Четверг, 18 июля, 2024

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Мудрая, заботливая…

Авторы данной статьи соприкоснулись с благородной и высокодуховной деятельностью преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны во время подготовки третьего тома мемуаров князя Н.Д. Жевахова, одного из строителей подворья в Бари...

Жара за сорок…

Жара за сорок, марево солнца над степями. Ветерок только к вечеру, на красный закат, тогда листва в уцелевших посадках чуть колышется. Кому-то в этой жаре, получая солнечные удары, разгружать снаряды, кому-то рыть сухую землю под норку, кому-то мучиться в прифронтовых госпиталях...

Будем читать и учиться

Казало бы, не время сегодня писать книги о людях труда, но когда прочитаешь «Талант души», то понимаешь, что без пассионариев, без таких героев как Марина Михайловна, мы не сможем достигнуть тех высот духа, которых страна достигла 9 мая 1945 года...

Любимый профессор

Очерк

Просматривая свои дневники, наткнулся на записи о профессоре Литературного института М.П. Ерёмине (1914-2000). Это был единственный (во всяком случае на моём курсе) преподаватель, лекции которого заочники, несмотря на столичные соблазны, никогда не пропускали. В чём же состояла их притягательность? Прежде всего в самом лек­торе. Думается, записи «по живому следу» хоть чуть-чуть приоткроют тайну «магнетизма» этого незаурядного че­ловека.

 

17.06.1982

В прошлом году жене удалось (страшно повезло!) подпи­саться на Пушкина. В анонсе я прочёл, что в последнем томе будут приложены речи и статьи о Пушкине – Гоголя, Достоев­ского, Тургенева, Блока, Горького, Твардовского и некоего Ере­мина. Впрочем, почему «некоего»? Собрание сочинений будет выходить под его наблюдением, да и составлено оно им же. Я тогда подумал: надо же, какой-то Ерёмин оказался в одном раду с великими, сказавшими своё слово о величии Пушкина.

Сегодня М. П. Ерёмин перестал быть «каким-то»: я уви­дел его воочию. Им оказался профессор Литературного института, читающий у нас, заочников, курс «Лирика Пушкина». Внешне – старик с лицом спившегося актёра: морщинистое, подвижное и вполне краснорожее. На затылке у него лохматилась седая грива, а спереди – залысина заползала выше темени. Знакомился он с нами, вышагивая по аудитории. А смотрел на нас недоверчиво. Казалось, что он хочет во что бы то ни стало защитить поэта от нас, непросвещённых варваров. Хотя изредка и признавался нам в своей любви к Пушкину, как бы пытаясь нас ею заразить. Стихи он читал с неслыханным напряжением. Сердце, наверное, у каждого сжималось: напряжение невольно передавалось всем «зри­телям».

– Кто хочет, как говаривал Хлестаков, существовать ли­тературой, – давил на нас Ерёмин, – помните он говорил: «Я в некотором роде ей существую» – тому Пушкин не помощ­ник, а первейший враг. Там у меня в пОртфеле, – он мах­нул рукой на жалкую папчонку, лежащую на столе лектора, сборничек одного поэта, хорошего поэта, кстати, тоже за­кончившего заочный факультет.

Кто-то хихикнул, услыхав слово «пОртфель» с ударением на первом слоге.

– Я специально так говорю, – мгновенно отреагировал Ерёмин, – я знаю, как надо правильно произносить. Только знаете, надоело правильно говорить! Хорошие начала у сти­хотворений, – продолжил он о «хорошем поэте», – но дальше автор сбивается на риторику. Я понимаю: редакторы любят риторику. «Его зарыли в шар земной…» – какая бездушная риторика! Человек – умер. Это – глубочайший, таинствен­ный переход. А он про «шар земной»!

Еремин чуть ли не в трагических тонах вёл лекцию. Впрочем, она менее всего напоминала лекцию в привычном смысле. Шагая взад-вперёд по проходу между столами, он один раз остановился около моего стола и бесцеремонно на меня уставился. Подняв глаза, я столкнулся со свинцовым, словно бы увязшем в самом себе взором.

– Пушкина надо читать маленькими порциями, – вбивал в нас пушкинист, – одно стихотворение в день, не больше! А по поводу моей статьи в ряду «О Пушкине», в огоньковском издании (я едва не подскочил от удивления: прочёл мои мысли!): да, приобщился и я! Помните, как однажды сказал Марк Твен: «Умер Гомер, умер Шекспир, что-то и я себя плохо чувствую».

Поэт издал 20 сборников! Вы представляете? – 20 книг!

