Судьба, думаю, неслучайно сводит людей. Мы встретились с Виктором Лихоносовым в Москве, в середине 60-ых годов, и очень скоро выяснилось, что у нас с ним много общего, а главное, мы оба сибиряки, хотя Лихоносов уже несколько лет жил в Краснодаре, но связи с Сибирью не терял, тосковал о ней, да и мать его жила в Новосибирске. Правда, позднее он перевез ее с отчимом на юг, в Пересыпь, купив им маленькую хатку на берегу Азовского моря.
В 60-ые годы литературная жизнь в стране кипела. Из провинции в литературу пришло много талантливых писателей. Съезды, пленумы, поездки по стране, дни литературы… Все это способствовало нашим встречам, сближало нас еще более. К тому же, по приглашению Виктора Петровича Астафьева, мы побывали с ним в Вологде, пообщались с Василием Беловым, Николаем Рубцовым, моим другом и однокурсником по Литературному институту. Вместе с Виктором ездили мы к Пушкину в Михайловское. Да всех совместных поездок не перечислить. Главное, я был у него в Краснодаре и в Пересыпи, а он был частым гостем в моей семье, полюбил Курган и мою родную деревню Утятку.
Письма друга (их у меня множество), телефонные звонки, а за всем этим – полное взаимопонимание, участие в жизни друг друга…
Теперь только в памяти звучит его голос, глуховатый, ставший таким родным. Иногда он звонил по нескольку раз в день, даже поздно ночью: разница во времени у нас с Краснодаром два часа.
– С Вами будет говорить Толстопят… – Юмор не покидал его, к тому же «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» – его любимое детище. Роман о Екатеринодаре (теперь Краснодаре), нелегкой судьбе людей, которых уже нет на свете, но которые бесконечно дороги ему, автору. Он иногда играл, шутя говорил за них, жену мою называл Калерией Шкуропатской…
Писал он этот роман пять лет, как Лев Николаевич Толстой «Войну и мир».
Ну вот я раскрываю последнюю страницу романа, где автор с маленькой дочкой Настенькой идет по улице Орджоникидзе. Она вырывается, бежит вперед.
«– Папа! – кричит она. – Ты мне вечером историю про Потаньку расскажешь? Если ты друг…
Она уже далеко, я тороплюсь за ней и тихо кричу:
– Настенька! Подожди… Настенька… Куда же ты бежишь, деточка?
Она оглядывается, взмахивает рукой и ждет, когда я подойду.
«Ради нее мне и надо жить долго-долго…».
1978 – 1983 гг.
…Жить долго – долго! Но в августе 2026 года будет уже пять лет, как нет с нами моего дорого друга. А 30 апреля ему исполнилось бы 90 лет.
Я часто беру его книги и перечитываю их. Всю свою умную и нежную душу он оставил на этих страницах. Неслучайно же его выделили из современной литературы такие строгие ценители, как Георгий Адамович и Борис Зайцев. Их письма к нему из Парижа сейчас опубликованы. Неслучайно его первый рассказ появился на страницах журнала «Новый мир» в 1962 году, когда он был никому неизвестным 26-летним учителем из станицы возле Анапы. Да и много прекрасного о его прозе написали Юрий Казаков, Олег Михайлов, Виктор Астафьев, Дмитрий Жуков и другие. Предлагаю читателю статью из книги «Волшебные дни».
Виктор Лихоносов
СУРОВАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ
Шолоховская наука
Судьба не дала мне счастья писать большие воспоминания о Шолохове. Я встречался с ним всего один раз. Зато я всю молодость свою прожил под звездой Шолохова. Снова явивший к русскому читателю Бунин не помешал мне любить Шолохова так, как в девятнадцать лет, когда я прочитал «Тихий Дон». Порою я мечтал направиться после окончания института на работу в донские степи. Но то когда будет! Хотелось поскорее побывать в Вешенской. Как-нибудь сойти с поезда Москва – Новороссийск на станции Миллерово, а там уже попуткой сто с чем-то верст по степи. Так я и поступил в августе 1957 года. Святая литература, что она с нами творит в молодости, какой лечебной росой окропляет! В каком-то наитии, изумлении, в бесконечном сне о прошедшей судьбе людей, запечатленных в романе, ехал я в кузове трехтонки чрез Ольховый Рог, Грачи к Базкам и Вешенской. Нынче я сам не верю, что у каждого плетня, осанистого донского дома могли мерещиться мне типы Григория Мелехова, Пантелея Прокофьевича, Аксиньи, Давыдова, Нагульнова, деда Щукаря. Поскольку обе книги Шолохова написаны здесь и о здешнем, то казалось, что только здесь и прокатились «всемирно-исторические события». Такие вот грандиозные памятники ставят некоторые писатели на своей земле.
