Четверг, 18 июля, 2024

Уроки мужества

Отцы этих пацанов на фронте, или вернулись с тяжелыми ранениями, или уже никогда не вернутся. И не озлобились мальчишки. Наоборот, острее стало чувство любви к своему, родному, к тому, что так настойчиво у них пытаются отобрать...

Мудрая, заботливая…

Авторы данной статьи соприкоснулись с благородной и высокодуховной деятельностью преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы Феодоровны во время подготовки третьего тома мемуаров князя Н.Д. Жевахова, одного из строителей подворья в Бари...

Жара за сорок…

Жара за сорок, марево солнца над степями. Ветерок только к вечеру, на красный закат, тогда листва в уцелевших посадках чуть колышется. Кому-то в этой жаре, получая солнечные удары, разгружать снаряды, кому-то рыть сухую землю под норку, кому-то мучиться в прифронтовых госпиталях...

Будем читать и учиться

Казало бы, не время сегодня писать книги о людях труда, но когда прочитаешь «Талант души», то понимаешь, что без пассионариев, без таких героев как Марина Михайловна, мы не сможем достигнуть тех высот духа, которых страна достигла 9 мая 1945 года...

Леонид Леонов и теория  литературы  

Глава из книги

Леонид Максимович Леонов, великий русский писатель ХХ века, внес весомый вклад в развитие теории литературы как своими публицистическими произведениями, в которых содержится немало высказываний, важных для интересующей нас проблематики, так и непосредственно практикой своего литературного творчества. Кроме того, некоторые мысли Леонова, относящиеся к теории литературы, были донесены до нас авторами многочисленных воспоминаний о писателе. В беседах с этими людьми Леонов порой бывал более откровенен, чем в условиях подцензурной печати и господства официально принятой эстетики социалистического реализма, так что многие мемуары о Леонове являются бесценным свидетельством для исследователей его творчества.

Думается, начать все-таки следует с итогов леоновского наследия для теории литературы – новаторских элементов его творчества, обогативших собой всю литературу ХХ столетия.

Характерной чертой произведений Леонова было явное или подспудно подразумеваемое стремление их автора определить свои координаты относительно макро— и микрокосма, ощущение связи с чередой своих предков и потомков. «Есть  «чувство локтя», — говорил Леонов, — но еще большее значение имеет связь по вертикали – со своими предками и потомками… Предки наши видят все, видят, как ты идешь, и кричат: «Не крути хребтом, не криви, не хитри, иди достойно!»1

Говоря о романе «В круге первом» Солженицына, писатель замечает, что «нет большой идеи, во имя которой все это пишется»2.

Осмысление судьбы героев оказывалось неразрывно связанным в творчестве писателя с осмыслением судьбы России, со своеобразной леоновской историософией. В романе «Вор» литератор Фирсов, размышляя, с чего начать свою книгу, рассуждает: «Мы, народ, прямые наследники великих достижений прошлого. Народ существует в целом, в объеме всей своей истории, так что и мы, руками наших дедов, пахали великие ее поля. И даже очень. Откуда же начинать, однако:  862 или 1917?» Героиня этого же романа Таня Векшина, понимающая, что живет в эпоху, когда «и боги извиваются», пытаясь оправдать своего брата, ссылается на судьбу России: «В том-то и сила России нашей, что даже в пору благополучия никогда не обольщалась настоящим, а всегда добивалась в жизни высшей чистоты, жила смутной надеждой на лучшее впереди…Собственно, народ-то наш никогда и не жил как следует, а все к чему-то готовился, к предстоящему, не щадя себя и деток, не покладая рук».

Сам же Митька Векшин, в тяжелый для себя момент встречи с оставшейся в деревне родней размышляет об «отставаньи от мирового прогресса, постепенно превращавшем Россию в обоз надменной процветающей Европы.