Я видел, как он читал со сцены. Читал, вернее, вычитывал из раскрытой книги. Он даже не помнит, что написал… В голове всё перемешалось… Столько много! А сколько в этих книгах воды! Но ему ведь надо кормиться стихами. Есть такое выра­жение. Некоторые редакторы говорят: «написано профессио­нально». Какой страшный вывод! Что значит профессионально? Освоить стихотворную форму может любой мало-мальски грамотный человек. Да и неграмотный – тоже! Но написать подлинное стихотворение!.. Или же говорят: «У него каждая строка выстрадана». В двадцати сборниках!? Если первая строка выстрадана, вторая – выстрадана, то после третьей его должен схватить инфаркт! Если каждый стих он пишет, стра­дая, то хватит ли у него здоровья накатать 20 книг?!

Неожиданно Ерёмин спросил, обращаясь к аудитории:

– Кто помнит стихотворение Пушкина «Воспоминание»?

– «Воспоминание о Царском селе»? – резво откликнулась одна девица.

Профессор поморщился.

– Да какое Царское село?! – в сердцах махнул он рукой.

Я лихорадочно вспоминал первый стих и, вспомнив, вы­крикнул не вполне уверенно: «Когда для смертного умол­кнет шумный день…»

– Ну, спасибо! – театрально воскликнул и слегка покло­нился Ерёмин. – Вот уважили! Хоть кто-то помнит.

В сгустившейся тишине Михаил Павлович едва слышно начал читать «Воспоминание». Голос его, поначалу слабый и глуховатый, с каждым стихом уверенно набирал силу, твер­дость и высоту, а в конце – вдруг резко ниспал, чуть ли не до шёпота: «Но строк печальных не смываю». На несколько долгих мгновений аудиторию объяла глубокая тишина. Вот уж уязвил, так уязвил!

– Толстой перемалывал, перестраивал себя, – Еремин черкнул рукою вдоль груди, от живота к горлу, – и вот тут он обратил внимание на это пушкинское стихотворение. То же и у Чехова в «Дуэли». Толстой всё же решил «поправить поэта. У Пушкина: «Но строк печальных не смываю», Толстой сказал, что лучше было бы не «печальных», а «постыдных». Кто здесь выше? Пушкин несоизмеримо выше! Он отрицает всю жизнь. Над всей жизнью проливает слёзы, и Толстой стал разграничивать: это, мол, хорошо, а вот это постыдно.

 

13.08.1982

В Историчке – М. Ерёмин: «Пушкин публицист» – одна из самых сильных книг, написанных о Пушкине. За каждой строкой (таков стиль!) ощущается боль автора. (Вспомни­лось, с каким надрывом он читал вступительную лекцию). Как грустна 8-я глава введения «Дело поэта»! Она об осо­бом (невыносимо трудном!) положении писателя и вообще человека мыслящего в России. Это надо ясно видеть, чтобы понять трагедию Пушкина. От неё – в сегодняшнее время (сравниваю!), и снова – к Пушкину: такое вот кольцо-кру­чина.

 

16.08.1982

Размышлял о «космосе» Пушкина. Ерёмин подсказал, ка­кие нервы связуют отдельные узлы, но я и сам увидел, как темы зачинаются, падают семенем и произрастают – и про­должают затем обогащаться (в разных произведениях) всю творческую жизнь! Новизна – всегда из взорванного (но не убитого!) старого. А старое хоть явно и отбрасывается, неяв­но служит сокрытым ядром поправшему его новому.

 

26.09.1982

Вчера Ерёмин читал вводную лекцию по теме «Русская литература XIX века». Глубокая и бередящая душу! Порою лектор затихал, закрывал лицо ладонью – вспоминал ли, ду­мал ли? – аудитория замирала и внутренне взвинчивалась. Казалось, что-то трагическое гнетёт ему душу. И этот гнёт невольно передавался и нам, слушателям.

Заговорил о моде на миф: дескать, что ждать от моды глубины, мода – преходяща.

Далее, образно – о первой ступени развития литературы: «Есть, конечно, ещё литературы, которые только выдирают­ся из фольклорных пелёнок».

– Когда видишь толпу у магазина, – повёл издалека Ерё­мин, – у винного отдела, и в толпе замечаешь пьяненьких… «Пьяненький» – кто, скажите, много размышлял над этим словом? Кто из писателей? Правильно: Фёдор Михайлович Достоевский.

Странная, казалось бы, мысль. Однако – какой рывок от современной действительности!

