Как начинался «Тихий Дон»

Начало пути

История сохранила пусть краткие и отрывочные, но достаточно определенные свидетельства современников, равно как и самого Шолохова, о начале его творческого пути, о том, как замышлялся и вырастал «Тихий Дон», как рукопись романа была встречена близкими и «дальними» людьми, через какие тернии она прошла, прежде чем пришла к читателю. Каждое из этих свидетельств ценно, – вот почему так важно собрать их воедино, систематизировать и проанализировать. Свидетельства эти, все подробности биографии писателя важны для окончательного уяснения проблемы авторства «Тихого Дона», поскольку помогают воссоздать обстоятельства возникновения романа, его «предысторию».

«Антишолоховедение» игнорирует, старается не замечать самый первый и, казалось бы, очевидный для всех факт биографии Шолохова – то, что действие «Донских рассказов», романов «Тихий Дон» и «Поднятая целина» протекает именно в тех местах, где родился, провел детские и юношеские годы, прожил почти всю свою жизнь Михаил Александрович Шолохов. Как уже подчеркивалось выше, ареал жизнедеятельности его героев со всеми особенностями их поведения, языка, топографии и топонимики местности, системой прототипов и реальных действующих лиц, полностью совпадает с ареалом жизнедеятельности самого Шолохова: это – Верхний Дон, станица Вёшенская и близлежащие хутора и станицы. В истории мировой литературы немного писателей, чье творчество с такой глубиной и органичностью было бы связано с биографией и местом проживания автора. Мы уже обращали внимание читателя на очевидный и неоспоримый факт: ни один из предлагаемых претендентов на авторство «Тихого Дона» не пересекал границы Вёшенской округи, не только не жил, но даже не бывал в тех местах, которые описаны в «Донских рассказах», «Тихом Доне» и «Поднятой целине». Их личная биография никак не соотносится с событиями, изображенными в «Тихом Доне», тогда как жизнь Шолохова неотрывна от них.

Первая автобиография Шолохова была опубликована в сборнике «Лазоревая степь» в 1931 году. Приведем ее полностью:

«Родился я в 1905 г. в хуторе Кружилином, станицы Вёшенской, Донецкого округа (б. Области Войска Донского).

Отец – разночинец, выходец из Рязанской губ., до самой смерти (1925 год) менял профессии. Был последовательно: «шибаем» (скупщиком скота), сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком в коммерческом предприятии хуторского масштаба, управляющим на паровой мельнице и т.д.

Мать – полуказачка, полукрестьянка. Грамоте выучилась, когда отец отвез меня в гимназию, для того чтобы, не прибегая к помощи отца, самостоятельно писать мне письма. До 1912 года и она и я имели землю; она, как вдова казака, а я, как сын казачий, но в 1912 году отец мой, Шолохов, усыновил меня (до этого был он не венчан с матерью), и я стал числиться – «сыном мещанина».

Учился в разных гимназиях до 1918 года. Во время гражданской войны был на Дону.

С 1920 года служил и мыкался по Донской земле. Долго был прод­работником, гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Все шло, как положено. Приходилось бывать в разных переплетах, но за нынешними днями все это забывается.

Пишу с 1923 г., с этого же года печатаюсь в комсомольских газетах и журналах. Первую книжку издал в 1925 году. С 1926 года пишу «Тихий Дон». Кончу его в 1931 году. Вот и все.

Михаил Шолохов»¹.

В архиве Е.Г. Левицкой (подробнее о ней будет сказано в седьмой главе), приобретенном ИМЛИ, хранится автограф этой автобиографии, помеченный рукой Левицкой 1928 годом, – временем, когда она была написана². В нем – существенные разночтения с текстом, опубликованным в сборнике «Лазоревая степь». (Все расхождения выделены жирным шрифтом.) Указана точная дата рождения: «Родился я в 1905 году 24 мая»; перечислены гимназии, в которых учился Шолохов: «Учился в разных гимназиях (Москва, Богучар, Вёшенская) до 1918 года».

И – главное: в опубликованном тексте «Автобиографии» отсутствует очень важное свидетельство Шолохова: «С белыми ни разу никто из нашей семьи не отступал, но во время Вёшенского восстания был я на территории повстанцев».

И еще одно разночтение между опубликованным и неопубликованным текстами. В опубликованном ее тексте сказано: «С 1926 года пишу “Тихий Дон”. Кончу его в 1931 году»; в автографе: «С 1926 го­да пишу “Тихий Дон”. Кончу его в 1930 году»³.

