Утверждают, что самобытный человек – это индивидуум, в котором соединяются недюжинные душевные силы, глубокое знание мира, быстрый и прозорливый ум, ничем не поколебимая решимость придерживаться своего убеждения. Так это или не так?
***
Перед встречей намеренно перелистал журналы за 1913 год. «Всемирная панорама» рассказала о путешествии к папуасам Н.Н. Миклухо-Маклая. «Сатирикон» язвительно высмеял политические платформы кадетов и октябристов. В «Солнце России» воспроизводятся картины с выставки Академии художеств.
Сколько воды утекло с той поры! Сколько поколений сменилось! Не счесть событий, больших и малых, которые последовали потом…
Вехи невероятные. Размеренная уездная жизнь расколота гражданской войной, лихорадочное строительство «светлого будущего» за счёт собственных материальных издержек, появление новой волны крестьянства – колхозного, варварское нашествие германцев.
Может ли всё это вместиться в одну человеческую жизнь? Сидим пол яблоней в селе Подсереднее на Белгородчине. Мой собеседник механически гладит рукой по колену и смотрит поверх зелёного буйства сада:
– И сам порой удивляюсь, что всё это случилось в мою бытность. В 1913 году семнадцати лет окончил Бирюченское уездное училище, получил образование, равное приблизительно нынешнему среднему. Батюшка мой, Николай Евгеньевич, письмоводитель уездной дворянской опеки, стал внушать: надо подождать, пока выучится старший брат, потом можно будет заниматься живописью. Я мечтал о художественном поприще.
Леонид Николаевич Барбарин раскрывает домашний альбом и показывает снимок молодого человека в свободной куртке, берете набок, с палитрой и кистью в руках. Поза его напоминает автопортреты великих мастеров.
– Узнаёте? Таким я был в пору юношеских мечтаний.
Леонид Николаевич иронически смотрит на свой портрет, который мало чем напоминает его сегодняшний облик подсередненского старожила, приближающегося к столетней отметке. Разумеется, он отчётливо понимает: то была юношеская бравада, подражание знаменитым мастерам кисти. Но кто в молодости не стремился походить на кумиров! Это стремление и вывело потом на дорогу, по которой шёл трудно, но с душевным согласием…
Однако время диктовало свои законы. Шесть лет Леонид Николаевич не снимал шинели, не выпускал из рук винтовку. Мобилизовали на войну с германцем, а вернулся в Подсереднее, когда улеглась волна гражданской войны. Секретарь сельсовета, грамотей, он выполняет насущные казённые дела, а душа по-прежнему тешит себя мечтой о живописи.
Кое-какие навыки он уже приобрёл, когда проходил воинскую службу в Ростове в 1915-1918 годах. Барбарин вспоминал:
– В те годы в казарме обзавёлся карандашом и бумагой. Написал немало портретов своих сослуживцев, карикатур, этюдов. Каким-то образом мои работы увидел профессор Ростовского художественного училища Силин. Он пригласил меня на встречу. «Милостивый государь, соизвольте выслушать», – придержал меня за рукав и повёл разговор. Мастер дал много полезных советов и порекомендовал стать вольным слушателем училища. Служба не позволяла часто отлучаться на занятия, но и то, что почерпнул, принесло пользу.
Оставил-таки Барбарин «руководящую работу» в Подсереднем. Донимали замашки председателя сельсовета «по долгу службы» посещать крестьянские семьи, при этом он прихватывал секретаря-грамотея для солидности. А в каждом доме подносили рюмочку-другую и закуску. Леонид Николаевич стыдился роли «оббиралы».. Он тихо-мирно ушёл из сельсовета. Да, видно, не судьба получить профессиональное художественное образование. Не ближний свет добираться до училища. Обстоятельства побудили окончить педагогические курсы и пойти учителем начальных классов. Тайны рисунка и станковой живописи постигал своим умом.
Свет не без добрых людей. Встреча с одним из них окрылила и утвердила в художественных помыслах.