Главная беда заключалась даже не в горечи неминуемых и чисто временных поражений… а в том, что понемногу страна свыкалась с ролью дурнушки в хороводе, создавая наравне с несчастной Аленушкой образ недалекого Ивана… И плохо было бы дело России, кабы каждые два века не оказывался на облучке решительный ямщик, пускавшийся догонять, выхлестывая все из знаменитой русской тройки».

Герой того же романа, сходящий с исторической сцены бывший помещик Манюкин пишет в своем дневнике: «…надлежит нам благополучие народа считать единым мерилом деятельности нашей».

Аналогичные размышления характеризуют, причем также в самые критические моменты их жизни, героев последнего романа Л.Леонова «Пирамида» — Вадима Лоскутова, профессора Филуметьева, священника Матвея Лоскутова. Интерес (впрочем, временный) героев «Пирамиды» к гностической ереси привел некоторых исследователей к выводу о близости автора к гностической теории мироздания. Так, А.Г.Лысов считал, что Леонов «верил в Царство Третьего Завета, в пришествие Эпохи Святого Духа»2.

Между тем, Леонов по своему мироощущению был сугубо православным человеком, просто оно было проникнуто ощущением уже происшедшей и еще надвигающейся непоправимой катастрофы, последнего катаклизма. И в этом смысле он говорил о своей близости к святому Серафиму Саровскому. «Может быть, — размышлял писатель, — теперь православие – единственный способ восстановления русского народа… В ХХI веке будет страшная вспышка веры. Думаю, что  православие необходимо и полезно для духовного единения русского народа перед надвигающимися катастрофами»3. В беседе с тележурналисткой Т.С.Земсковой Л.Леонов говорил: «В основе всего, думается, лежит тот факт, что при раскорчевке предрассудков проклятой старины, как тогда говорилось, были повреждены самые важные корни, которыми тысячелетия подряд питалась народная жизнь… И перегибы эти, от которых мы пытаемся излечиться сейчас, повторяемые нередко скоростным образом, порой генетически отразились на самом важном: они угнездились в каком-то гене. Те процессы, которые казались нам временными, стали биологическими»4.

Хрестоматийно известны картины грядущих катастроф из киноповести Леонова «Бегство мистера Мак-Кинли» и романа «Пирамида» (так называемый Апокалипсис от Никанора и образы  «призраков в белых хитонах» из беседы Вадима с Филуметьевым). Однако попытки приобщиться к «жизни будущего века» и даже стремление кое-что сказать о ее грядущих формах объективно не противоречит православию, а восходит у Леонова, как нам доводилось уже говорить, к традиции Достоевского5. Этой же традицией объясняется и известное всем близко знавшим Леонова и отчасти проявившееся в «Пирамиде» опасение, что причиной грозящего миру катаклизма явится перенаселенность земного шара. После публикации «Прамиды» прошло немногим более десяти лет, и стало ясно, что России грозит не перенаселение, а вымирание. Тем не менее, и в предчувствии тяжелых испытаний Леонид Максимович находил духовную опору в извечных стародедовских святынях. Так, находясь в Болгарии, он написал: «Честь и слава  вам, покровители и наставники славян, святые братья Кирилл и Мефодий, помогающие потомкам не сбиться с христианского пути по дороге к звездам и в сумерках текущего лихолетья не утратить веры в светлый полдень человечества»6.

Таким образом, произведения Леонова писались во имя большой  идеи, в конечном итоге, — ради показа судьбы России как определяющей силы мировой истории.

Многие исследователи давно осознали и еще одну особенность леоновского творчества: его метод не укладывается в рамки традиционного реализма. Самого Леонова этот вопрос интересовал мало, ибо он справедливо считал, что «в искусстве нет правил или готовых схем. Художник как угодно может осуществлять свой замысел, лишь бы получилось хорошо»7.