В тексте автобиографии – как в рукописном, так и в опубликованном – очевидна одна ошибка: свою первую книгу «Донские рассказы», с предисловием А.С. Серафимовича Шолохов опубликовал в издательстве «Новая Москва», в серии «Библиотека рабоче-крестьянской молодежи», в 1926 году. В автобиографии назван 1925 год. Причина, видимо, в том, что эта книга увидела свет в самом начале 1926. В том же году и в том же издательстве вышла вторая книжка рассказов Шолохова – «Лазоревая степь». В памяти писателя первая книга – «Донские рассказы» – осталась как вышедшая в 1925 году.

В первой автобиографии Шолохова – как в автографе, так и в тексте, опубликованном во втором издании сборника «Лазоревая степь» (второе издание – 1931), названа еще одна важная, хотя и не вполне ясная дата: «С 1926 года пишу “Тихий Дон”. Кончу его в 1930 г.» (автограф) или же – «в 1931 году» (опубликованный текст). Это предположение может показаться странным и непонятным – всем известно, что «Тихий Дон» был завершен Шолоховым лишь в 1940 году. Дело в том, что по первоначальному замыслу роман, как это явствует из переписки Шолохова с Е.Г. Левицкой, планировался в трех книгах. В 1927 году были закончены и опубликованы в журнале «Октябрь» (№№ 1-10) первые две. В 1927 году Шолохов начал писать третью – по его предположению, завершающую книгу. Вот почему в автобиографии, написанной в 1928 году, писатель смело заявил, что закончит «Тихий Дон» в 1930 году.

Учитывая фантастически быстрые сроки работы над первыми двумя книгами (к этой «загадке» романа «Тихий Дон» мы еще вернемся), эта дата окончания романа была вполне реальной. Третья книга «Тихого Дона» с января 1929 года уже печаталась в журнале «Октябрь». Но в апреле того же года публикация была приостановлена по цензурным соображениям. Вот почему в переизданном «Московским товариществом писателей» сборнике «Лазоревая степь» Шолохов перенес срок окончания романа с 1930 на 1931 год. Писатель предполагал завершить (и завершил) доработку третьей книги романа в 1931 году, – в январе 1932 года она была продолжена публикацией в журнале «Октябрь»; однако во второй половине 1931 года Шолохов изменяет свой первоначальный замысел и принимает решение писать четвертую книгу. Это, вместе с цензурными трудностями, и отодвинуло срок окончания романа почти на десять лет.

Когда составители фундаментального труда «Советские писатели. Автобиографии в 2-х томах» (М., 1959) Е.Ф. Никитина и Б.Я. Брай­нина не смогли получить от Шолохова его подробной автобиографии («Моя биография – в моих книгах», – сказал он), они перепечатали в  этом  труде  текст автобиографии писателя из уже упоминавшегося сборника «Лазоревая степь». В этом тексте автобиографии фраза о сроках окончания «Тихого Дона» вообще отсутствует.

В архиве Отдела творческих кадров бывшего Союза писателей СССР, а также в РГАЛИ (фонд ГИХЛ, редакция литературоведения и критики) хранится черновой текст подготовленной Е.Ф. Ники­тиной статьи «Шолохов Михаил Александрович» для двухтомного труда «Советские писатели. Автобиографии». В нем приведен текст еще одной автобиографии Шолохова, присланный писателем из Вёшенской 17 марта 1955 года для данного сборника. Текст этот не публиковался, поэтому есть смысл привести его полностью:

«Родился 24 марта 1905 года в х. Кружилино б. Донской области (ст. Вёшенской), в семье торговослужащего.

Учился в церковно-приходской школе, затем – в мужской гимназии.

В годы гражданской войны (1919) ушел из 5 кл. гимназии. С 1920 г. работал служащим в стан[ичном] ревкоме ст.[аницы] Каргинской, потом – некоторое время – учителем в нач.[альной] школе, в 1921-22 гг. служил прод.[овольственным] работником на Дону. С 1923 г. стал печататься в газете «Юнош[еская] Правда». В этом же году напечатан был мой первый рассказ. С 1923 г. литература стала моей основной профессией»⁴.