Я конечно же думал, что допуская посетителей, Шолохов беседует с ними целыми часами. А мне бы хоть поглядеть на него, нечаянно удостоиться какого-нибудь мудрого благословения. Какого? Не знаю. Поддержкой будет сам факт свидания? Нельзя теперь разобраться в смутном заполошном чувстве читателя, который рад был своей любовью отнять у писателя драгоценное время и, уезжая, воскликнуть: «И я там был!»
В Вешенской я два дня заставлял себя нырнуть в зеленую дверцу шолоховского забора. Уж много раз я прошел мимо. Меня подбадривали хозяева, у которых я остановился. Тогда в сельских домах продолжалось еще старинное гостеприимство, почти в любой двор пускали приезжего, стелили ему на ночь, кормили и подолгу разговаривали. И воротца Шолохова тоже ничем в светлый час не запирались. Я прошел по дорожке к высокому крыльцу. Шолохов (в безрукавной рубашке навыпуск) как будто ждал дорого гостя – стоял наверху и курил. Но его взгляд почему-то был строг. Пока я поднимался, потом здоровался, извинялся за беспокойство, он менял, конечно, всего обсмотрел. Вид у меня, надо сознаться, был великолепно-стиляжный: цветная рубашка, узкие брючки, курчавая грива ползла на воротничок.
– Что скажешь? С чем пришел?
Я что-то пробормотал о том, что я студент, еду с Московского международного фестиваля (куда меня никто не приглашал), соскочил вот в Миллерово с поезда, захотелось поглядеть, где жил Григорий Мелехов.
Шолохова это нисколько не тронуло.
– Чей ты сын?
– Мать малограмотная, отец погиб на фронте… Они тут недалеко родились в Бутурлиновке.
Видимо, я пытался приблизить себя к Шолохову хоть… географически – через родителей, но все-таки.
– Тебе, наверно, денег надо? Промотался на фестивале? С матери, наверно, последнюю копейку тянешь? Вы теперь такие сынки: дай да пришли. Я б тебя в колхоз отправил – полоть, сено сгребать, чтоб заработал в поту, а потом разъезжал.
Я молчал, подкошенный. Папироска потухла в руке Шолохова.
– Мне на занятия в институт… – сказал я, чувствуя между тем себя в полной отцовской власти писателя и боясь, как бы он меня взаправду не отправил в колхоз.
Боже мой! – читал «Тихий Дон», «Поднятую целину» и самого главного не ухватил. Он и должен быть таким прямым и суровым, ведь он описал трагедию величайших событий, он видел страдания на фронте, у него Григорий поднимает глаза на черное солнце! А я перед ним в этих узких брючках, за которые нас гоняли и презирали старшие. Чего со мной нянчиться и гутарить о литературе?! И он сказал то, что сказал бы каждый крестьянин родному сыну или соседскому мальчику.
– Матери помогать надо, а потом поездишь и писателей посмотришь. Она огород у тебя поливает, а ты на фестивале. Мать беречь! И учись. Заканчивай институт. Вам сейчас все дано. Заканчивай и поезжай в кубанскую станицу, да не сбегай, учи детишек. Я суровую школу жизни прошел. Мы того не имели, что вам досталось. Понял, сынок? Иди, меня Москва к телефону вызывает. Тебе на дорогу дать денег?
Теперь, когда его уже нет, я почти со слезами вспоминаю эту короткую встречу.
Еще один раз видел его мельком в гостинице «Москва» в 1965 году. Он шел с ключами к своему номеру – в каракулевой шапке, в пальто. Я только с почтением посмотрел ему вслед. Я уже печатался, но первых своих книжек ему потом не посылал, писем не писал; однажды, по настоянию А. В. Калинина, передал Михаилу Александровичу «Осень в Тамани» да к его 75-летию написали мы с товарищами из Коктебеля теплое поздравление с репродукцией «Троицы» Андрея Рублева.
Вот это и все. А мне кажется, будто я прожил рядышком с Шолоховым долгие годы. Что ж, самая ранняя пора любви к литературе, ко всему крестьянскому связана у меня с ним, и это не без влияния его простоты я весь притянулся к брянским старикам, о которых был мой первый рассказ, и не без уроков шолоховского милосердия к человеку писал свой роман о кубанских казаках.
Май, 1985