Так, Т.М.Вахитова считает, что художественное мышление Леонова «свободно вписывается в авангардное сознание ХХ века, внутри которого в наибольшей степени соприкасается с символизмом»8. Вопрос о творческом методе Леонида Леонова ставился и В.И.Гусевым, считавшим, что при обшей реалистической основе произведений писателя в них наличествовали «стилевые формы романтического типа»9. Сам Леонов, вслед за Достоевским, в устных беседах называл свой реализм фантастическим. «Я перехожу к фантастике, — говорил он, — почти полностью отрешаюсь от быта, потому что в фантастике есть особая символика. Когда я задумываюсь над вопросом, чем заинтересовали мои ранние, незрелые рассказы Горького, то прихожу к выводу: обобщениями, одетыми почти в мифическую форму…… я всегда работал с вымыслом. Так работали те, кто создавал мифы. С тем вымыслом, который становится  сам краской. Миф позволяет более глубоко проникать в сущность главного»10.

Повышенное внимание писателя, особенно в его последнем романе, к мифотворчеству, в частности к тем мифам (борьбе Бога с дьяволом, продажи дьяволу души и т.п.), которые уже стали частью коллективного бессознательного европейского человека, а также и фантастике, неразрывно связанной с реализмом романа, позволило ряду исследователей, в том числе и автору этих строк, сделать вывод о магическом реализме «Пирамиды»11.

Что касается взаимоотношений писателя с социалистическим реализмом, то, хотя некоторые мыслители пытались подключить к этому методу даже «Пирамиду», но логичнее было бы вывести из-под его эгиды уже «Дорогу на Океан», написанную, по собственному признанию писателя, в период его наибольшего сближения с коммунизмом, ибо герой ее Курилов, только распрощавшись из-за смертельной болезни с ответственной должностью, начинает смотреть на жизнь глазами нормального человека, расстающегося с шорами официальной идеологии. Кстати, и сам роман «Дорога на Океан», безусловно, имеет выходы в фантастику и тяготеет к реализму, «доходящему до фантастического».

Особенности отражения Леоновым действительности не сводились только к специфике его творческого метода. Система его нравственных ориентиров сложилась еще до революции и в основах своих оставалась неизменной вплоть до постперестроечной эпохи. Главным из них было православие. Не случайно в эпилоге к «Вору», излагая претензии критиков к  alter ego автора литератору Фирсову, Леонов говорит: «… пора вам полностью проклясть вчерашний день и для начала хотя бы наступить пятой на лицо упавшего, на битой человечине поскользнувшегося Бога: ведь это так просто… и обратите вниманье, как он прочно молчит при этом!»

Не принимал Леонов, как уже говорилось, и разрушения других основ национального бытия: традиционного быта, семьи, образования, лесопользования и многого другого. Но открыто говорить об этом в условиях подцензурной печати он не всегда мог. С другой стороны, Леонид Леонов никогда не был склонен приспосабливаться к условиям «текущего момента». «Художнику ни при каких обстоятельствах, — говорил он в статье «Голос Родины» (1943), — нельзя отступать от своих творческих убеждений». А в 1945 г., в статье «Горький сегодня», Леонов утверждал: «Он сам говорил мне, что мы не монахи – петь в унисон молитвенные гимны»… Поэтому, в частности, Л.М.Леонов обращал внимание исследователя своего творчества В.А.Ковалева на то, что в его книгах «могут быть любопытны лишь далекие, где-то на пятом горизонте, подтексты. И многие из них, кажется  мне, будут поняты когда-нибудь потом»12. В «Речи о Чехове», произнесенной в 1944 г., Леонов говорил, что «с Чеховым в литературе и на театре народилось понятие подтекста, как новая, спрятанная координата, как орудие дополнительного углубления и самого емкого измерения героя. Громаден подтекст чеховской жизни»…

