Четверг, 18 июля, 2024

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Мудрая, заботливая…

Авторы данной статьи соприкоснулись с благородной и высокодуховной деятельностью преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны во время подготовки третьего тома мемуаров князя Н.Д. Жевахова, одного из строителей подворья в Бари...

Жара за сорок…

Жара за сорок, марево солнца над степями. Ветерок только к вечеру, на красный закат, тогда листва в уцелевших посадках чуть колышется. Кому-то в этой жаре, получая солнечные удары, разгружать снаряды, кому-то рыть сухую землю под норку, кому-то мучиться в прифронтовых госпиталях...

Будем читать и учиться

Казало бы, не время сегодня писать книги о людях труда, но когда прочитаешь «Талант души», то понимаешь, что без пассионариев, без таких героев как Марина Михайловна, мы не сможем достигнуть тех высот духа, которых страна достигла 9 мая 1945 года...

Мы шли за ним

Очерк

У меня к Юре были особые чувства, ещё с юношеских лет. Впервые я услышал о нём, вернее, его, по радио. Я учился тогда в 10 классе, жил в родном селе под Арзамасом. Включил как-то радио — и вдруг звонкий, напористый голос читает «Балладу…». Это читал Юра Адрианов. И вдохновение, с которым он читал, и эмоциональность меня буквально ошеломили. Ведь почти мой ровесник, ну, на три года он старше меня. А какие стихи!

На следующий год, когда после школы я поступил в пединститут, мы познакомились с ним в Горьком, ближе сошлись уже на студенческих вечерах, в литкружке у Бориса Пильника, в Доме учёных. Мы все тогда были одной командой — Юра, Саша Цирульников, Анатолий Вострилов, Валера Шамшурин, Анатолий Гринес, Ирина Морозова и другие, десятка два молодых поэтов. Помню наши поездки в Кстово, в Семёнов, в Городец, где мы выступали со своими стихами. И Юра, конечно, был первый среди нас. Самый талантливый, самый-самый. Мы все были просто влюблены в него. О вечерах в Доме учёных и говорить нечего — это были праздники для студенческой молодёжи, а для нас — большая школа.

Довелось мне с Юрой не однажды бродить по Нижнему, поначалу я плохо знал город, он водил меня на Ошару, где в парке пели в ту пору соловьи в кустах, бродили с ним по улицам, переулкам города, он показывал мне свои любимые места. Юра был как-то по-особому затаён и нежен. Помнится, он был тогда безнадёжно влюблён. И я не понимал, как может девчонка не влюбиться до смерти в такого красивого, такого талантливого, такого умного, такого…

Как-то, летом это было, я на каникулах жил дома, помогал косить траву, заготавливать дрова и так далее. Иду из магазина, вижу группу студентов возле дома Карпова. Подхожу: ба! Да тут все мои знакомые — Юра Адрианов (он был с этюдником под мышкой), Саша Цирульников и другие. Они тоже удивились: «Ты как здесь?» — «Так я же отсюда, вон там на Скучихе мой дом, приходите в гости…» У них был фотоаппарат, сначала мы сфотографировались. Я прибежал домой: «Мама, мама, мои друзья из Горького идут к нам, человек семь-восемь, вместе с профессором, надо чем-то угостить, они голодные…»

Угостить! Легко сказать. А чем тогда в деревне было угощать? Бедность неимоверная. Но мама наварила картошки, сбегала к соседям и подзаняла яиц, поставила на стол кринки с молоком, хлеб, огурцы и лук прямо с грядки, свежие, и застолье вышло на славу. Сколько было шуток, смеха за столом, сколько разговоров о том, что они увидели и услышали в окрестных сёлах и деревнях!