…Газету «Беднота» в Подсереднем просматривали в первую очередь. Крестьян интересовали дела в других краях и сёлах, карикатуры воспринимались как забавные представления. Под одной из них они как-то заметили остроумную подпись Леонида Барбарина.
Удивительно, но эта подпись попалась на глаза московскому жителю – Михаилу Степановичу Ольминскому, ставшему в 1920-е годы известным большевистским деятелем. В этот раз нас интересуют не его политические убеждения, а человеческие качества. Ему, шефу «Бедноты», доставило немалое удовольствие рассматривать рисунки художника-земляка.
Направляясь в конце лета 1929 года на отдых в Подсереднее, он предполагал познакомиться с сельским карикатуристом. Помочь в этом попросил брата, Николая Степановича. Тот пригласил Барбарина в свою усадьбу. Робко последовал за ним молодой художник. В просторном доме, задремавшем от полуденного солнца, отворилось одно из окон, оттуда во двор выглянул седобородый старик. Это был Ольминский.
Брат позвал его:
– Выходи, Миша, это Барбарин.
Леонид Николаевич помнит ту встречу до мельчайших подробностей.
Во время беседы за столом в саду, где яблочный аромат настраивал на философский лад, зашёл разговор о рисунках, о живописи. Гость из столицы пригласил земляка в Москву, посоветовал побывать в музеях, увидеть то, что каждый художник считает за краткий курс Академии.
– Остановитесь у меня. Мне, старику, приятно будет коротать вечера с молодым человеком…
Вскоре сельский учитель оказался в кремлёвской квартире Ольминского. Хозяин пристрастно расспрашивал гостя о деревенских настроениях и причинах нехватки хлеба, однако главного не упускал из виду: с утра Барбарин уходил в Третьяковку или другое художественное хранилище и возвращался к вечеру.
Восемь дней пролетели, словно клин журавлей: увиденное в галереях ещё стоит перед глазами, а поезд уже катит на юг, к родным холмам и перелескам. Рядом на полке лежит альбом «Искусство СССР», врученный на прощание Ольминским. Даже не подаренный, а передаренный. На титульном листе издания стояла подпись: «Верному солдату революции Михаилу Степановичу Ольминскому. Художник Кацман». А ниже дополнено: «Передаю эту книгу тов. Барбарину Л.Н., так как эта книга ему нужнее. М. Ольминский».
На том связь со столицей не прервалась. В 1934 году «Крестьянская газета» объявила конкурс на лучший рисунок и карикатуру. Барбарин, до той поры охладевший к графике, вновь испытал душевный подъём. Сюжеты, копившиеся под спудом, будто через клапан, пошли один за другим.
На койке в одежде улёгся дородный мужчина, лицо которого маслится от удовольствия. За окном – конная косилка и женщина с граблями. Подпись: «Говорят, уборка – экзамен для колхозника. В таком случае я – заочник!».
Две бутыли, торчащие из карманов куртки, растопырились и задержали пьянчужку в калитке, ведущей на простор, где люди трезво работают и отдыхают. И подпись: «Грехи не пускают».
Неожиданно для сельского художника рисунки высоко оценили. Затем последовало лестное предложение поработать в «Крестьянской газете». Три года жил Леонид Николаевич в Москве и вращался среди дотошной и суетной журналистской братии на Воздвиженке. По заданию редактора писал портрет знаменитого писателя Максима Горьким, сиживал рядом на редакционных планёрках с авторитетным плакатистом Дмитрием Моором (Орловым). Рисунки, карикатуры Барбарина периодически появлялись в «Крестьянской жизни», иллюстрируя приметы бурной жизни, уродливые социальные пороки. Воодушевляло осознание, что газета массовая, считай, народная выходила тиражом более двух миллионов экземпляров.
– Вот, полюбуйтесь!
Барбарин показывает альбомный снимок молодого человека в двубортном пиджаке, белой рубашке и галстуке, спокойно и с достоинством взирающего на мир. В откинутой руке – папироса, признак былых представлений о мужской самостоятельности и независимости.
– Попал в объектив в московские годы, – молвит Леонид Николаевич.
– В 1935 году я почувствовал себя, будто на небесах, – мысленно уходит в прошлое наш собеседник. – Так велика была радость!