Говоря о творчестве Горького, Леонов замечал: «… никогда у него в вещах не было никакой тайны. Всякая вещь должна иметь корень квадратный – нужно искать, думать… Я считаю, что у каждого настоящего писателя в каждом произведении есть тайничок» 13. Но леоновский подтекст существенно отличается от чеховского. Чеховское «подводное течение» более сводилось к непередаваемому словами, но легко угадываемому читателем настроению. Леоновское же разрослось до того, что в каждом значительном произведении писателя появилась помимо внешней своего рода внутренняя структура, которая действительно во многом была прочитана лишь в наши дни, и здесь, в частности, хочется отметить работу С.Г.Семеновой «Романы Леонида Леонова 20-30-х годов в философском ракурсе»14. Леонов никогда не отделял своей судьбы от судьбы России и стремился отметить основные вехи ее биографии. Создавая свои произведения, он учитывал и укоренившиеся в официальной идеологии схемы. Так, с точки зрения господствующей идеологии «Барсуки» — это роман о неизбежности победы красных в Гражданской войне, «Соть» — о социалистической индустриализации, «Вор» — о разочаровании бывшего революционера в НЭПе, «Скутаревский» — о поддерживающей социализм интеллигенции, «Дорога на Океан» – о прекрасных душевных качествах коммуниста, пьеса «Нашествие» — о единстве партии и народа в борьбе с немецкими захватчиками, повесть «Evgenia Ivanovna» — о гибели достойной русской женщины из-за предательства белого офицера, роман «Русский лес» — о двух разных концепциях лесопользования. На самом же деле, Леонов сумел сказать, что в Гражданской войне часть правды была на стороне «бар-суков», что индустриализация означала для страны не только приобретения, но и потери, что значительная часть населения разочаровалась не только в НЭПе, но и в революции вообще, что поддерживавшая социализм интеллигенция мало чем интересовалась за пределами своей профессии, что прекрасные душевные качества были приобретены коммунистом, когда он отрешился от своей руководящей должности, что захватчиков смогли одолеть в силу того, что народ сумел встать над нанесенными ему обидами и подставить плечо в одиночку не справлявшейся с делом освобождения страны партии (успевшей, впрочем, возглавить празднование победы – не случайно в «Нашествии» Федор Таланов погибает, а партийный работник Колесников провозглашает великую победу), что эмиграция талантливых русских людей была национальной трагедией, что среди русской интеллигенции давно произошло размежевание на «демократическую» и патриотическую, причем последняя оказалась не в самом привилегированном положении.

Леоновский подтекст создается самыми разнообразными приемами и средствами: и опорой на традиции предшественников (двойники Векшина в «Воре» лучше помогают уяснить сущность героя), и говорящими именами и фамилиями (Шатаницкий и Минтай Миносович в «Пирамиде»), и ассоциациями с произведениями писателей и художников-предшественников и современников писателя (Манька Вьюга в «Воре» ассоциируется с Настасьей Филипповной из «Идиота» Достоевского, Дымков из «Пирамиды» — с князем Мышкиным, пребывание Вадима Лоскутова на строительстве гигантского памятника Сталину – с романом Замятина «Мы»). Думается, что одним из приемов леоновского подтекста является и композиционная структура «Вора», ибо жанр «романа в романе» давал, в частности, писателю возможность «списать» на изображенного им сочинителя Фирсова как то, что должно было укладываться в подразумеваемые социалистическим реализмом, но не очень правдоподобные схемы (перевоспитание Векшина трудом на строительстве завода), так и то, что в них не укладывалось (скандал в цирке в связи с не совсем удавшимся номером Тани).

Конечно, в умелом использовании подтекста Леонов рассчитывал на определенный тип  читателя. «Проза будущего, — говорил он, — будет развиваться по такому пути: рядом со словом – важным, найденным писателем – будет ставиться слово, не уточняющее его (не эпитет, например), а такое слово, которое прямо не связано по смыслу, но их сочетание заставит мозг читателя работать в определенном направлении»15.

