. Впереди стоит мужчина с девочкой на руках. Она очень серьёзно и пристально на меня смотрит. В жизни я сказал ей (мысленно!): Встретимся ещё, узнаешь ли тогда седого дедушку? А тут говорит: «Дедушка, а я уже бабушка».

И детство моё Вятское как на картинках Васнецова неслось в радостных сценах, озвученных разговорами на Вятском диалекте. Оказывается, тот (или те?) кто следили постоянно мою жизнь, прекрасно понимали наш говор, недоступный, например, москвичам. То, что они понимали выражения: Конь не валялся, Не пришей кобыле хвост, неудивительно, это было повсеместным, сейчас забывается. Но собственно вятские слова и обороты сложны и для вятских, особенно усечение гласных. Говорят бабы: «А где это Максимовна-то? – Дак она же балет.– Балет? Какой ей балет, помирать пора. Какие ей балеты? – Дак не танцы, а балет! – Опять балет? – Ну, не балет, а хворат». И всё время сцены о детях, о главном в нашей жизни. Вот осуждение такого воспитания: «Она его то нашлёпает, то всю заднюшку исцелует. То натряхивает в зыбке, то взбубетенивает. Он и растёт вяньгушей». То есть хныкалом,

Потом возникала тема потерь, постоянная в в нашей, особенно в моей жизни. Друг обо мне (шутка): Ты всё теряешь и теряешь, ну вот, и совесть потерял. Его мать: «Не ищите потерянное, оно само найдётся -. Говорила: окажется». Моя мама, которая одушевляла все вещи мира, окружающие её: растения, животных, даже и безгласных. «Что, ножик, нашелся, не хочешь ржаветь, стосковался по работе? А вы, ножницы, куда это вы всё время убегате?»

Потери вещей, любых вещей: пожары были троекратные (сгорели две городские квартиры и родительский дом на родине), горело барахло, одежда, картины, мебель. Да и рукописи жарко горели – всё это потери пустяковые. И обворовывали, даже и часто. Тоже пережил. Строчки крали. Ну и что. Страшнее то, что ничего не меняется. В 81-м году ещё, в повести «40-й день» писал об Останкинской башне, что она похожа на шприц, который вливает в небеса разврат, пошлость и насилие. Сорок лет прошло, ничего не меняется, только всё хуже. «Ничего не меняется!» – возопил я в пространстве видений полуночного откровения, будто в огромном ангаре, в котором эхо повторяло крики: «Ничего, ничего, ничего!» Крики безполезные.

Но или справа или слева заметили: «Может и хорошо, что ничего не меняется: жива же Россия»,

Не буду более утомлять пересказом сна. Или это не сон, что-то другое. Что же я пытаюсь осмыслить? Таинственные вспышка всеобъемлющей памяти?

Скажу, что очнулся от своего забытья, когда зазвучали позывные передачи Евангельского часа.

Открыл глаза. Передо мною были часы со стрелками, стоящими строго вертикально. Эту вертикаль насмешливо перепрыгнула секундная стрелка. И до меня тут дошло: то, что только что видел: разговоры, события, разные возрасты моей жизни в разных местах, знакомых людей, огорчения мною им принесённые, – это всё было реальное документальное кино о моей жизни. Вот с чем идти на Божий суд. И не увильнёшь. В этом же видении были высокие светлые, прямо новогодние ворота, в которые вливался ручеёк людей, прошедших досмотр, очень это было похоже, как проходят «хомуты» в аэропортах. А рядом были широкие железные, распахнутые двери, в которые вливался не ручеёк, а река людей. Конечно, что тут мудрить: чётко показана сортировка людей (или уже их после смертных душ). Я пока не прошёл ни в те, ни в другие ворота. Что называется, пока не пригласили.

Но крепко предупредили

Каково было видеть на трехмерном широкоэкранном экране надпись: «Как и чем сокращалось время жизни». И шли из прошлого поезда с продовольствием, которые съел, перерабатывая его в удобрения, двигались цистерны с питьём, выпитым, ещё и забытые, но строго учтённые, сохранённые для свидетельства, ящики с сигаретами, папиросами и махоркой (я в юности и в армии курил), катились огромные рулоны газет и журналов, зачем-то читанные, забитые мусором сплетен, ненужных никому новостей из жизни спорта, кино, театра, путались под ногами гороскопы, всё то, что было бесполезно для ума и сердца и что безвозвратно губило подаренное Господом время жизни.

Да-а. Показали мне меня.

Показали со всеми потрохами. Это не кино было, это свидетельские документальные показания. Мне было дано понять, что они всё про меня настолько знают, что даже то, о чём я думал, и не произносил вслух, было известно. Кому им? Безплотным силам небесным, ангелам-воинам Архистратига Божия Михаила.