Начал было рассказывать о Мельникове-Печерском, но тут же осёкся:

– Нет, сначала – о «Слове»: можем ли мы представить русскую литературу без «Слова»? Да… А ведь его могли и не обнаружить! Что бы изменилось? Можно представить? По­жалуй, можно… В старообрядческой иконной лавке Мель­ников обнаружил и держал в руках рукопись, писанную са­мим Аввакумом Петровичем. Полистал, посмотрел – и счёл не заслуживающей серьёзного внимания: отдал начальству! Но как представить нашу литературу без протопопа Авваку­ма?! Да…

Михаил Павлович надолго умолк, стал теребить пальца­ми подбородок. Он не досказал мысль, но в то же время ка­залось, что выявил её вполне. Призадумался… И в самом деле, есть над чем задуматься: как, из чего складывается ли­тература.

– Тургенев – крупный телом, с прекрасной сединой, – продолжал лектор. – В кругу своих французских друзей-писателей он превосходил всех, даже Флобера, тоже крупного мужчину. Остальные – Доде, Мопассан, Золя были его по­мельче. Да… Крупный мужчина, а имел ба-а-а-бий голос! Французские друзья буквально все признавали, и даже гово­рили об этом вслух, что Тургенев не только великий русский писатель, но и величайший в Европе того времени. Тургенев защищался: «Что вы! Это я? Вот Пушкин – это да, писатель, А я только ученик его». Но кто тогда в Европе знал Пушкина? Что-то, конечно, прочли… Например, «Пиковую даму». Да только было совершенно непонятно, чем же он велик. Пушкин, правда, высоко ценил Мериме, но Мериме был до них. Обратились к Тургеневу: переведите нам что-нибудь из Пушкина. «Что вы, – возражал он, – разве возможно его перевести?» – «Ну, тогда хоть прочтите что-нибудь» – и Тургенев читал им «Пророка» А Достоевский? – везде и всюду всё Пушкин да Пушкин. Эта мелодия проходит сквозь все его произведения, сквозь всё творчество! (…)

– Вспомним «Цыганы». Пушкин написал их в 1824 году. В поэме встречается: «неволя душных городов». Помилуйте! Откуда душные города? Какая духота? Печи топили берёзовыми дровами. Над Петербургом ни одной фабричной тру­бы! Да. – Вот, поди, разберись…(…)

Я против того, чтобы расставлять оценки европейским литературам XIX века – четвёрка, тройка… Но о русской можно сказать – и в этом я убеждён! – что она самая чуткая на беду, на боль, которая есть и которая предстоит…(…)

– Был у меня один знакомец, – делится с нами Ерёмин, – литературовед Степанов. Он работал над творчеством Хлебникова. Был влюблён в него. Написал 25 авторских листов. Но опубликовать не успел – умер. Рукопись дол­го лежала в редакции. Её наконец прочли и поручили мне подготовить её к печати. Да… Им нужно было, чтобы я со­кратил её до 10-ти листов. Я согласился. Стал её разбирать. Жена тоже прочла – жена-то у меня филологиня! – и вынес­ла своё заключение: «Да ведь он, Степанов, а Хлебников тем более – того!»

Михаил Павлович повертел пальцем около виска.

– А Блок? – спросил я осторожно.

– Дай Блок – тоже…

– А Есенин?

– Тоже. Да… Вот так…

Никто почему-то не стал оспаривать «революционные» Утверждения профессора. Всё дружно промолчали! А он вдруг перескочил на другую тему:

– Я вам не рассказывал о «Единой матери русской литературы»? – никто на вопрос не откликнулся, а Ерёмин продолжал. – Весной я прочёл одну лекцию… А дело вот в чём. Давайте-ка припомним, когда рождались писатели. Пушкин Боратынский, затем – Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Досто­евский, Толстой… Все – в первой трети века. А дальше? Дальше – хоть шаром покати! Выходит, рождались-то пач­ками! В общем-то, 40 лет – и никого! Ах, да: ну, Писарев, ну, Добролюбов… Только в 60-м году родился Чехов. И снова писатели прут кустом. Что за мистика? Я, конечно, далёк от неё… В большой литературе есть прорывы в тайны жизни… И такие прорывы не идут сплошняком. Но только по этим вершинам мы и определяем достоинство литературы.