В записной книжке Фирсова в романе «Вор» сказано: «Выбрать наконец манеру повествованья: расточительную щедрость изложения или скупой пунктир намека. Второе выгоднее, потому что недосказанное больше мобилизует воображение читателя, впрочем только умного».

Этот расчет на «умного читателя» не нравится Митьке Векшину, заявляющему Фирсову: «Я согласен с твоим критиком, уж больно все сложно у тебя… Проще надо жить, писать и думать, совсем просто… чтобы самому что ни есть захудалому умишку все понятно было».

Сам Леонов признавался, что лучшим его читателем была его жена Татьяна Михайловна, урожденная Сабашникова. «За неделю до смерти Татьяны Михайловны успел ей сказать, что все писал для нее. Она засмеялась: «Спасибо!» А теперь… не вижу своего читателя. Внутренне разваливаюсь. Как перееханный автобусом». И еще: «Вы знаете, что меня не баловали ни читатели, ни критики. И я привык к тому, что писал не для читателя, а для Татьяны Михайловны. Я рассказывал ей все, до мельчайших деталей. Если она отвечала молчанием, я знал, что писать не надо. Если она загоралась вместе со мной, я садился за стол. Потом читал ей. Потом она читала. И я знал: прочтет – этого с меня довольно. Так я прочел «Евгению Ивановну» и положил в стол»16.

Конечно, в этих словах Леонов несколько преувеличивает свой разрыв с читателем. Можно сказать, что он его не видел ( не случайно он скептически относился к большинству литературоведческих работ о своем творчестве), но  верил в его существование, ибо когда ему говорили, что его последний роман «Пирамида» будет непонятен широкому читателю, он отвечал, что читателя нет, а есть читатели, и в конце концов оказался прав в этом своем чутье, не пожелав упростить что-либо в романе. Вообще Леонов считал, что «в творчестве главное то, что происходит как бы в подсознании. Вдруг ночью проснусь в два или в четыре часа, сознание ясное – и отчетливо записываю фразу, которой до этого не знал»17. Думается, что леоновский подтекст, прием «недораскрытия тайны» (Т.М.Вахитова), возникший из стремления обойти рогатки цензуры, со временем стал одним из главных свойств его художественной манеры, перейдя и в роман «Пирамида», публиковавшийся уже в бесцензурных условиях. Интересно, что «Пирамиду», несмотря на отличие этой книги от других своих произведений, Леонов назвал романом, правда – романом-наваждением. Еще в 1963 г. в статье «Форма и цель» Леонов выступил против теории смерти романа, отстаивая большие перспективные возможности этого жанра: «Единственное усовершенствование, которое постигнет его на протяжении ближайшего полувека, это повышение его мыслительной и образной емкости соответственно текущим приобретениям нашего ума и духа». Думается, что именно с романом Леонов связывал возможность выражения «шекспировской площадности», монументальности.

«В эпоху штурма, глубокого исторического натиска, который мы переживаем, — писал он в 1933 г.,— всем родам искусства, а значит, и драматургии, должны быть присущи элементы эпичности».