Это с одной стороны. Рядом со мною, день и ночь, сутки за сутками снимал все мои передвижения, разговоры, записывал все мысли неусыпаемый дежурный оператор. Прикреплённый именно ко мне. А с другой стороны шла съёмка моей жизни уже операторами сатанинскими. И если какое-то воспоминание было хорошим, то справа (было ощущение, но не понимаю как, вроде как аплодисменты), то в ответ слева раздавалось шипение. И наоборот. Но это, когда говорил или действовал явно. А если когда молча думал, то слышали меня только справа. То есть слугам сатаны не дано было знать мои мысли.

Например, моё выступление на Соборе о нравственности общества, направленное резко против гомосексуалистов. «Это три процента больные, девяносто семь развратники. Три процента лечить, остальных учить. (Из зала тут же вопрос выкриком: Как?) Пороть, хладнокровно отвечаю я. Казацкой плёткой, берёзовой кашей. Не поймут, тогда и дубинками из Вятских лесов». Вспомнил под одобрение слушателей справа и опять же шипения слева.

То же было с названиями постановок райкина-богомолова, тангейзеров, когда назвал их развращающие молодёжь поделки «голубой блевотиной».

И то сказать: до чего доходило в ельцынское, губительное для государства время. Только Церковь была жива, оборона, экономика падали, расцветала диктатура воровства и проституция. В центре Москвы, рядом с Большим театром, с Кремлём, на Пушкинской площади внаглую раздавали журнал «Флирт» формата точь-в-точь как журнал «Огонёк», бывший, по замечанию Василия Белова, в советское время красным, а в ельцынское жёлтым. Его издавали проститутки, помещавшие в нём виды своих тел и позывные. Журналом насылались темнокожие. Я обязательно брал журналы у них, и на их глазах разрывал или просто швырял под колёса машин эту мерзость. Они не смели заикаться, но уже потом, завидя меня, отбегали. Но что это за борьба с пороком, детский сад. Скоро я не выдержал и сказал двум офицерам стражам порядка: «Как вы такое терпите? В столице, рядом с Кремлём?» Один ответил очень толково: «Какой Кремль, такая и торговля», другой захохотал: «У каждого свой бизнес». Журнал-то был разрешен властями, иначе как?

Улетевшая, но запечатлённая

Всё, что я помнил из видения и здесь упомянул – это была десятая, сотая часть того, что было показано мне за две, много за три минуты. Я же отлично помню, что прилёг на минутку и поглядел на часы. Секундная стрелка своенравно поднималась слева и падала вправо, минутная вздрагивала и подтягивалась к часовой. А та уже , добравшись до 12-ти, как будто замерла, ожидая минутную.

Хорошенькое вразумление я получил.

Многое о себе увиденное стыдно вспоминать. Только и думаю: неужели все всё друг о друге узнают? Вот страшно. Но даже и не только это страшно, а то, что надо будет за всё своё непотребство отвечать. Да, вывернули меня, голубчика, наизнанку. Каждого вывернут, никуда никто не спрячется.

Как, оказывается, всё у них там чётко поставлено. По полочкам, ячейкам, ящичкам, разложено, по разделам, параграфам учтено, а как только что надо, какое сведение о сказанном или проделанном, или, даже, только продуманном – пожалуйста, всё мгновенно является и – или оправдывает или обличает.

Описаниям мытарств преподобной Феодоры я всегда верил и её увещеваниям-просьбам жить благочестиво. Но это было как-то умозрительно. Будто книгу читал. А тут увидел въявь. Увидел, что я перед небесами весь как на стёклышке.

Ещё надо обязательно заметить, что в нашем дворе (это двор между Камергерским и Георгиевском переулками в начале Тверской) уже два года идёт неумолкаемое строительство престижного дома с тремя подземными гаражами. Непрерывное грохотание механизмоов, въезды и выезды огромных машин, рёв и лязганье эскаваторов нового типа. Видимо, для того их и создавали, чтобы они обслуживали потребности нового класса, как его назвать, не знаю. Говорят, что у дома этого одно машино-место будет стоить миллион или два в месяц. Мне-то что до этого. Замолчали бы скорее, да вселялись в свои апартаменты, в которых лет через десять-двадцать начнутся склоки, суды и пересуды. А пока оно вскоре закроет нам солнце, которое и так мы видим чуть-чуть.

Параллель с романом Платонова «Котлован» тут явная. Там рыли котлован под фундамент здания для светлого будущего, здесь котлован уже вырыт, идёт строительство для мрачного будущего богатеньких, наворовавших и всё ещё ворующих граждан.

Кроме постоянного шума, который сопровождал последнее время нашу жизнь и который, конечно, влиял на сны и на здоровье, постоянно с левой стороны шла тёмная полоса. За которую, как за завесу хотелось заглянуть. Я даже и сунулся было, но был спокойно, без грубостей отодвинут и мне кем-то было сказано: «Разберёмся без тебя».

И ещё вскоре, другой голос справа: «Свидетельствуй, но не обличай».