В конечной, книжной редакции биографии «Шолохов Михаил Александрович», опубликованной в двухтомнике «Советские писатели. Автобиографии», этот текст был заменен другим – автобиографией М.А. Шолохова от 10 марта 1934 года (автограф которой хранится в архиве ИМЛИ):

«Родился в 1905 году в семье служащего торгового предприятия, в одном из хуторов станицы Вёшенской, бывшей Донской области.

Отец смолоду работал по найму, мать, будучи дочерью крепостного крестьянина, оставшегося и после “раскрепощения” на помещичьей земле и обремененного большой семьей, с двенадцати лет пошла в услужение: служила до выхода замуж горничной у одной старой вдовой помещицы.

Недвижимой собственности отец не имел и, меняя профессии, менял и местожительство. Революция 1917 года застала его на должности управляющего паровой мельницей в х. Плешакове, Еланской станицы.

Я в это время учился в мужской гимназии в одном из уездных городов Воронежской губернии. В 1918 году, когда оккупационные немецкие войска подходили к этому городу, я прервал занятия и уехал домой. После этого продолжать учение не мог, так как Донская область стала ареной ожесточенной гражданской войны. До занятия Донской области Красной Армией жил на территории белого казачьего правительства.

С 1920 года, то есть с момента окончательного установления Советской власти на юге России, я, будучи пятнадцатилетним подростком, сначала поступил учителем по ликвидации неграмотности среди взрослого населения, а потом пошел на продовольственную работу и, вероятно унаследовав от отца стремление к постоянной смене профессий, успел за шесть лет изучить изрядное количество специальностей. Работал статистиком, учителем в низшей школе, грузчиком, продовольственным инспектором, каменщиком, счетоводом, канцелярским работником, журналистом. Несколько месяцев, будучи безработным, жил на скудные средства, добытые временным трудом чернорабочего. Все время усиленно занимался самообразованием.

Писать начал с 1923 года. Первые рассказы мои напечатаны в 1924 году.

В 1926 году начал писать “Тихий Дон”. Восемь лет потратил я на создание этого романа и теперь, пожалуй, окончательно “нашел себя” в профессии писателя, в этом тяжелом и радостном творческом труде.

Ст. Вёшенская

10 марта 1934 г.»⁵.

Еще одну автобиографию Шолохов направил в журнал «Прожектор» в 1932 году. Автограф ее хранится в РГАЛИ, она никогда полностью не публиковалась, а потому приведем и ее:

«Писать начал в 1923 г. Почти все рассказы, написанные с 1923 по 1926 г., вошли в два сборника “Донские рассказы” и “Лазоревая степь”. Как и водится: от большинства этих рассказов, если бы можно было, я с удовольствием бы сейчас “отмежевался”. Очень уж много в них наивного и детски беспомощного.

В 1925 г. осенью стал было писать «Тихий Дон», но после того, как написал 3-4 п.л., – бросил. Показалось, – не под силу. Начинал первоначально с 1917 г., с похода на Петроград генерала Корнилова. Через год взялся снова и, отступив, решил показать довоенное казачество.

Многое из написанного можно бы сделать искуснее, крепче, звучнее; так, по крайней мере, думается теперь.

Сейчас закончил третью (предпоследнюю) книгу “Тихого Дона” и, вчерне, вторую (последнюю) – «Поднятой целины». Написал несколько “Охотничьих” рассказов.

О своих “творческих замыслах” не хочется говорить. Пусть замыслы, претворенные в действительность, сами говорят за себя.

За время моей десятилетней работы вышло 6 книг: два сборника рассказов, “Тихий Дон” – три книги, “Поднятая целина” – одна книга.

Первая и вторая книги “Тихого Дона” переведены в ряде стран Зап[адной] Европы.

Ст. Вёшенская

14 ноября 1932 г.»⁶.

Итак, перед нами – четыре автобиографии Шолохова —главный исходный документальный материал как для создания научной биографии Шолохова, так и для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона». Мы будем возвращаться к этим документам неоднократно, а пока подчеркнем необходимое для нас. Во всех автобиографиях Шолохов пишет, что в пору отрочества находился на «территории повстанцев», «на территории белого казачьего правительства»; в годы юности «служил продработником»; писать начал в 1923 году; рассказы, написанные с 1923 по 1926 гг., вошли в два сборника – «Донские рассказы» и «Лазоревая степь»; осенью 1925 года начал писать «Тихий Дон», но «бросил», вторично начал его писать в 1926 году, намереваясь закончить поначалу в 1930, потом в 1931 году.