Помимо эпической картины мира, Леонов ценил Шекспира за «непревзойденное умение ваять человеческие характеры и сталкивать их в неразрешимых потрясающих конфликтах» и говорил, что «главные бои» у Шекспира происходят на «внутренней духовной арене». Вообще же к леоновскому идеалу приближались Леонардо, Брейгель, Чайковский, Микеланджело18. Но, конечно, высшим олицетворением художника, писателем, чьи традиции он пытался продолжать всю жизнь, был для него Достоевский. «Знаете, мне стыдно, когда меня сопоставляют с Достоевским, — говорил Леонов.— Я сознаю всю несопоставимость наших имен. Но пленил он меня своим творчеством рано»19. Представляется, что в знаменитой статье «Достоевский и Толстой» (1969) Леонов даже несправедливо принизил значение творчества Толстого, сказав: «Начавшийся столетие назад, такой неравный вначале бег их явно завершается в пользу Достоевского… Речь идет всего только о выявившихся преимуществах достоевского творческого метода. На мой узкоремесленный взгляд, они заключаются в большей емкости последнего, в его обобщенной алгебраичности, так сказать – шекспириальности его философской партитуры, исключающей бытовой сор, частное и местное, с выделением более чистого продукта национальной мысли, – этим и достигается всемирное нынешнее бессмертие Федора Достоевского». Лев Толстой не в меньшей степени, чем Достоевский, отразил особенности национального образа жизни, и у Леонова нашлись справедливые слова и для Толстого («Слово о Толстом», 1960 г.), но ему лично оказался ближе Достоевский, ибо Леонов, в первую очередь, «любопытствовал о потайных корнях человека», и делал это с тем большим упорством, чем яснее сознавал, что среди его современников равных ему в этом не было.

Вообще же, в произведениях Леонова, особенно в его последнем романе, очень много интертекстуальных связей с произведениями самых разных писателей, особенно, в связи с космогоническими эпизодами и изображением дьявола, — с творчеством Гомера, Гесиода, Данте и Гете. Кроме того, поскольку, в силу эсхатологических настроений писателя, он считал свой роман итоговым произведением «истории человеческого цикла», он также синтезировал в нем традиции Замятина, Хаксли, Булгакова, Платонова.

И, конечно, особая тема – это отношение Леонова – и творческое, и человеческое – к Максиму Горькому. Принимая у себя в Италии Леонова, Горький сделал все, чтобы углубить его представление о мировой культуре. С другой стороны, Горький всячески пестовал талант молодого писателя, сказав ему слова поддержки, бывшие для него утешением в самые тяжкие минуты его жизни. Леонов считал, что наибольшую поддержку ему как писателю оказал именно Горький20. Несмотря на разницу творческих манер двух писателей, Леонов нашел в себе силы сказать о Горьком, что «из тройки замечательных русских писателей, вместе с ним перешагнувших рубеж века, этот мастер слова и жизни если не сильнее, то шире других повлиял на общественное мнение своего поколения («Венок А.М.Горькому», 1968). И хотя сам Горький считал, что Леонову у него учиться нечему, но думается,  что именно у Горького Леонов заимствовал ту идею литературного служения, которую тот «перекинул, как мост…из девятнадцатого века в наш, двадцатый». Еще в речи на Первом Всесоюзном съезде советских писателей Леонов утверждал: «Художественная литература перестает быть только беллетристикой. Она становится одним из самых важных орудий в деле ваяния нового человека». Эти слова не были пустой данью времени и риторике социалистического реализма. Много лет спустя Леонов повторил: «Я никогда не был поклонником литературы как бытописания. Для меня она форма напряженнейшего и деятельного мышления, которое сегодня больше всего необходимо. Нужно мыслить, опираясь на опыт всего человеческого существования в прошлом и с историческим разворотом, по крайней мере, до 2050 года»21. Леонов протестовал против мелкотемья драматургии («Непроизнесенная речь», 1960) и поверхностного оптимизма. «Я думаю, — писал он в той же статье, — современный писатель, даже если он по своей конституции и склонен к веселью, не должен в своем творчестве по всякому поводу вступать в оптимистический гопак». «Сегодня надо писать крупными блоками, думать о самых главных проблемах. А пишут о чем? Кто у кого оттягал комнату. Разве об этом?»22

Однако высокое понимание миссии литературы не приводило Леонова к примитивной дидактике. Да этого и не могло быть в произведениях, построенных на тончайшем подтексте. Сравнивая себя с Горьким, Леонов говорил: «Садясь за стол, он знал судьбу героев своего произведения, знал, кто из них будет положительным, а кто – отрицательным. Я же не знаю. Я следователь по особо важным человеческим делам. Я принимаю для следствия дело, чтобы представить на суд людской все «за» и «против» объективно. И я никогда не выступаю в роли учителя. Да и чему я могу научить мой народ, прошедший через революцию и беспримерную войну? Он знает все и знает больше меня. Я не считаю себя вправе быть учителем»23.