Как не почувствовать крылья за спиной, если заявил о себе в столице, занял второе место в конкурсе работ, объявленном газетой «Беднота». Тогда же его картина «Сельская учительница» была отмечена на Всесоюзной выставке произведений самодеятельных художников.
Барбарину по душе была работа в редакции, но досаждала городская суета и настораживала смутная атмосфера подозрительности, которая сгущалась с каждым днём. Всё больше места газета отводила разоблачениям «врагов народа». Неожиданно в числе их оказывались коллеги, которых и в страшном сне Леонид Николаевич не мог заподозрить. Арестовывали чаще всего тех, кто не был пролетарского происхождения. Уже забрали редактора Семёна Урицкого. Леонид Николаевич с женой Галиной Александровной, зная о своих дворянских корнях, не стали ждать репрессивной очереди. Не приведи, Господи, докопаются, что он не только сын коллежского секретаря, но и племянник секретаря уездного земского съезда. Холодным декабрьским вечером 1938 года, собрав необходимые пожитки, они отправились на Курский вокзал.
***
Прибыли в близкое сердцу Подсереднее, где политическая атмосфера не была столь гнетущей. После жизнь не раз уводила из села – на очередную войну, Великую Отечественную, в Мухоудеровскую школу. Но подкралось пенсионное время, и Леонид Николаевич перебрался в приветливое Подсереднее. Здесь легко дышится, свободно работается, многое вспоминается.
Здесь постиг он высшую мудрость творчества. Не суетиться, не спешить за злобой дня. Всё это сиюминутно, преходяще. То, что вспыхивает, быстро сгорает. Надо полагаться на то, что дорого и постоянно, к чему расположена душа, работать, как велит сердце, как способна рука. А жизнь – она рядом, освящена вековыми традициями и не подвержена политическим ветрам. Выстроился свой ракурс восприятия мира.
Вот и воспроизводил он наиболее характерные сюжеты из быта и обычаев подсередненцев. На его рисунках и холстах – повседневные заботы крестьян: уборка хлеба, молотьба, доение коров, посиделки, свадьбы. Любил охотничьи темы. И пиршество красок – натюрморты. Сюжеты, согревающие нас тихой радостью.
Иногда, не так уж часто, Леониду Николаевичу хотелось вырваться за пределы бытописания, и он создавал романтические образы, которые покоряют зрителя возвышенной красотой и гармонией. Так появились образы трёх привлекательных девушек в сарафанах на лодке. Одна из них на корме в роли рулевого, две других сидят в мечтательной задумчивости. О чём мечтают на водном просторе? Конечно, о неземной любви.
Покорённый живописью, Барбарин не очень заботился о доходности своих работ. Он чаще всего дарил их тем, к кому испытывал симпатию. Потому не держал в памяти, сколько написал полотен и каково число графических листов. Одна из жительниц Алексеевки вспомнила, как Барбарин вручил свою картину её отцу. Сюжет запомнился: на песке у моря лежат платье, шляпа и туфли, рядом с вещами сидит огромный пёс. Голова купающейся женщины видна в воде. Картина называлась «Верный сторож».
Коллеге-учителю Митрофану Гирявенко в Мухоудеровке преподнёс картину с изображением рыбака на зорьке. Как вспоминал его сын Александр, особенности пейзажа удивительного уголка Тихой Сосны переданы правдоподобно и впечатляюще.
Искушению взяться за перо и карандаш по заказу Барбарин поддался, когда объявили конкурс на лучший памятный знак в честь 300-летия Алексеевки. Художник проявил знание местной истории: внутри круга, обрамлённого лепестками подсолнечника, пшеничной и кориандровой ветками, на фоне меловых холмов, на берегу реки стоит переселенец-казак, а рядом присела его жена с сыном. Вдали – малороссийские мазанки. Очень символическая композиция. Увы, предпочтение жюри было отдано традиционному рисунку…
Прошлое напомнило о себе в столичном журнале «Рабоче-крестьянский корреспондент» (1979). В статье «Они были борцами» рассказано о самодеятельных художниках «Крестьянской газеты». Вот строки о Леониде Николаевиче: «Л.Н. Барбарин, бывший сельский учитель, прошёл по дорогам войны с первых её дней до победного завершения. В минуты затишья на фронте оформлял «боевые листки», делал с натуры зарисовки однополчан. Когда отгремели бои, снова стал учителем. Помогал выпускать школьную и колхозную стенгазеты, был активным селькором районной «Зари», где печатал и заметки, и рисунки. Несмотря на преклонный возраст (ему 83 года), крепко держит в руках карандаш (…). Для колхозного дома культуры пишет портреты знатных людей. Его картины экспонируются в районном краеведческом музее».