А вечером в клубе студенты устроили вечер для селян. Юра изображал старушку, причём глухую. Он повязал платок на голову и выглядел просто уморительно. Он вообще был очень артистичен в жизни. Игрались сценки, подсмотренные в жизни во время странствий по сёлам и деревням. Помню, сельчане за животы хватались. И впервые в родном селе со своими стихами я и выступил тогда, на этом концерте. Меня Юра представил односельчанам как поэта. Несмотря на корявые вирши, успех был оглушительным. Когда отбывали из села, Юра сказал: «Эх, Коля, мама у тебя какая добрая, хорошая…»

И не забуду, как он помогал, когда тяжело заболела моя мама. Екатерина Ивановна — мама Юры — близко к сердцу восприняла моё горе, дала адрес одного народного целителя в Сормове, куда я возил маму. Может быть, потому она сумела прожить ещё несколько месяцев. Юра потом посвятил мне стихотворение под названием «Мать», он видел мои переживания, моё состояние, ведь я остался круглым сиротой. Не забуду его трогательного сочувствия. Потом и Юра сам лишился своей матери — главной опоры в его жизни. Это был не самый лучший период в его жизни, в творчестве. Увы, кое-кто в литературных кругах радостно злословили: «Испился… Пьёт по-чёрному…». Ах, зависть к таланту неистребима. Мне было обидно за друга, и я написал статью «Слово о поэте», которая так и начиналась: «Я люблю поэта Юрия Адрианова». Гена Косолапов поддержал и напечатал эту статью в «Горьковской правде». В ней я рассказал о том, как много он для всех нас значит, и выразил уверенность, что главные книги у него ещё впереди. Так и случилось!

Впрочем, не всегда всё было гладко в наших отношениях. Особенно в молодости.

Был случай, когда мы с ним здорово повздорили. Да что там повздорили — разругались! И надолго. На целый, наверное, год, точно не упомню. Он закончил университет и стал работать на горьковском телевидении в студии молодёжного творческого объединения «Факел». Я ещё учился в институте на третьем курсе.

И вот на телевидении был объявлен конкурс молодых поэтов. Студенческий конкурс. Тогда это было модно. Юра, конечно, был в составе жюри, как младший сотрудник редакции он отвечал за проведение этого конкурса в прямом эфире под началом своих руководителей Рогнеды Шабаровой и Дмитрия Мараша. Только позднее я понял, какая это была сложная, ответственная работа, ведь они отвечали за каждое слово, прозвучавшее в эфире. А мало ли кто чего накуролесить может?

Цензура внимательно отслеживала эти передачи.

Конечно, жюри возглавлял старейшина горьковских поэтов Борис Пильник. Передача была живая, эмоциональная. Прямо по ходу передачи звонили телезрители и называли претендентов на первое место.

И вот, когда передача закончилась, было объявлено, что первое место заняла одна поэтесса (забыл её имя), второе — тоже сейчас не вспомню кто, третье — Николай Рачков. И был назначен день, когда победители снова выйдут в эфир и получат премии.

Но на эту победную передачу я не пошёл. Обиделся. Я уже понимал, что победительница никакая не поэтесса, это из разряда графоманов, умеющих бойко и громко декламировать пустоту. Тот, занявший второе место, тоже никакой не поэт, просто легковесный сочинитель.

Что, жюри не видело это?

— Ты понимаешь, что меня подвёл? — кричал Юрка, когда мы встретились на улице. — Это же эфир! Ты был заявлен. И ты не пришёл. Что мне было делать, кем тебя заменять? Всё, знать тебя не хочу!..

— А ты, — орал я ему в лицо, — ты что, не видел, кого вы там награждаете? Ты что, ничего в стихах, что ли, не понимаешь? Конкурс в балаган превратили!..

— Всё я понимаю, — ещё громче кричал он. — Да, да, твои стихи были лучше, не спорю. Но у этой барышни сотня знакомых и родни в Горьком, у всех домашние телефоны, они насели на них и высказывали с восторгом своё мнение о ней. А твоя родня — в Кирилловке, где ни одного телефона, а у твоих почитателей в Горьком телефонов оказалось меньше… И что я мог сделать? Один — против всего жюри! Согласился со всеми. Пильник решил, что не стоит палку перегибать — по нам ударит. Да и поэтесса почему-то ему нравится… Есть и в её стихах что-то…

— Эх, ты!..

— А ты!..

Так мы разошлись, обиженные друг на друга, и долго не встречались. У него была своя правда — я его подвёл на его работе. Тоже, называется, друг. У меня — своя правда, не смог, не захотел отстоять меня, мои стихи. Сам же признал, что они лучше.