К чему это было сказано? Да ко всему. Кто я такой, чтобы обличать? Осуждать и то грешно. Да, разговор о языке был в палате Владимира Солоухина за три дня до его ухода. Мы (ещё Валентин Распутин) говорили о русском языке. Солоухина восхищало то, насколько точен и деликатен наш язык:

Живу на юге, говорю хозяйке: «Какое хорошее вино изабелла. Но вот боюсь подделки. Ведь виноград изабелла настолько хорош и особый по вкусу, что вино из него, сколько ни разбавляй, а всё будет со вкусом изабеллы. А мне бы с собой в Москву неразбавленного. Она задумалась, пригорюнилась: «Ой, Владимир Алексеевич, ведь все разбавляют. Может, только я не разбавляю» – тут она задумалась и добавила: … да и то». Вот это «да и то» оно очень русское. Врать не можем.

Скачу по тексту как заяц по свежей пороше, сбиваюсь: хочется записать невиданное для меня, возникшее в разоблачительную полночь, понимание, что всё обо мне и о моей каждой минуте прожитой жизни, обо мне запечатлено. О, как хотелось бы многое стереть из этих записей, как же! не получится. И возникшее моё понимание того, что каждому, каждому! будет дан просмотр всей его жизни о всеми её зигзагами. И не отвертишься ни от одной запятой. Страшно?

А как вы думали?

И кого это я спрашиваю, кому говорю?

Чтения о загробной жизни

Конечно, я много читал о кончине земной жизни. Ненавижу слово «смерть», у Бога его нет, Он Бог живых. Лучше всего говорить: день нашей земной кончины – это день рождения в жизнь вечную.

Читал, да. В основном, свидетельства сходятся на том, что после земного предела открывается новое состояние. Тут и воспарения над своим телом, над которым хлопочут врачи, тут и тоннели («свет в конце тоннеля»), огромные трубы, в которые летит душа человека, лишённая уже возможности общаться с покинутым миром. Потом видит родню. Папа, мама встречают, отправляют обратно: Ещё поживи. Душа возвращается, влезает обратно в тело как в скафандр. В основном свидетельства людей невоцерковлённых, толкующих происходящее с ними по своим земным понятиям.

Приходило время и православного чтения о мытарствах, которые обязана пройти каждая душа. Тут была великая надежда на милосердие Божие.

Статистика

Многое узнал. Многое со страхом: я-то ещё живой, но покойником буду, никуда не денусь. Цепляюсь за свои, надеюсь, добрые дела, а они так малы, что могут быть не зачтены во спасение, только и остаётся, что трепетать.

Открылось в моём трехминутном озарении то, что всё обо мне известно, всё учтено, зафиксировано. Сколько ел, сколько съел. Воочию эшелоны еды. Сколько за столом сидел. И показатель тысяч и тысяч часов объедания и обпивания. Сколько в туалете сидел, сколько за туалетом, – всё учтено. Всякие походы в гости, в кино, театры, бесчисленные собрания, демонстрации, митинги, споры-разговоры-раздоры, которые воспринимались в жизни необходимыми, а по итогам тяжелым словесным водопадом, оставляющим пустоту, огромный кусок времени жизни. Поездки: поезда, самолёты, корабли, автобусы, такси, легковые машины, – всё пожирало время. Только в поездах, узнал я о себе, только в поездах, прожил пять лет. В воздухе более трёх месяцев, на кораблях более полугода, в автотранспорте три года. Да только одно московское метро не меньше года жизни сожрало. А сколько в залах ожидания просидел, сколько на остановках простоял. Сколько многостраничной дряни перечитал, сколько пустой развлекухи смотрел, сколько в бесполезных диспутах, круглых, столах, конференциях, съездах, пленумах, собраниях, всяких сходках время убивал. Страшные слова: убивал время. Оказывается, лифты – это тоже транспорт, и в нём я проездил более года.

Но была же трата времени и не пустая, например, для внуков за молоком на молочную кухню ходил. Но что за мелочи цепляться, этим не спасёшься. А кто за тебя в застольях вечера и ночи сидел, руками махал, жидо-масонов ругал, кто душой кривил или отмалчивался, когда надо было из окопа вылезать и в бой идти и других звать?

Но если я основное время жизни прожил впустую, во вред себе, когда же я тогда жил? На этот вопрос, заданный мною кому-то в моём сне, я тут же получил ответ. Меня пожалели, мне открылся крохотный кусочек времён, в которых я учился (плохо и мало), работал (торопливо и некачественно), помогал слабым (редко), воспитывал детей и внуков (неумело и не старательно), заботился о родителях (мог бы и получше)… Везде был клин.

Правда, много времени провёл в больницах (одних операций под общим наркозом пять). Безчисленные посещения в больницах родных и близких.

И всё-таки: много-много десятков лет прожил, где они? Ответ: более трети жизни – проспал.