Хочу вас остеречь от рационалистической самоуве­ренности. Возьмём, к примеру, «Медного всадника». Я ещё буду говорить о нём подробнее. Да… Сколько захо­чу, столько и буду говорить! Чем больше о нём пишут, тем больше эта поэма кажется таинственной. Вы – люди по своей доброй воле подневольные. Хочу, чтобы ваша неволя была использована не прагматически. К этому вас призываю! Помните, у Достоевского: «Открыть человека в человеке». Можно, конечно, открывать… Но надо помнить о времени, в котором живёшь. Человек есть средоточие. В нём есть крупица вечного. Время должно быть налицо, но и «крупица вечного» – тоже! Надо увидеть не только то, что навязано временем. Начиная с Пушкина и Гоголя, при чте­нии их нам не нужно перенастраиваться, как это приходит­ся делать, скажем, при чтении Аввакума. От них началось! Почти два века. Да…

Знаете, мне приходилось работать в редакциях, и вот, что я недавно обнаружил: в редакциях тоже перестали работать! Если раньше к книге прилагался список опечаток, то те­перь… Этот список должен быть – во! Ерёмин раз­вёл руки в стороны, опустил и продолжил:

– Некоторые считают, что-де прочитаю учебник… Но нельзя изучить литературу, не прочитав самих текстов. Даже нет, не текстов – ими занимаются текстологи – а творений! Именно творений! Я не понимаю, когда говорят: написано профессионально. Хуже не придумаешь! Что значит профессионально? Творчество – оно не поддаётся определению. Творчество… Когда Пушкин за один день сочинил 250 стихов «Медного всадника»… Затем переписывал набело и, конечно, при этом правил… Вот – творчество!

Михаил Павлович тихо начал читать:

Пустынный остров. Не взросло

Там ни былинки. Наводненье

Туда, играя, занесло

Домишко ветхий. Над водою

Остался он, как чёрный куст

Егоo прошедшею весною

Свезли на барке. Был он пуст

И весь разрушен. У порога

Нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его

Похоронили ради Бога.

Удивительно гнетущее (в артистическом, конечно, смысле!) чтение, с каким-то внутренним, слышимом на пределе слуха скулением или подвывом. Такого я ещё не слыхивал!

Да что я слыхал вообще?! Впрочем, продолжу. Трудно стро­нуть с места и тащить скрипучую телегу памяти. Не помню дословно, но за смысл ручаюсь. Он стал говорить о подвиге Евгения примерно такими словами:

– Это – умение преодолеть напор любезной действитель­ности. Это и есть горнее, вышнее! Мелкий чиновник… «Это мне на службу? Когда погибла Параша?! Но – нет!» (…)

Под конец Ерёмин перешёл к Жуковскому:

– Высокая одухотворённость русской литературы – вот в чём заслуга Василия Андреевича Жуковского. Нет, он не был в жизни бледнолицым романтиком. Румянец во всю щеку. Любил он и солёное словцо, и шутку. Любил выпить и заку­сить. Эта сторона его характера – в протоколах «Арзамаса».

Не припомню, в связи с чем, Михаил Павлович в середи­не лекции вдруг заговорил о Борисе Можаеве. Помнится, он долго пытал аудиторию:

– Кто написал «Живого»? Ну, кто?

Никто не отзывался, и когда уже профессор готов был потерять терпение, кто-то буркнул:

– Борис Можаев.

– Спасибо, порадовали!

 

28.09.1982

Вчера один студент (фамилию опущу!) после лекции Еремина на мой вопрос: «Записывал?» — чуть ли не со злобой ответил:

– А чего записывать? Представление, да и только. Нет мыслей!

Это у Ерёмина нет мыслей? Да у него что ни фраза и жест, её подкрепляющий, то «животворная» мысль! Я не стал «оспаривать глупца». Помнится, пожалел тогда, что у меня нет портативного магнитофона, чтобы не утратить ни слова, сказанного Михаилом Павловичем.

 

29.09.1982

Прошло три дня после последней лекции М.П. Еремина. Насколько смогу, попытаюсь восстановить её в памяти – хотя бы отдельные суждения профессора.

– Я убеждён, – напористо говорил Ерёмин, – что суще­ствует вековое заблуждение в оценке «Евгения Онегина». Парадокс? С лёгкой руки Писарева удивляются: «Пушкин – друг этого балбеса Евгения?» Да… Все мы деятели. Мы все что-нибудь ворочаем с боку на бок, а вот Евгений ещё и бездельник. «Какая у гениального, как вы уверяете, Пушки­на может быть дружба с этакой мелкотой? Да ваш Пушкин – просто блистательный версификатор!»