Сейчас-то я, конечно, понимаю, что повёл тогда себя недостойно, как мальчишка. И действительно его подвёл. Ну, подумаешь, конкурс, ну, третье место. Выступил бы, не облез от этого. Чего обиделся-то? Тщеславие взыграло. Знал бы тогда, сколько раз в жизни придётся мириться с несправедливостью… Эх, молодость!

Но хочу подчеркнуть: больше у нас с ним за всю жизнь таких ссор не было. Все книги, которые он мне дарил, начиная с первого сборника «Считайте годы по вёснам», содержали примерно одинаковые дружеские автографы. Приведу некоторые из них: «Коле Рачкову с дорогой памятью наших светлых, юных, умных и бесшабашных лет» (1976), «Дорогому человеку, талантливому поэту и почти однокашнику Николаю Рачкову. Пусть свежесть юности нашей не покидает души» (1979), «Дорогому Коле Рачкову с памятью, которой больше двадцати лет, с любовью к его поэтической звезде и дороге» (1980), «Другу моей юности, русскому поэту, которого искренне люблю — Николаю Рачкову от “поэта ГГУ” достопамятных 60-х годов. Полистаешь — многое вспомнишь» (1986).

Это он писал мне на своих книжках, когда я ещё жил в Арзамасе. Чувство дружбы было в нём очень сильным, может, ещё и потому, что время нашей студенческой молодости было самым счастливым для него в жизни.

Время шло…

Нередко мы с Александром Ивановичем Плотниковым, заявившись из Арзамаса в Горький, навещали Юру. Он тогда жил, как и прежде, после развода с первой женой в квартире своей матери на Ошаре, по улице Белинского. Его новая жена Наташа содержала в квартире собак охотничьей породы. Открываешь дверь — и к тебе бросается в первую очередь, как старая приятельница, белой масти борзая по кличке Метель. И кладёт тебе передние лапы на плечи — худая, горбатая и длинная. Ой, да что там. Сидим за столом на кухне, выпиваем, закусываем, а эта Метель и её такой же породы напарница подходят по-хозяйски к столу и указывают мордой на ту или иную тарелку. И мы кормим собак с рук. Кормим, пока не отойдут. Пока Юра не скажет: «Хватит! Пошли отсюда… Пить не научились, — шутил он, — а вот закусывать мастера…»

Сам он, одетый словно какой-нибудь барин из великолепной повести Пушкина или как польский пан, в домашний архалук, а скорее, пиджак, нарядно расшитый крупными вензельными петлицами (где приобрёл, не знаю), был очень театрален, красив и всегда необычайно разговорчив и остроумен. Мы читали друг другу новые стихи, критиковали или хвалили те или иные строки, пели русские песни и, кажется, что этому дружескому застолью у Юры не было конца. Потому как не мы одни приезжали вот так к нему, после нас обязательно объявлялись в его квартире другие гости. У нас-то хоть часто был повод навестить его: Александр Иванович, добрейшей души человек, доставал из богатых запасов своего подвала трёхлитровые банки огурцов и помидоров, большие кочаны свежей капусты, отборную свёклу и морковь со своего огорода — и всё это мы везли порадовать Адрианова.

Увы, многие заявлялись к нему просто с бутылками водки, и это вошло в привычку. Так вот за талант, за славу поэта, за широкую известность и всеобщую любовь приходилось расплачиваться этой пагубой. И никто не смог переломить ход этой жизненно-драматической ситуации. И когда он писал свои стихи и прозу — уму непостижимо.

Юру любили художники, и стены его квартиры были увешаны подаренными полотнами. Он и сам писал красками, хотя как художника ценил себя невысоко. Как-то я покритиковал одно из полотен на стене, заметил, что и сам Юра намалюет не хуже.

— Эх, Коля, много ты понимаешь в живописи, — вздохнул он. — Это тебе не стихи…

И всё же он очень любил писать красками. Занятия в художественной школе не прошли даром. Это увлечение он сохранил до конца своей жизни. Напишет этюд — и выставит на видное место в кабинете.

— Мне нравятся вот эти твои серые избы, — покажет важно рукой на свежий холст Пётр Еремеев, приехавший с нами из Арзамаса писатель-краевед.

Юра небрежно бросает:

— Нравится? Дарю.