Как уже отмечалось выше, биография Шолохова тугими нитями связана с романом «Тихий Дон». «Тихий Дон» пронизан обостренным чувством Родины. Чувство органичной, кровной причастности автора к родной земле, к Дону, казачеству, Донщине ярчайшей печатью лежит на нем, – как, пожалуй, ни на каком другом произведении русской литературы. Автором «Тихого Дона» мог быть лишь уроженец донской земли. Сторонний человек может многое «изучить», «познать» из эпизодических «приездов», из архивов и книг, из опроса свидетелей событий, но он не в силах проникнуть в то тайное тайных и святая святых, что постигается с молоком матери. Это подспудное, интуитивное чувство, именуемое чувством Родины, дается лишь непосредственно прожитым и пережитым, глубоко личностным опытом. Самый простой, элементарный, но абсолютно неопровержимый показатель того – язык. Сторонний человек, как бы он этого ни хотел, не сможет «выучить» своеобразный природный, народный язык, к примеру, русского Севера или колоритный язык юга России, и писать прозу на этом языке так, как это делал Михаил Шолохов, а сегодня, к примеру, Василий Белов. Ибо диалекту, – в отличие от любого иностранного языка, невозможно научиться. С ним надо родиться и – жить в местах распространения этого диалекта. А «Тихий Дон», как никакой другой роман, привязан к народному говору и диалекту донского казачества, точнее – к «казачьему языку» Верхнего Дона.

Эту его особенность – неразрывную слитность с миром народной жизни Дона, его культурой и языком, остро почувствовал А.С. Серафимович, который справедливо утверждал, что «Тихий Дон» мог написать только человек, который родился и вырос именно в Донском краю.

«С самого рождения маленький Миша дышал чудесным степным воздухом над бескрайним степным простором, и жаркое солнце палило его, суховеи несли громады пыльных облаков и спекали ему губы. И тихий Дон, по которому чернели каюки казаков-рыболовов, неизгладимо отражался в его сердце. И покосы в займище, и тяжелые степные работы пахоты, сева, уборки пшеницы, – все это клало черту за чертой на облик мальчика, потом юноши, все это лепило из него молодого трудового казака, подвижного, веселого, готового на шутку, на незлую, веселую ухмылку. Лепило его и внешне: широкоплечий, крепко сбитый казачок с крепким степным, бронзовым лицом, прокаленным солнцем и ветрами.

Он играл на пыльных заросших улицах с ровесниками-казачатами. Юношей он гулял с молодыми казаками и девчатами по широкой улице, и песня шла за ними, а над ними луна, и девичий смех, вскрики, говор, неумирающее молодое веселье…

Михаил впитывал, как молоко матери, этот казачий язык, своеобразный, яркий, цветной, образный, неожиданный в своих оборотах, который так волшебно расцветал в его произведениях, где с такой неповторимой силой изображена вся казачья жизнь до самых затаенных уголков ее»⁷.

Мы еще вернемся к теме «язык Шолохова», его народной, во многом диалектной основе, сопоставим его с языком претендентов на авторство «Тихого Дона» – Ф. Крюкова, В. Севского, И. Родионова и других.

А пока подчеркнем: донское происхождение Шолохова, его детство в казачьих хуторах и станицах, впечатления и память детства и отрочества, которыми напоен сам воздух «Тихого Дона», – важнейший аргумент в пользу авторства Шолохова в цепи других аргументов, проясняющих проблему авторства романа, о которых пойдет речь далее.

Странно читать утверждения «антишолоховедов», будто «по своему основному происхождению и социальному положению будущий писатель был «иногородним»«, «формирование молодого Шолохова протекало вне казачьей среды и казачьих традиций», будто он «никогда не работал на земле, не пахал, не сеял, не собирал урожай, не косил сено, не ухаживал за скотом или волами»⁸; иными словами – не знал жизни казаков. Эти нелепые упреки сродни тем, о которых Шолохов с иронией говорил сотруднику Архива А.М. Горького И.С. Букину: «Радек обвинял меня в политической неграмотности, в незнании русского мужика и вообще деревни»⁹.

Шолохов в одной из автобиографий сообщает, что его мать – «полуказачка, полукрестьянка», а сам он до 1912 года был записан как «сын казачий». Рос Шолохов в казачьих куренях, на хуторах и в станицах, в казачьей среде, среди казачат и иногородних, и подозревать его в том, что он не знал станичный земледельческий труд и быт, – это примерно то же, что подозревать Василия Белова, сына сельской учительницы, выросшего на Вологодчине, что он не знает жизни вологодской деревни.