А Евгений Онегин – это развитие характера. Кем был герой? Он познал «науку страсти нежной». «Арс аморе» (Овидий Назон) давно переведена, но с купюрами. У меня есть перемонтированная книга. Овидий не понимал люб­ви. Под ней он разумел лишь телесные наслаждения. Вот и Онегин… Был «академиком в любви», но, по сути, пребы­вал в состоянии безлюбовности, а стало быть, и бездухов ности. Пушкин – в любви был «глуп и нем». Но, тем не менее, он был другом Онегина, по крайней мере – приятелем его. Обыватель любит подмять под себя гения… Писали (Лакшин), что Онегин списан с Раевского. И не будь Раевского, не появился бы, де, и Онегин. Читайте роман! Не пробегайте, как овца по сломе. Никто не осмелился так довести героя до кровавой лужи убийства. А Пушкин не только довёл, но и – главное! – вытащил из неё! От тьмы – к свету! Стоило лишь появиться искорке любви, как че­ловек становился в силах выйти из трясины к свету. (…)

Добролюбов раздул «лишнего человека» и засунул в него, как в гоголевские шаровары, и Бельтова, и Рудина, а заодно и Онегина – в столь сомнительную компанию! А ведь трагическая фигура – лишний человек! Читаешь иной учеб­ник для средней школы и видишь, что автор сам не двинулся дальше первой главы. От куда и до куда развивается Оне­гин? О чём вообще роман? Это первый русский роман – про любовь! Она, любовь, не только называется, но и живёт. Не каждому дано написать про любовь. Это как юмор: он есть или нет. Хохмачеству можно научиться, а юмору – никогда! Кто умеет про любовь, у того получается – и «Тихий Дон», и «Привычное дело»… (…)

Все гении XIX века, скажу напоследок, переоценивали возможности своих читателей.

 

11.05.1983

27 апреля держал экзамен у Ерёмина. Досталось: о «Станционном смотрителе» и о творческом пути драматур­га Островского. Когда я помянул Макара Девушкина, кото­рый, размышляя о Самсоне Вырине, указал на чиновника Горшкова, Михаил Павлович остановил: «Достаточно!» А дальше спросил:

– Чем же всё-таки отличается купец 50-х годов от купца 80-х?

– Ну, в 80-х, бесспорно, купец уже пошёл не тот, что пре­жде. Появился купец-промышленник. Стал встречаться и меценат…

В это время экзаменатор вписывал оценку в зачётку и, не дав мне договорить, протянул её мне:

– Пожалуйста!

Заглянул в неё уже в коридоре: «Отлично».

 

27.06.1983

В Некрасовке рылся около 2-х часов – до головной боли! И незачем было настырствовать: ещё в прошлое посещение понял, что ничего, кроме «Яснополянских записок» Маковицкого, меня не заинтересует. Взял первые два тома. Подымаясь к улице Горького, вспомнил и пожалел, что забыл взять том с указателями. Но вскоре и утешился: сначала в Академкниге («Н.И.Новиков и его современники». М.,1961), а затем (особенно порадовался!) – в книжном на Сретенке (М.Ерёмин. Пушкин публицист. М., 1976)

 

16.06.1996

В пятницу после собрания[1] заглянул Андрей Лисунов[2 ] – высокий, симпатичный и слегка стеснительный. Заканчи­вает аспирантуру в Литературном институте. Шеф Андрея – Михаил Павлович Ерёмин. Я сказал, что-де вот в одной своей статье царапнул Михаила Павловича. На что Андрей: «И много есть, за что его можно царапать. Он и сам призна­вался, что сжёг бы свою книгу «Пушкин публицист».

Ничего не скажешь: круто расправился Ерёмин со своей книгой! Комментировать слова профессора не буду, только замечу, что сказаны они были уже в новую, «бесцензурную» эпоху.

 

Примечания

  1. В редакции журнала «Культурно-просветительная работая («Встреча»).
  2. Его статья «Сокровенный труд о странном монархе» (Пуш­кин — историк Петра)» была опубликована в журнале «Культурно-просветителъная работа» («Встреча»), №6,1996.

Георгий Куликов

* Георгий Куликов. Собрание сочинений. М.:2022 г.

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Приятели

Как-то раз, в начале июля, собирала я подосинники возле забора, выходящего на соседнюю дачу. Камушек упал ко мне сверху в корзинку, ударил в крепки подосинник. Откуда? Кто это может быть?

Мы вышли в открытое море жизни

...ушаковцы выдвинулись в открытый двухнедельный поход в Нововолково, на Бородинское поле, источник преподобного Ферапонта, по Можайской линии обороны в Рыбинск, на родину адмирала в Хопылево, в Романов-Борисоглебск, далее Белозерск, Кириллов, Ферапонтово, Вологда, …, но об этом расскажем по завершению второго этапа ХХ Международных Ушаковских сборов...