Как-то и я расхвалил его только что созданный живописный этюд с ливнем берёзовых листьев на солнце и лавочкой под ними. От холста ещё пахло масляными красками.

Юра недолго рассматривал свой шедевр.

— Неужели и вправду тебе по душе?

Я кивнул головой, заметив, как он внутренне доволен.

— Ну раз так, забирай…

Я храню этот этюд его как память о нашей дружбе.

Сколько вот таких этюдов и пейзажей он раздарил своим приятелям — и не сосчитаешь. Щедрость Юры не знала границ. После его смерти Наташа издала альбом живописных этюдов вперемешку со стихами. И многие были удивлены, открыв в талантливом художнике слова Адрианове ещё и художника вдохновенной кисти.

После того, как я уехал под Петербург, мы стали видеться редко. Но книгами обменивались аккуратно. Я посылал ему все выходившие у меня сборники, он присылал мне свои с тёплыми трогательными автографами, подчас и шуточными. Каждый автограф начинался: «Дорогому Коле…» Иногда переписывались, особенно потянулись друг к другу в последнее время. Его письма — это и крик, и боль души, и грустные раздумья о жизни и литературе. Храню их.

Когда в Петербурге я был избран в редколлегию альманаха Петровской академии наук и искусств «Медный всадник», то решил обязательно порекомендовать стихи Адрианова к напечатанию. Позвонил, попросил прислать подборку. Он обрадованно согласился. Время шло, а письма со стихами нет и нет. Снова звоню. Просит прощения, обещает, что вот-вот немедленно вышлет. А время идёт. Наконец получаю долгожданное письмо.

 

«Коля! дорогой! обнимаю тебя и падаю на колени. Виноват. Месяц “томил” рукопись. Наверное, опоздал. Жаль. Меня арзамасская типография сделает идиотом. “Пояс Богородицы” не могут прошить шесть месяцев. Что там за умельцы? А посредник — юрист Галкин почистил меня на 25 тысяч (я бы ещё издал пару простеньких книг!). Ох, подонки: он и поэт-правозащитник один (его-то тихо издали на мои деньги…).

Коля! дорогой! Как только выйдет тираж, напишу внятно и подробно. Поклон супруге. Шама не видно. Он весь в выборах… Он не может без этого. За «Нижегородскую отчину» мне дали премию М. Горького. Кажется, первому, т. к. её на днях придумали.

Твой Ю. Адрианов. 3.06.2002»

 

Читая порывистый, подчас плохо разборчивый почерк Юры, я понял, в каком он состоянии находился. Не всё складывалось хорошо, сколько нервов ему стоило издать сборник новых стихов. И тут, и там ставили подножку. Шамом он называл ещё со студенческих лет Валерия Шамшурина.

Когда сборник стихов «Пояс Богородицы» всё-таки был издан, Юра прислал мне его с таким вот автографом: «Собрату и другу юности моей, прекрасному русскому поэту Коле Рачкову, памятно, сердечно, с дружеским поклоном от Волги и Оки. Это самое “обворованное” издание в моей жизни.

Твой Юра Адрианов. Окт. 2002 г.»

 

Послал я ему альманах со стихами. В подборку я включил не только его новые стихи, но взял и из прежних сборников. Получаю письмо.

 

«Дорогой Коля! Спасибо за “Всадника”. Подборка прекрасная! И ты в неё включил стихи, посвящённые Шамшурину. Они — единственные, которые я написал в Питере! Это было в 1971 году.

Что за наказание эта буква Н в фамилии. Но её упразднили где-то в 1825 году в здании Сената, опять у вас же! Стал Адриановым. А я вспомнил 1964 год. Тогда с Шамом и братом двоюродным Андреем прибыл в Питер из Кижей. А в Питере у меня на почте был перевод на 50 рублей (!), и я там бился, потому что написано было: Андрианову. И мне не давали деньги сутки, какие это были страдания! Так что альманах я прочёл с интересом: ведь там родная история! Прочёл весь сплошь. Как дела у меня? Сижу на Ошаре, позваниваю, два месяца почти ничего не пишу, разве что три-четыре статьи за месяц…

Ну, да ладно! Губернатор обещает помочь в издании 2-томника стихов. Ещё раз спасибо за “Всадника”. Обнимаю! Может, свидимся!