Ещё открылся ужас того, что очень сильна нечистая сила. От неё так просто не отбрехаешься. Такое на тебя напустит наваждение, что нечем оправдаться. И нахальна и сильна дьявольская напасть. Лучше всего у Лермонтова: демон соблазняет Тамару, склоняет ко греху. Она, бедняжка, сопротивляется: «А Бог?». Демон нагло отвечает: «На нас не кинет взгляда, Он занят небом, не землёй» – «А наказанье, муки ала?» – пытается она защититься, и он ей, совершенно хамски: «Ну что ж, ты будешь там со мной». То есть уверен в стоянии царства сатаны.

Как бороться с Тем, Кого нет?

Пришло на почту, высветилось на экране письмо, которое просят репостировать (вот ведь старик стариком, а шпарю терминами как молодой), то есть размножать. В письме очередное обвинение новой зажравшейся буржуазии. Я и рад бы был плюнуть в её сторону, если бы во всём был согласен. Обеими руками за, но я помню, как было нам десятикратно тяжелее, холоднее, голоднее в послевоенное время. Но почему же мы тоскуем по нему? В нём была Победа, была любовь, делились последним, было веселье, песни и танцы… Да, одежонка плоха, ботинки текут, в животе пустовато, но так славно придти с верными друзьями в Дом культуры, где гремит радиола, извергая вальсы и фокстроты, и ненавистное нам танго, где, знаю наверняка, стоит среди подружек твоя, единственная.

Но это же не Дом культуры, это бывшая Троицкая церковь. И да, улучшается жизнь, вот опять снижаются цены и на продовольственные и на промышленные товары, но по-прежнему партия – наш рулевой – продолжает вести корабль страны Советов по путям жестокого атеизма. На плакатах: «Бога нет!» Приезжает лектор, сгоняют на его лекцию, опять: «Бога нет». Но я, совсем мальчишка думал: А если нет, то как бороться с Тем, Кого нет?

И великая моя мама, побеждающая все плакаты и лекции двумя выражениями: «Когда куда пошли, перед тем, как порог переступить: «Господи, благослови, помоги». Вернулись: «Слава Тебе, Господи». И, что бы ни делала, делала только с этими словами. «Слава Богу, сена наготовили, слава Богу, баню истопили, слава Богу, деточки за малиной сходили, слава Богу, хорошо все учатся, слава Богу, дождик идёт, слава Богу, солнышко светит». И понимаю всю оставшуюся жизнь: живы мы были материнскими молитвами. Бесовское паскудство атеизма не в силах было превозмочь материнские молитвы о нас и за нас. «Что вам в школе говорят, я не оспариваю, но чтобы дома о Боге плохо не говорили», – вот её слова. И украдкой крестила в дорогу.

О, гордыня людская! Решили небес достичь. Сравняться с Богом. Смешно же. Господь вразумил, смешал языки. Потом и расползлись, захватывали, что получше. А получше было всё. Были в Сахаре? В пустыне Гоби? В Барса-кельмес? В тундре? Это всё почти безжизненно сейчас. Раньше тут всё благоухало, текло «молоком и мёдом», кисть винограда носили вдвоём. Куда всё делось? «Преложилась земля плодородная в сланость от злобы живущих на ней». Вот и ответ. Злоба людей, гордыня калечит землю, на которой живут.

Прошлое было, будущее будет, так?

Так-то так, но сейчас их нет, вот штука. Прошлого уже нет, будущего ещё нет. Я это записал, и сейчас это уже в прошлом. И будущего пока нет, Больше того, скажу, что и настоящего времени нет, есть бегущая по жизненному кругу стрелка из прошлого к смертному часу. Совершенно равнодушная ко всему, кроме времени. Просто работает. Бежит, бежит и по ходу времени выкидывает на обочину отживших своё. Какие там трубы дымят над крематориями, какие гробы вместе с содержимым сжигаются, на каких престижных кладбищах будет пепел храниться, что из того, кажется. Это для нас. А для умерших? Помер, и трясись от страха: на Страшный суд надо идти. Душа-то не сгорела И всё понимает. И видит. А молятся за тебя или твоё барахло делят, – уже на это не повлияешь.

Вернусь ненадолго к высверкам «сонного» видения. Нам, русским, больше всех надо. Это хорошо для всех, плохо для нас. Но так уж мы сотворены, русские, любимые дети Господа. Во сне (опять же, во сне ли?) отчётливо видел гибель Европы. Почему? У неё долгое время только и было одно дело: бороться с Россией, потом с Советским Союзом. Монстр, ядерное чудовище. Науськивали на русских всех, лезли отовсюду, плодили предателей…

И вот – свалили. Нашли шестёрок для исполнения. Напоили тщеславных дураков в Беловежской Пуще, подписали состряпанный чикагскими мальчиками документ о развале Советской державы, а дальше?

Дальше пошло дальше. Развалили. Плясал пьяный русский дурак около рейхстага, где лилась русская кровь, выводил войска, державшие Европу, от гибели. То-то хихикали заокеанские дяди и особенно тёти , и … и что, и что они теперь? Теперь что дальше-то им делать? Во имя чего теперь жить победившему Западу?