В действительности Шолохов обладал энциклопедическим знанием казачьей жизни, был до конца своих дней погружен в нее, любил казачество, прекрасно знал его историю, его традиции, фольклор и никогда не ощущал себя на Дону «иногородним», чужим.

Редактор Вёшенской газеты А.Н. Давлятшин, часто встречавшийся с М.А. Шолоховым, многократно бывавший у него дома, свидетельствует:

«Что же прежде всего и больше всего поразило меня в облике и характере Шолохова? То, что он не только отлично знал историю, быт, культуру, привычки и нравы казаков – он сам жил в стихии культуры казачества органически. Не как влюбленный и заинтересованный, но все же внешний наблюдатель. Он жил самой активной деятельной жизнью казаков, способствовал сохранению и совершенствованию их культуры. Он был стопроцентный, простой нечиновный казак по одежде, житейским навыкам. По системе всех своих ценностей, как стало принято говорить»¹⁰.

И еще одно крайне важное наблюдение Давлятшина, помогающее нам лучше ощутить личность Шолохова:

«Другая особенность Шолохова, пожалуй, вытекающая из первой, – поразительное сходство со своим (да и нашим) любимым героем Григорием Мелеховым. Непокорный нрав, повышенное чувство собственного достоинства, бесстрашие перед лицом опасности в сочетании с душевной отзывчивостью, магнетической властью над людьми, эмоциональной взрывчивостью и отходчивостью… Впрочем, едва ли можно перечислять все качества личности Шолохова, так великолепно выраженные в “Тихом Доне”. Этот букет человеческих качеств я назвал бы атаманским букетом. Разве в известных нам донских атаманах, начиная от Степана Разина, они не выразились так же ярко, как в Григории Мелехове?»¹¹.

 

«На территории повстанцев»

«Тихий Дон» это, прежде всего, – роман о Вёшенском восстании, его истоках, развитии и причинах, а также о последствиях этого восстания не только для Дона, но и для всей страны.

И если возникает вопрос о «жизненном опыте» его автора, о постижении им Гражданской войны, то необходимо говорить не вообще о «жизненном опыте» автора «Тихого Дона», а о знании им событий Гражданской войны на Верхнем Дону в 1919 году.

Как уже отмечалось, Вёшенское восстание явилось таким событием Гражданской войны, которое – при всей его важности – к моменту написания «Тихого Дона» (да, фактически, и по сей день) было совершенно лишено какой бы то ни было историографии. Письменных источников о нем не существовало. О нем знали и помнили только его участники и очевидцы, как с той, так и с другой стороны, проживавшие на Верхнем Дону или ушедшие в эмиграцию.

Вот почему в основу романа – прежде всего глав, посвященных истории Вёшенского восстания, – могли лечь только собственный жизненный опыт автора и, конечно же, воспоминания его участников и свидетелей.

Драматические события на Верхнем Дону – героическое восстание казаков и беспощадное его подавление, оставившее трагический след почти в каждой казачьей семье, – в середине 20-х годов были не просто воспоминанием и устным преданием, но кровоточащей раной для большинства жителей Верхнего Дона. Раной, которой не давали зажить преследования и аресты его участников, продолжавшийся в 20-е и 30-е годы террор по отношению к казачьему населению.

Роман об этом трагическом событии невозможно было написать человеку со стороны. Трагические перипетии восстания мог знать – и рассказать о них людям – только тот, кто принимал участие или хотя бы был свидетелем этих событий, или же человек, которому участники восстания – в условиях продолжающегося антиказачьего террора – могли довериться и рассказать правду о восстании.

Информационное пространство «Тихого Дона» в той его части, где речь идет о Вёшенском восстании, является такой же константой в решении проблемы авторства романа, как и языково-диалектная характеристика произведения. Вот почему особое значение имеет свидетельство Шолохова в его автобиографии 1928 года:

«…во время Вёшенского восстания я был на территории повстанцев», или – иначе: «на территории белого казачьего правительства».