Твой Юрий Адрианов. 2.12.2003 г.»

 

Конечно, надо знать Юру. В запальчивости он мог и наговорить, и написать невесть что. Потом остывал. И тем не менее понять его обиду, душевное состояние можно. Не привык он, всеобщий любимец, чтобы так вот по-хамски с ним поступали. И в делах, и в дружбе.

Пожалуй, на кого он мог без боязни опереться, кто не бросал его в трудные годы, это был студенческий товарищ Саша Цирульников. «Сашка — друг настоящий. Мне ещё мама говорила: смотри, Юрка, все друзья-приятели тебя бросят, а вот Сашка не бросит…»

Так и вышло. Именно Саша больше всех ходатайствовал за него во властных структурах, чтобы издавали Адрианова, чтобы присвоили ему звание почётного гражданина Нижнего Новгорода. И добился-таки.

Хочу привести некоторые отрывки из письма Юры, которое много раскрывает и в его запальчивом, обидчивом характере, и в той обстановке, в которой он жил в последние годы.

 

«Коля! Дорогой!

Спасибо тебе, единственному, кто помнит о начальных наших годах… Я не был в Москве 16 лет! И ничего — живу! Что надо писать и что надо говорить я знаю и без тамошних споров. Я ведь к 1976 году, когда Шама приняли в Союз, уже пропил всё: был зам. секретаря писательской организации, был членом правления Союза писателей РСФСР, делегатом съездов. Меня тёща опозорила, обхамила, а я, оставив квартиру, вернулся в свой домик на Белинского к маме. А в 1978 году встретил Наташу, а в 1979 году, по осени, мы расписались. Ныне у нас будет в сентябре — 25 лет! Это начиналась вторая жизнь. Сызнова, начисто!

Счастлив, что мне, молча сидящему, повезло на губернатора. Он знал, что я не бегал по новым именам и молча жил по старым канонам. Это Ходырев знал, оттого и позвал меня к себе на приём. Всё это сделал Саша Цирульников.

— А что ты у меня ничего не просишь? — спросил Ходырев. — Все ко мне приходят просить! Вот, может, какие-то книги издать…

— Да, но это дорого!..

— А сколько нужно?

Я помолчал, потом говорю: 150 тысяч!

Ходырев улыбнулся:

— Ну, это мы сможем помочь!..

Так начинался 2-томник. Через год получил деньги — 200 тысяч… У меня есть ещё рукопись одного тома! Но прежде хочу издать книгу “Провинциальные Гомеры”. Это рассказы о нашем “гнезде”, о Горьком, Кочине, Сухове, Пильнике, Люкине.

Ведь я не напишу — никто ныне не станет трудиться. А ведь у нас напринимали — 60 человек! В моё время было — 15! Кого принимают — не ведаю. Всё девочки, девочки и мальчики с гонором, с голосом.

Молчу, живу и молчу… Я тут выпустил “Питомцев волжских берегов” — антологию поэзии. Сейчас что-то подобное создают. Шам звонил, просил меня в редколлегию. Ну, что же — пусть, буду.

Коленька, спасибо на добром слове!

Твой Ю. Адрианов. Н. Новгород. 2004 г.»

 

Это одно из последних писем его ко мне. Во многом сумбурное. Но всё же оно немало проясняет его душевное состояние, его затворничество от того, что происходило в писательской организации.

Но хочу ещё раз заметить: Юра в минуты запальчивости и обиды мог написать и наговорить много чего, потом остывал, обдумывал сказанное, потом как ни в чём не бывало мог продолжать общение. Например, всё, что он писал мне о Валерии Шамшурине или Олеге Рябове, нельзя, мне кажется, воспринимать как аксиому, потому и опускаю это в письмах. Ведь обоим стихи посвящал, а с Шамшуриным его связывала дружба с тех же студенческих лет. Он всегда поддерживал его кандидатуру, как «своего», на выборах в писательской организации. Они могли и поспорить, и на какое-то время разойтись, «раздружиться», и всё же, несмотря на разногласия, их притягивало друг к другу нечто большее — свет юности, радостное начало, умение понимать степень таланта товарища, его значимость в современной, тем более нижегородской литературе.