Они же не опомнятся, не признают всю свою глупость и тупиковость. Спросим их: на кого работали? Доходит? Работали на дядю, то есть на сатану. На своё начальство.

Собственно, и мы хороши. Чего мы от них ждали?

Но ведь нас никто и не спрашивал. Хоть это чуточку оправдывает совесть.

Не агрессор, а жертва.

И читал и умозрительно знал, что приступы бесовщины не отходят от умирающего человека до края земной жизни. Но, чтобы так. А как? Как, например, столп Церкви Макарий Великий, которому при восхождении его к Богу даже бесы кричали: «Ты святой». А он отвечал: «Да я ещё даже и не начинал каяться». Это Макарий! Куда нам рядом с ним.

Но вот я вижу, что бесы слева обвиняют меня в том, в чём я ни сном, ни духом не виновен. Но они умеют, как умеют наши юристы, преступников оправдывать, а нормальных сажать, так и поступают. Друг у друга учатся. И пришивают мне статью за статьёй. То есть грех за грехом. Я оправдываюсь, удивляюсь напраслине, наглости обвинений, им хоть бы что.

Что ты будешь делать! И тут справа мне спокойно внушают: «Не связывайся с ними, сами разберемся». – Но всё же врут! – возмущаюсь я. – «Как же им не врать, у них наставник – дьявол, отец лжи». – Но вы слышите, они кричат: «Россия – агрессор». Да она же, страдалица, всех спасает.

«Успокойся, разберёмся» – говорят мне. И в самом деле, я вроде как успокаиваюсь.

Боюсь

Вот то-то и оно-то – вроде. Себя успокаиваю. Надежда есть маленькая, что дела твои нужны. Я же ещё не отброшен на обочину, ещё в строю. Зачем-то Господь ( а кто кроме?) держит меня на Земле, и я имею возможность оповестить моих читателей наиважнейшей мыслью, которой сейчас занят. Это не моя мысль, она пришла откуда-то в голову и очень меня поразила, вот она: Господь не создавал государства, Господь создал семью. Государства ссорятся, делят богатства не им принадлежащие, природные (нефть, газ, уголь, древесину), а спасение человека только в семье.

Вот! Краеугольный камень мироздания, залог спасения: семья! Семья – любовь, радость, теплота, жертвенность. Сатана ненавидит любовь, семья ему ненавистна. Если государство хочет жить, ему надо главное – спасать семью. А сейчас в государстве скорее всего уничтожается семья.

Постоянно стою на перевале времени прошедшего и будущего, на кромке уходящего и приходящего. Сыплются из-под ног отработанные камни дня уставшего, сыплются под ноги камешки дня грядущего. На каких поскользнёшься, на каких укрепишься.

Я (другие тоже) постоянно в нулевом времени: прошлое постоянно кончается, будущее постоянно начинается и становится прошлым.

Господь непрерывно, постоянно всё о всех нас, о любом знает всё. О прошлом, которое мы не можем переделать, но хотя бы можем за него извиниться, о будущем, о котором ничего не знаем. Грехи прошлого Он позволяет отмолить, грехи будущего позволяет не совершать.

Боюсь за свою посмертную судьбу. Ещё как боюсь. Но более всего страшусь за судьбы детей и внуков. И крестников. Ну почему же вы, любимые, единственные, в церковь не ходите? Из всей родни фактически один я молюсь. Каждый праздник, каждое Воскресение молюсь за вас, свечки ставлю, записки о здравии пишу. Знаю по творениям святых отцов, что для сатаны и прислужниках его, обезбоженные люди – лёгкая добыча. А верующие не по зубам. Хотя он не перестаёт нападать и на них, стараясь оттащить их от Церкви. Всегда чую нападки его, но всегда с радостью чувствую защищённость от стрел лукавого. Я же причащаюсь – вот главное. Вот он и отскакивает от меня. Но не успокаивается, знает, как вы все мне дороги. Через вас действует. Отбивает вас от храма, А меня не будет, что с вами будет? Вы думали об этом? На что надеетесь? Не верите моему сну, тому, что всё-пре-всё о вас известно?

Одно единственное-разъединственное спасёт, Христос. Милые, причащайтесь!

Идущий к пределу своей земной жизни приветствует вас!

Нет, не получилось у меня этим, из глубины веков идущим возгласом, закончить записки о полуночном видении. Ещё вот что допишу: Жизнь каждого человека это в миниатюре мировая история. Вот чудо рождения нового человека – не было его и вот он есть. И ничего никому неясно, что из него выйдет. Вот планета появилась, она что, так и будет двигаться «в кругу расчисленных светил»? Или возьмёт да исчезнет. Ничего-то мы не знаем. «Жизнь наша – пар, на время приходящий и исчезающий». При Сотворении жизни на Земле мы не присутствовали. Может быть, будем присутствовать при её завершении. Знает всё о нас и о Вселенной только Сотворивший нас и Вселенную, Всеведение Которого закрыто для нас. Одно, из Писания, известно, что Он сотворил человека «по образу и подобию», поэтому можно быть уверенным, что каждый награждён полной мерой красоты и ума.