Творческий человек особенно нуждается в поддержке. Леонид Николаевич оживлялся, когда к нему захаживали в гости учитель, директор местного краеведческого музея Петр Степанович Хохлов, писавший стихи, и участковый инспектор милиции Николай Григорьевич Малахов, который и сам занимался живописью. Люди разного возраста, они находили общий язык, поскольку объединяло изобразительное творчество.
Николай Малахов вспоминал, как он в 1985 году, тогда ещё при должности стража порядка, и военком ходатайствовали о награждении Леонида Николаевича орденом Отечественной войны. Как радовался художник этому удостоверению его фронтовых заслуг!
Желанный гость самобытного художника педагог Пётр Хохлов о своём общении поведал с интересными подробностями. В газете «Заря» он писал:
«Мне не забыть приветливых сердечных вечеров в небольшом домике Барбарина. Встречала меня, как всегда, Мария Федотовна – человек тонких душевных оттенков. Жена (первая супруга скончалась) Леонида Николаевича приглашала: «Проходите, проходите, Пётр Степанович. Мы ждём вас уже несколько дней». А гостеприимный хозяин продолжал: «Сейчас самоварчик запустим, да и по чарочке осушим, а потом беседа, беседа, беседа». Мурлыкая что-то дорогое себе под нос, Леонид Николаевич сервировал стол. Он умел приготовить вкусные старинные и современные блюда. И когда первый этап нашего вечера был готов, художник предлагал: «Давайте нынче потолкуем о Тургеневе, о его любимых женщинах, о дворянской чести. Ну, а затем, конечно, вы споёте знаменитое тургеневское «Утро туманное». А я вам буду аккомпанировать».
Барбарин легко играл на фортепьяно, исполнял классическую музыку Бортнянского, Михаила Глинки, по своему душевно пел романсы и русские песни. Привычно вырезал из податливой липы народные музыкальные инструменты. Вообще любил мастерить. В доме было много бытовых самоделок: скамейки, вёдра, кружки, ножи. Гости обращали внимание на два оригинальных кресла с выточенными на подлокотниках конями и девами-воительницами. По случаю брал в руки, как он называл, арфелу – самодельный музыкальный инструмент, напоминающий украинскую бандуру, и негромко напевал.
В Подсереднем Леонида Николаевича знали стар и млад. А некоторые подростки, разглядывая его картины, мечтали стать такими же мастерами кисти. Начали подражать ему, расписывая стены и заборы, юные Николай Чертов, Александр Хирьянов и другие. Обращались к Барбарину, и тот доходчиво объяснял им, как выстроить рисунок, грунтовать холсты и наносить краску на полотно. В доме мастера ребятня с любопытством разглядывала подручные материалы – рамки, эскиза, старые картины, головы и бюсты из дерева и мела. Впоследствии Николай и Александр всё увереннее овладевали палитрой. Оба выросли в самобытных художников, живопись стала неотъемлемой частью их жизни. А учителем считают Леонида Николаевича.
Столичное признание Барбарина растворилось во времени, он по скромности натуры не усердствовал в упрочении своего имиджа. На местном уровне значение его творчества осознавалось медленно. Первое время привередливые ценители искусства подмечали нарушение пропорций, невыверенность фигур, погрешности в перспективе. Но Леонид Николаевич заботился не об этом, ему нравилось не «фотографировать» бытие, а передавать его атмосферу, радость и естество жизни. Да мало ли у кого какая манера! С течением времени становилось заметно, что работы Барбарина – оригинальное явление самобытного творчества. Потому его картины привлекли внимание на нескольких городских экспозициях.