Мы нередко перезванивались, он в основном почти взахлёб говорил мне, сколько и чего написал, ему хотелось убедить меня, что он на высоте. Хотя надо признать, что это ему удавалось всё труднее. «Провинциальные Гомеры», увы, не стала той книгой, которую он задумал, — много в ней напутано, много несправедливо субъективного, память его на сей раз подвела. Сказалась болезнь — и физическая, и душевная…

Наша с ним последняя встреча до сих пор не выходит у меня из памяти. Она оставила тяжкое впечатление. Я, приехав в Нижний, сразу направился к нему. Мы давненько, несколько лет, не виделись. Дверь открыла Наташа, она повела выгуливать собаку. Юра сидел в своей комнате за машинкой и печатал новый очерк. Увидев меня, обрадовался, засуетился, начал говорить о том, над чем сейчас работает, начал показывать книги, сваленные на полу.

— Сколько хороших книг пришлось продать в лихие годы, чтобы выжить, — сетовал он. — Больше всего жалею книги. Какие книги были. Да ты помнишь!.. Правда, кое-что осталось…

Он старался держаться молодцом, но… Господи, как он выглядел! Ничего почти от прежнего заводного, фрондёрстки настроенного Юры, блистательного остроумца, живого, весёлого поэта не осталось: поседевший, плечи сгорбленные, взгляд всё более задумчивый, грузная фигура выражала какую-то физическую обречённость. Он, правда, ещё пытался шутить по старой привычке, подсмеивался над собой, но я видел, чего это ему стоило.

Посидели мы ещё часа два, повспоминали, погрустили о многом… Мы договорились, что я напечатаю новую подборку его стихов в Петербурге.

Увы, этой своей подборки, уже в журнале «Всерусский собор», он не увидел. По разным причинам публикация затянулась, хотя стихи были уже набраны. И вот прихожу в редакцию узнать, когда она будет опубликована, а мне подают свежий номер с этой подборкой. «Какие стихи! — восхищались все, — особенно «Отрок», пророческие для России строки!..» Я обрадовался: сегодня же отошлю журнал Юре! И тут же в редакции совершенно случайно состоялся у меня телефонный разговор с Геннадием Красниковым из Москвы. «Ты знал поэта Юрия Адрианова?». Я опешил: «В чём дело? Мы друзья со студенческих лет. Вот держу номер журнала с его стихами…» — «А ты знаешь, что он умер? Я был в Нижнем, присутствовал на похоронах…» И последовал рассказ о случившемся…

Не буду описывать своего душевного состояния, близкого к шоку. В тот же день написал стихотворение «Юрий Адрианов» — на одном дыхании.

Ах ты, жизнь… Ах ты, дорогой мой друг Юрий Адрианов…

Я со студенческих лет во многом обязан ему и, наверное, не я один, а многие сверстники, пишущие стихи тогда в Горьком, любовью к истории своей малой Родины, к более глубокому постижению славных страниц городов и селений, любовью к Волге, к Нижнему Новгороду, к его патриархальной старине, к именам, которых было уже чуть слышно за гулом времени, но которые вновь зазвучали и в стихах, и в прозе. Адрианов вдохновенно воспевал полузабытое, пробуждал гордость в наших молодых сердцах к тому, на какой земле живём, какое наследство за плечами. И мы шли за ним, поднимая пласты исторической памяти, обжигаясь чудом находок и прозрений.

Он знал больше нас, у него была богатая домашняя библиотека, а в книжном магазине ему знакомые продавцы оставляли экземпляры редких букинистических книг, и он покупал их, несмотря на высокие по тем временам цены. Он был энциклопедически образован — о чём ни спроси, всё знал. С рюкзаком и мольбертом в руках в составе студенческих экспедиций он обошёл большинство райцентров, городков, сёл и деревень в Горьковской области, глубоко вникая в предания и легенды родного края.

И нас заражал этим.