Тогда, сразу вопрос, куда эта мера исчезает, откуда столько безобразия в мире, преступлений и разврата? Как откуда, ответим, а сатана-то на что? Разве он успокоится, что не он первый в мире, а Господь, да никогда! Хотя надежда на то, что и сатана образумится, есть. В последние времена. Сам себя, на своей верёвке к Богу приведёт, обливаясь покаянными слезами. Столько гадил на Божие творения, стравливал, ввергал в войны, в революции, лил кровь, захлёбывался ею, но не успокаивался. И, если Иисус Христос был сеятелем чистоты, то сатана сеял семена недовольства, злобы, раздоров, подозрений, блуда, жадности, зависти, разврата, извращений, … хватит продолжать. Но сразу заметно, что на одно слово Христово: чистота, сатане для противостояния чистоте нужны десятки, сотни понятий.

Последние времена начались в начале Нового Завета. А дьявол вовсю губил людей уже и в предпоследние, опыт у него огромный. Но есть великая пословица: бес силён, да воли нет. Жив Бог Господь. Уповая на Него, не страшно жить, каждый может спастись. Нам дана эта возможность, дана свобода воли, наши поступки от нас самих зависят. Никто не запрещает человеку выбирать свой жизненный путь. А самый верный путь, когда осознано твоё призвание. Для чего-то же именно тебе даны такие способности. Способности, конечно, к созиданию. А свобода воли к соблюдению Христовых заповедей. В них нет, например, страсти к деньгам, поэтому, если побежишь за ними – пропал, выйдешь замуж по расчёту – погибла.

Так вот, мировая история развивается, растёт, как и человек. Проходит взлёты и падения. То возникает и охватывает людей стремление к Богу, то сатана пугается этого и ввергает людей в безбожие. Гонения на первых христиан сменились победой христианства, а вскоре люди расслабились, успокоились, храмы пустели, и понадобились гунны, чтобы образумить заблудших. А в наше время новые гунны – большевики.

Было и вразумление Всемирным потопом, очень вразумившее. Но и опять дьявол не дремал, внедряя разврат и похоти. Посему накликали люди на себя и Вавилонское и Египетское пленения, и огненной серы с неба на Содом и Гоморру дождались и гибель Помпеи по грехам случилась, и камни Карфагена рассыпались.

Для вразумления людей русских было послано Ордынское иго. И Смутное время было не случайно, и Наполеоново нашествие, и революция, и Отечественная война, – всё посылалось для освежения православного чувства. Война вернула храмы, службы, радость Причастия. Но сатана уже был бдителен, не задрёмывал, готовился ко второму Крещению Руси. Оно – Тысячелетие Крещения, было при нас, в 1988 году от Рождества Христова. И всё озарилось, и в открывающихся храмах негде было протолкнуться, и безплатно шли и ехали трудиться, воздвигать из праха и развалин монастыри. И многие оставались в них. Священное Писание, Служебные книги, Духовные стихи и проза издавались невиданными доселе тиражами.

Восторг!

То-то, ликовали горячие головы: прижгли сатану, убежал из России. Нет, милые, никуда он не делся, он просто копил силы. Уж кто-кто, а нечистый знает все наши слабости. Тридцать лет не прошло – охладели порывы, остыл энтузиазм, Чего надрываться: церкви открыты, всегда можно пойти, зачем это каждое воскресенье себя мучить. А пост нарушу, так Бог простит, он милосерден безмерно и терпелив безконечно.

И прежнее официальное безбожие сменилось безбожием добровольным. Даже не теплохладность, хуже – равнодушие как паутина окутывало души и сердца. Выносили мальчишки свечи из алтаря, шли впереди иконы, подавали батюшке кадило, а – глядь – связались со шпаной. И девочка с дивной косой в белой косыночке вдруг и без косыночки и без косы. И уже и в церкви её не видно. И в семинарию юноши не особо рвутся. И без оплаты трудиться в храме охотников не видно. Нет, есть, конечно, тут нельзя на всех наговаривать, но уже нет и похожести на труды накануне Тысячелетия Крещения и первых лет после него.

Вся надежда на Малое стадо Христово, которое есть, которое готово голову положить за Христа. Оно есть, но оно малое, и хватит ли у него сил спасти стадо большое?

Иисус умирал на Кресте не только за тогда живущих и не ведающих, что творят, Ему было надо вывести из ада праведников. Для Него не было смерти, и Он и от нас её отогнал. Разрушил смерть человеческую смертью Своей. Так что напрасно радовались первосвященники иудейские, приговорив Христа к Распятию, уверенные, что с Ним покончено. На третий день после казни, Он ещё в большей силе и славе Воскрес, явился ученикам, а потом и всем нам. Ученики поняли главный урок Учителя: смерти нет. И поняли, что, чтобы преподать его, Учитель их вначале умер. Не просто умер, а до того перестрадал, перенёс избиения, пытки, издевательства. Он, создатель Вселенной, Сын Божий, дал образ земной жизни как освобождение от первородного греха, как подготовку к жизни вечной во Христе. И ученики понесли эту истину народам. Это так просто: ты знаешь о страданиях Христа, как же ты ещё можешь принимать за страдания свои неурядицы, болезни, бедность, как ты можешь роптать, завидовать богатству, когда Спаситель твой не знал, «где голову приклонить». И палачей простил, и за них Отца Небесного просил.