А потом признание вернулось на круги своя. Заинтересовались его сюжетами в Москве. Они запечатлены на конвертах для пластинок, на которых записаны песни Подсередненского фольклорного ансамбля. Журнал «Живая старина» в двух выпусках воспроизвёл несколько его акварелей…
В апреле 1986 года местная власть (горком КПСС и райисполком) поздравила Барбарина с 90-летием. В благодарственном письме есть такие строки: «Мы знаем Вас как замечательного энтузиаста самодеятельного искусства, как человека, который всю свою энергию и дарование отдал и отдаёт благородному делу воспитания молодёжи. Вы являлись активным сотрудником центральных газет 1920-х годов, своими хлёсткими карикатурами вместе с журналистами боролись против недостатков в строительстве нового общества. Ваши картины, на которых запечатлены знатные земляки и уголки родной природы, украшают музеи Алексеевки и Подсереднего, а также школьные музеи».
Леонид Николаевич, не привыкший к печатным похвальным словам и понимавший, что в них изрядная доля официоза, всё же показал нам этот документ с заметным чувством гордости. Ему очень дорого было такого рода признание, которое пришло пусть в столь почтенные годы, но всё же пришло!
В домике супругов Барбариных стены увешаны картинами. В них столько красок, света и покоя. Просто диву даёшься. В углу гостиной – иконостас работы Леонида Николаевича, а оклады сделала Мария Федотовна.
Историк и краевед Владимир Бахмут вспоминал, как Барбарин писал его портрет на восьмом десятке лет. Смешивал краски и наносил их на холст без наброска, подмалёвок – набело. Работал без очков, профессионально «заговаривая» объект, чтобы тот не так утомился от сидения в одной позе. Речь вёл со знанием дела о портретной живописи, графике, скульптуре, вообще об изобразительном искусстве, титанах Возрождения.
О том портрете Владимир Бахмут сказал так: «Он для меня больше, чем изображение моей особы – это память о старшем друге и товарище, с которым я провёл много дней и часов в его старом и новом домиках, на берегу подсередненского пруда, за скромным застольем в тесной светёлке».
Между тем признание шло своим путём. Белгородский художественный музей устроил персональную выставку Леонида Николаевича в 1992 году. Все краски его палитры засветились на этой экспозиции в двух залах. Акварельные картины «Рождество», «Весна», «Троица», «Сватовство», «Свадебный пир» и другие отражали своеобразное восприятие мира художника, его знание крестьянского быта и обычаев. Один из посетителей выставки сделал такой вывод: «Искренность и живость, с какими выполнена эти работы, наполняют душу восторгом и уважением к нашим предкам».
А в фойе выставки посетители обращали внимание на выразительный автопортрет живописца. Он в сдвинутой на затылок пилотке с восторженными глазами празднует Великую Победу нал фашистами.
Леонид Николаевич старался быть самим собой, неприметным в жизни. Создавалось впечатление, что он вовсе не желал подняться «на капитанский мостик». Его устраивало «машинное отделение». Редко вступал в полемику. С молодых лет у него сохранилась мягкая форма возражения:
– Позвольте, позвольте…
В глубокой провинции уже не встретишь интеллигента старой России, получившего начальное образование в уездном училище.
Наша беседа с художником летним днем 1986 года подошла к концу. Барбарин подтрунивал над собой, сетовал на память. Со свойственной ему деликатностью извинялся за возрастную немощь. Возраст, конечно, ограничивает возможности. То ноги не всегда слушаются, то ухо не воспринимает тихий звук. Тем не менее, Леонид Николаевич был подвижен, полон душевных сил и задумок. И рука держала кисть…
Увы, время не щадит живое, но оно не властно над результатами труда человека. После кончины Барбарина в 1993 году (в 1996 году ему исполнилось бы 100 лет) нам остались его картины и рисунки, и мы теперь не раз убеждаемся, как неповторима и выразительна палитра художника-самородка.