В Доме учёных, в университете, в пединституте им. Горького мы организовывали поэтические вечера, на которые буквально ломилась молодёжь. «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне»… Да нет, не были в загоне лирики. Те же учёные приходили на наши вечера слушать стихи, те же физики читали стихи, хотели прослыть ещё и поэтами. Так было. И если это был вечер о творчестве Сергея Есенина или Бориса Корнилова, то каждый из нас, из начинающих поэтов, должен был выучить хоть один стих поэта и прочитать его со сцены. Так мы осваивали духовные сокровища отечественной поэзии.

А уж как читал Юра стихи! Это надо было слышать. Он просто так, встретившись со мной на улице где-нибудь напротив городского драмтеатра, мог остановиться и, то застёгивая, то расстёгивая пуговицу на моём продувном пальтишке, начинал азартно читать: «Выводите полки, выводите полки, выводите полки на Сенатскую площадь!..»

С крыш падали капели, блестя на солнце, и глаза у Юры светились таким торжеством, таким упоением!

Этого не забыть.

Не стало Юрия Адрианова, которого я так любил, который вместе с Фёдором Суховым и Виктором Боковым дал мне рекомендацию в Союз писателей. Но что значит — не стало? Есть его книги, его письма — значит, жив поэт! И будет жить. Он стал гордостью и нижегородской и российской поэзии второй половины ХХ века!

Хочется привести строки из письма Валентина Распутина о Юре. Я написал ему в Иркутск, сообщил о смерти Юры. Вот что в ответном письме написал Валентин Григорьевич, великий русский писатель:

«…Только из твоего письма узнал, что не стало Юры Адрианова. Я любил его, вот уж был поэт, подвижник своего Нижегородского края. Бывал я у него в Нижнем, он не однажды приезжал в прежние времена в Иркутск. И даже слабость его никогда не была неприятной, он жил с нею словно бы по-дружески. Но последние лет пятнадцать мы не встречались, хотя переписывались иногда. И вот — был и ушёл неслышно, по-русски, чтобы не доставлять хлопот. Вчера проезжал через Нижний (ехали со Светланой поездом), вспомнил, представил — и так горько и пусто стало на душе, что и слёзы набрались…»

 

ЮРИЙ АДРИАНОВ

 

Погладив рукой бородку,

Глядя в своё окно,

Он признавал лишь водку

И не любил вино.

 

Непрочность славы изведав,

Одних лишь врачей боясь,

Нижегородских поэтов

Был он удельный князь.

 

При свете зари вечерней

Он благостен был и мил.

Но, слушая скучно челядь,

Редко кого хвалил.

 

Одной поэзии данник,

Одну Россию любя,

От всей суеты,

как странник,

Он уходил в себя…

 

С грустинкой нежной во взоре,

Напомнив нам о былом,

Стихи в славянском уборе

Цвели за его столом.

 

Он черпал ковшом из братины

И чтил лишь высокий слог.

Себя до конца растратил он,

Но душу свою сберёг.

 

Под листопадом грустным,

Лишь Музою осенён,

Он слишком был старорусским

Для барахольных времён.

 

Не торговался с веком,

Чтоб совести не избыть.

Он был таким человеком,

Которого не забыть.

 

О, Слово!

Тебе служил он,

Земной исполняя долг.

…Крепких стихов дружина

Стоит, как засадный полк!

Николай Рачков

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Приятели

Как-то раз, в начале июля, собирала я подосинники возле забора, выходящего на соседнюю дачу. Камушек упал ко мне сверху в корзинку, ударил в крепки подосинник. Откуда? Кто это может быть?

Наш Пушкин

Первая мировая война, окончание которой мы отмечали в ноябре 2018 года, просматривая передачи Евровидения, а кому повезло, видя все своими глазами…

Взрыв на реке Вилие

Рассказ человека, который не погиб во время Великой Отечественной войны, тогда как часть его, увы, так и остается "без вести пропавшей" по сей день, вместе с теми, кто тоже "без вести"... Иван Тимофеевич Кузнецов всю свою жизнь старался вернуть память павшим и себе...

Мгновенья прекрасной и яростной жизни

...Потом был поставленный студенткой Лиозновой институтский спектакль«Кармен», где Инна Макарова танцевала придуманный Лиозновой испанский танец. Герасимов как раз ставил «Молодую гвардию». Позвал Александра Фадеева. Тот увидел и сказал: «Это же Любка Шевцова!»...