С осознанием высоты писательского служения было связано и то, что Леонов считал, что некоторые стороны жизни – «наиболее стыдные человеческие изъяны уродства – от наркоманства до кровосмесительства»24 – не должны изображаться так, чтобы описывающие их произведения походили на «общедоступные монографии к познанию каждого греха в отдельности».

Моральная щепетильность Леонова как писателя дошла до того, что хотя он всегда хотел изобразить дьявола во всей масштабности его личности, говоря при этом, что Мефистофель Гете кажется ему мелким сводником, однако после долгих размышлений решил показать Шатаницкого в духе христианской сатирической традиции. «Пишу трудную вещь, — говорил писатель Г.И.Платошкиной.— Там у меня  дьявол. В его высказываниях должна быть глубокая мудрость, но нельзя. Он – антипод Богу. Я делаю его речь сложной, трудной для понимания. Это проявление его высокомерия»25.

А вот слова Леонова о Боге, начисто опровергающие мнения тех , кто пытается подключить его к какой-либо модной ныне ереси: «Бог – самая крупная купюра мышления… То, что скажет человек о Боге – это портрет самого человека»26 .

Будучи разумным консерватором и сторонником «старых форм» в искусстве ( статья «О театре будущего», 1961), Л.М.Леонов усиленно заботился о сохранении русского языка. В статье «Талант и труд» (1956) он призывал: «Умейте благоговейно слушать народную речь. Для нас, литераторов, не может быть слаще музыки… Какая многогранность народной жизни слышится порой в ее кажущемся иному снобу косноязычии!» Л.М.Леонов хотел, чтобы восстановилось преподавание древних языков в системе среднего образования, видя в этом залог воспитания будущих выдающихся лингвистов. «В гимназии я учил старославянский, латинский, французский и немецкий. Но к латинскому языку я относился с особой добросовестностью. Знаете, если бы я был министром, как говорят, я бы ввел изучение латыни в школе»27.

В статье «Прошу слова» (1964) Л.М.Леонов выступил против готовившейся Н.С.Хрущевым и его окружением «реформы» русской орфографии, указав, что в языке для него самым ценным является «ступенчатая преемственность поколений, по которой читается последовательность интеллектуального развития нации, что так необходимо для ее исторического самопознания и, следовательно, для ее здоровья». Словно предчувствуя аналогичные посягательства на русскую орфографию, предпринятые уже в наши дни, Леонов задавался вопросом: «Это уже не первый заход по русскому правописанию. Интересно – последний или имеется в запасе еще что-нибудь?»

Вообще же его забота о сохранении русского языка сродни его попечениям о восстановлении памятников русской старины, чему он посвятил знаменитую статью «Раздумья у старого камня» (1968).

Особым моментом новаторства Леонова в литературе, а, следовательно, и частью  его вклада в литературную теорию, является его характерология. Несмотря на явную, иногда даже декларированную связь с литературной традицией (Настасья Филипповна – Манька Вьюга в «Воре», князь Мышкин – Дымков в «Пирамиде»), подавляющее большинство леоновских характеров – это люди, чьи судьбы определила революция, а, следовательно – люди ХХ века. Впрочем, эта тема могла бы стать предметом отдельного исследования, в развертывании которого здесь нет необходимости.