Смерти нет, вот что мы узнали. Вначале от двенадцати Его учеников, потом от семидесяти. Да ведь и мы можем в это число войти. Если только всем сердцем, всею душою, всем сознанием усвоим урок Иисуса Христа.

Понимание, что времени нет, не пришло бы, не будь я членом Церкви Православной, не причащайся, не читай Священной истории, книг истолкователей Писания. Открытие это озарило меня именно в Страстную Седмицу, уже много лет назад. Вот Вербное Воскресение. Мы стоим с веточками, покрытыми пушистыми зайчиками первоцветения, батюшка окропляет и веточки и нас:

Вчера мы участвовали в празднике дня Входа Господня в Иерусалим, а с завтрашнего дня начинаем жить в Страстной седмице.

Для Господа всё враз, всё перед Ним: наше прошлое, настоящее, будущее. А для нас, смертных, есть непрерывный путь от рождения, от выхода на Свет Божий до ухода из него. Нет, опять не так, лучше: до освобождения души от тела. Да, так точнее.

Может быть, ещё получится написать письмо – прощание с жизнью. Всё испытано: взросление и старение, труды и достижения, падения и возстания, горести и радости, любовь и измены, бедность и достаток, передвижения в пространстве реальные, и скитания по эпохам истории мысленные, обретение друзей и потери их, надежды на крепость России и тревоги за неё, а, главное – счастье в обретённой уверенности: Господь не оставит моё единственное, любимое Отечество. А больше мне ничего не нужно. Хочется, конечно, ещё пожить и поработать во славу Божию. Но тут уже, как Бог даст.

ШТАМПОВКА

О новом фильме Андрея Смирнова

Обратимся к свежему явлению в общественной жизни, к выходу фильма «За нас с вами». Вынужден был посмотреть: вынудили: как же – событие.

Посмотрел и скажу: это киношная штамповка. Состряпано по прежнему, надоевшему до чёртиков набору страшилок: нквд, сталин-тиран, ночные обыски и аресты, бедные хорошие евреи, врачи-предатели, русские пьяницы, варвары, стукачи, вообще руссиш швайн. В конце долгой ленты, после похорон вождя всех времён и народов, всеобщее отчаяние: как же теперь жить. И колоритно подобранная простонародная бабёха советует убегать в Сибирь, так как «сюда (действие в Москве), придут американы и нас разбомбят». Может быть, по Фрейду, выдаётся тайное желание автора?А ещё более в конце ленты, видимо,для утешения зрителей оголённая натура. И резюме: в такой жизни «можно выжить только с любовью». Спрошу: с какой? С такой? Видимо, так, ибо другой авторы не знают, ведь фильм и начинается кадрами соития и с разрушения от него кровати.

Нет почти эпизодов без пьянки и ссор, все повально курят, все трясутся от страха. Благородным евреям тоже тяжело: «Тебе нахамят в трамвае, ты можешь ответить, а я не могу. Чуть что, сразу: жидовская морда». «Бери хворостину, гони жида в Палестину». А евреи в СССР, «как негры в Америке». А у ж до чего хорош в фильме «народный» язык: «опосля, держи карман ширше, девка была красивая как сатана».

Отдельно о месте действия. Это коммуналка. Как же коммуналки оклеветаны киношниками. Только и есть, что «Покровские ворота». А так всё: склоки, соль соседям в суп, драки, доносы, зависть. Но у меня жена из коммуналки, так что я знаю московские жилища не по этому кино. Да, тесно, да нелегко. Но какая дружба, взаимовыручка, сострадание. Все всех знают, все за всех переживают. Какие праздники, какие песни в застольях. Стало полегче, разъехались по квартирам, но тоска по коммуналке осталась.

Из духовного в фильме немного. Только и есть, что старуха крестится, да фронтовик в ватнике пьёт под божницей, да разговоры о годе змеи. По гороскопу восточному 1941 год.

Нет, не хочу более пересказывать. Хотите, посмотрите. Жена говорит: ты привлечешь внимание к фильму, сделаешь ему рекламу. Очень хорошо, привлекаю, делаю рекламу. Смотрите, братья и сестры, как ещё можно издеваться над народом России.

Автор фильма побеждает русскую пословицу: Яблоко от яблони недалеко падает. В данном случае оно не только отпало, но и далеко откатилось. В 1972-м году я работал в издательстве «Современник», и тогда готовилась книга Сергея Смирнова «Брестская крепость». Очень помню как мы, сотрудники, сбегались в кабинет директора слушать писателя. Незабываемо! Его передачи о защитниках Отечества смотрела вся страна.