Выдающийся русский писатель-патриот Леонид Леонов принял эстафету классической русской литературы непосредственно из рук Максима Горького, из его «широкого рукава». Сам же себя он воспринимал, в первую очередь, как наследника Достоевского и остался достоин своих великих учителей. В своем творчестве он показал возможности жанра романа в литературе ХХ века, обогатил и обновил русский реализм, развил заложенные Чеховым принципы подтекста, заложив при этом новый тип отношений между читателем и писателем. В его романах выстраивалась сложнейшая внутренняя структура, которая стала по-настоящему расшифровываться только в наши дни. Леонов внес свой вклад и в создание соответствующей России ХХ века  характерологии, и в «защиту и прославление» русского языка. Он не писал литературных манифестов и специальных работ по теории литературы, но думается, что представляемая им в русской литературе традиция является одной из самых перспективных и заслуживает изучения как писателями – его продолжателями, так и всеми, кто интересуется русской литературой.

 

1 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова. М., 2002.— С.49.

2 Там же.— С.57.

3 Лысов А.Г. О «всемирной отзывчивости» Леонида Леонова: соборный образ культуры// Век Леонида Леонова. Проблемы творчества. Воспоминания.— М., 2001.— С.77.

4  Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.257.

5 Земскова Т.С. Мысли вслух, или прогулки по минному полю// Век Леонида Леонова.— С.365.

6 См.Овчаренко О.А. Леонид Леонов и его прочтение Достоевского// Теоретико-литературные итоги ХХ века. М., 2005.— С.338.

7 Каназирска М.И. Загадка Леонова// Век Леонида Леонова.— С.347.

8 Леонов Л.М. Талант и труд// Леонов Л.М. Литература и время.— М., 1967.— С.212.

9 Вахитова Т.М. Леонов и символизм (К постановке проблемы)// Век Леонида Леонова.— С.143.

10 Гусев В.И. Реализм и романтика Леонида Леонова// Век Леонида Леонова.— С.133.

11 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.95; 158.

12 Овчаренко О.А. Магический реализм (К проблеме художественного своеобразия романа Л.Леонова «Пирамида»)//Теория литературы. В 4-х т. М., 2001.— Т.4.— С.425-442.

13 Цит. по кн.: Якимова Л.П. Роман Леонида Леонова «Пирамида» и русский космизм// Век Леонида Леонова.— С.267.

14 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.21-22; 255.

15 См. Век Леонида Леонова.— С.23-56.

16 Платошкина Г.И. Воспоминания о Леониде Леонове// Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью.— М., 2004.— С.508

17 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.157.

18 Там же.— С.12.

19 Платошкина Г.И. Воспоминания о Леониде Леонове.— С.471.

20 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.185.

21 Там же.— С.186.

22 Там же.

23 Там же.— С.234.

24 Там же.— С.215.

25 Там же.— С.187.

26Леонов Л.М. Литература и время.— С.439.

27 Платошкина Г.И. Воспоминания о Леониде Леонове.— С.485.

28 Там же.— С.486.

29 Овчаренко А.И. В кругу Леонида Леонова.— С.239.

Ольга Овчаренко

Последние новости

Похожее

Приятели

Как-то раз, в начале июля, собирала я подосинники возле забора, выходящего на соседнюю дачу. Камушек упал ко мне сверху в корзинку, ударил в крепки подосинник. Откуда? Кто это может быть?

Наш Пушкин

Первая мировая война, окончание которой мы отмечали в ноябре 2018 года, просматривая передачи Евровидения, а кому повезло, видя все своими глазами…

Взрыв на реке Вилие

Рассказ человека, который не погиб во время Великой Отечественной войны, тогда как часть его, увы, так и остается "без вести пропавшей" по сей день, вместе с теми, кто тоже "без вести"... Иван Тимофеевич Кузнецов всю свою жизнь старался вернуть память павшим и себе...

Мгновенья прекрасной и яростной жизни

...Потом был поставленный студенткой Лиозновой институтский спектакль«Кармен», где Инна Макарова танцевала придуманный Лиозновой испанский танец. Герасимов как раз ставил «Молодую гвардию». Позвал Александра Фадеева. Тот увидел и сказал: «Это же Любка Шевцова!»...