И вот – сынок. Состряпавший по лекалам русофобии фильм.

ФОНАРИК

Очень хотелось мне иметь фонарик. Но жили мы не то, чтобы бедно, но скромно, и я о фонарике даже не заикался. Однажды мама поставила меня перекапывать грядку, я копал и вдруг лопата стукнулась о стекло. Вывернул из земли плоский старинный пузырёк. Отмыл его и решил, что это будет такой мой фонарик. В самом деле очень похожий. И всегда с ним ходил. Хвалиться им не решался, понимал, что засмеют. Но интересно, что когда осенним вечером возвращался домой, а освещения на улицах не было, то доставал из кармана свой «фонарик» и «светил» под ноги. И мне в самом деле казалось, что дорога освещалась.

ТЕЗИСЫ ПЕРЕЖИТОГО

Высекает слёзы:

Цветущая черёмуха в пустой деревне

Одинокий ребёнок, играющий на куче песка около дома

Тяжко вздыхаешь, когда видишь:

Курящую девушку с татуировкой на голом плече

Старика-гармониста, играющего фронтовые песни и пустую перевёрнутую кепку у ног

Как отрадно, когда видишь:

Детей, старательно складывающих свои ручки крест-накрест перед Причастием

Молодого отца, толкающего коляску с малышом и держащего на руках его братика

Острая жалость:

Когда в ладонях трепыхается пушистый птенчик, выпавший из гнезда

Когда услышал от врачей жестокую правду о родном человеке

Отрезвляет:

Понимание ненужности ещё не начатого дела

Понимание безполезности дела свершённого

Подстрекает к раздумьям:

Ночное хождение по больничному коридору

Ощущение, что всё происходящее с тобой, уже было

Ужасаюсь:

Осознавая, сколько десятков лет провела жена у плиты

Невольно вспоминая даже раскаянные грехи

Любуешься:

Закатом в пол-неба

Цветением розы, которую сам посадил

Испытываешь боль:

Поднося ладонь к пламени свечи

Расставаясь с любимой

Утешаешься:

Пониманием того, что адское пламя ещё злее

Молитвой сокращаешь разлуку

Содрогаешься,

входя в холодную воду

Взбадриваешься,

кидаясь в неё с разбега

Вызывает сострадание:

Старушка, сидящая на остановке автобусов и никуда не уезжающая

Проводница в вагоне: «Всю жизнь на колёсах, и жизни не видела».

Стыдно:

Перед раненым бойцом

Перед вдовой и детьми убитого солдата

Противно видеть:

Большого начальника, уверяющего в светлом будущем

Обозревателя, «обозревающего» в угоду властям

Занятия для ума:

Сопоставить сон Обломова и четвёртый сон Веры Павловны

Сумарокову нравились стихи Гринева, стихи Швабрина Тредиаковскому. Почему?

Горько осознавать:

Когда в старости узнаёшь то, что надо было знать в молодости

Когда не успел при жизни сказать отцу и маме, как их любил

Расстраиваешься:

Когда забыл купить хлеба голубям, а они, увидя тебя, летят к тебе

Когда в дороге ждёшь важный звонок, а телефон разрядился

Очень обидно:

Что молодёжь не ценит того, в какой великой стране она живёт

За писателей, которые пишут лучше тех, кого возносят

Невыносимо видеть:

Мать, кричащую на маленькую дочку, вжавшую головку в плечики

Мужа в церкви у гроба жены

Утешает:

Звонок от хорошего человека

Выставка детских рисунков

Живёшь:

Воспоминаниями о детстве

Ожиданием Пасхи.

Владимир Крупин

Последние новости

Похожее

Дорога к Леонову

Мое знакомство с творчеством Леонида Максимовича Леонова произошло в первый год войны. Тогда на экран вышли короткометражные фильмы «Пир в Жирмунке» и «Трое в воронке» по рассказам Леонова. Не буду пересказывать, скажу лишь...

СТАДНЮК

В моем рабочем кабинете на полке стоят два толстых красных тома – это роман Ивана Фотиевича Стаднюка «Война» с его дарственной надписью. Мы познакомились случайно в издательстве «Патриот». Вернее нас познакомила наш общий редактор Татьяна Соколова...

«Живу я на берегу Псла…»

«...Я нанял дачу... на реке Псёл, – сообщает он 25 марта поэту и художнику Якову Полонскому. – Место поэтическое, изобилующее теплом, лесами, хохлами, рыбой и раками. От дачи недалеко Ахтырка и другие прославленные хохлацкие места...»..

Последний пароход

Писать о Викторе Астафьеве – всегда большое волнение. Особенно сейчас, когда прочитали его последние слова в завещании: «...Пусть имя мое живет в трудах моих до тех пор, пока труды эти будут достойны оставаться в памяти людей. Желаю всем вам лучшей доли, ради этого и жили, и работали, и страдали. Храни вас всех, Господи»...