Нет сомнения, что первым стимулом к написанию «Тихого Дона» для Шолохова и было Вёшенское восстание, которое все прошло перед его глазами, поскольку в течение всего этого времени «с белыми ни разу никто из нашей семьи не отступал». И то, что было Шолохову в ту пору всего 14 лет, не меняет дела – ведь острота впечатлений и памяти в подростковом возрасте не сопоставимы с последующими периодами человеческой жизни. Об этом говорил и сам Шолохов.

Отвечая на вопрос корреспондента «Литературной России» о том, что сформировало его как писателя, Шолохов сказал кратко:

«– Молодость, эпоха гражданской войны и последующие годы, когда хотелось писать и думалось, что без меня никто об этом не расскажет».

И в самом деле, кто, кроме Шолохова, мог бы рассказать о героическом и трагическом восстании верхнедонцов, самом глубоком и ярком впечатлении его отрочества?

«Надо иметь в виду, – продолжал Шолохов свой ответ, – что формировался я и отроческие годы мои прошли в разгар гражданской войны… Отроческий взгляд – самый пытливый взгляд у человека. Все видит, все приметит, узнает, везде побывает. Мне легко было, когда касалось фактического материала. Трудности пришли потом, когда надо было писать и знать историю гражданской войны. Тут уже потребовалось сидение в архивах, изучение мемуарной литературы. Причем не только нашей, но и эмигрантской, в частности, “Очерков русской смуты” Деникина. Затем знакомство с казаками, участвовавшими в войне… Разговоры, воспоминания участников – так слагался костяк… А бытовая сторона, она ведь тоже наблюдалась, потому что жил я в разных хуторах. Мне даже ничего не стоило, скажем, второстепенных героев назвать своими именами»¹².

Краевед Г.Я. Сивоволов, как уже говорилось, уроженец станицы Каргинской, собрал уникальный материал об отрочестве М.А. Шоло­хова. На основании свидетельств ряда людей, близко знавших писателя, он воссоздал картину пребывания юного Шолохова «на территории повстанцев». «Территория», где жил М.А. Шолохов в Гражданскую войну, это – треугольник, вершины которого – станица Вёшенская, хутор Плешаков и станица Каргинская; внутри – хутора по Дону и Чиру, входившие в юрт (земельное владение) этих станиц.

Не случайно действие «Тихого Дона» разворачивается именно здесь, в границах, где прошли все основные бои, которые вели повстанцы с «экспедиционными» войсками, сосредоточенными именно в этом районе.

Характеризуя общий ход Вёшенского восстания, Г.Я. Сивоволов пишет: «Зажатые в кольцо, повстанцы вели непрерывные бои с частями экспедиционных войск под Казанской и Мигулинской, Еланской и Слащевской, Боковской и Каргинской»¹³. Отметим, что восстание охватывало территорию более 400 километров по окружности; но в романе «Тихий Дон» внимание приковано только к тому сегменту повстанческого фронта, где воевала 1-я повстанческая дивизия Григория Мелехова, а это – места вокруг станиц Каргинской и Вёшенской. «Остальные дивизии и бригады, – подчеркивает Сивоволов, – почти не упоминаются. Описываются бои в районе Каргинской и соседних с ней хуторов. Только заключительные бои повстанцев с красными Шолохов переносит на левый берег Дона, к станице Вёшенской.

Почему же Каргинская оказалась в центре внимания писателя, не являясь центром повстанческого движения? – задается вопросом Сивоволов. – Ответ на этот вопрос, мне думается, может быть один: хутора, где действовала дивизия Мелехова, – Климовка, Лиховидов, Латышев, Ясеновка и другие – с детства до мелочей знакомые писателю места»¹⁴.

В другой своей книге – «Михаил Шолохов: страницы биографии» – Сивоволов внимательно исследует биографию писателя, историю его семьи. Родился Шолохов в хуторе Кружилине Вёшенского юрта. Детство его прошло главным образом на хуторе Каргине (в 1918 году переименованном в станицу Каргинскую), где он прожил более пятнадцати лет – именно в тех местах, где разворачиваются события «Тихого Дона».

В октябре 1917 года отец Шолохова Александр Михайлович с семьей переехал на хутор Плешаков Еланской станицы, где снял полкуреня у казаков Дроздовых и устроился работать управляющим паровой мельницей, принадлежавшей еланскому купцу Симонову¹⁵. Михаил Шолохов уехал учиться в гимназию в город Богучар, откуда вернулся в июне 1918 года, когда немецкие войска подошли к Богучару.

Вёшенское восстание в свои четырнадцать лет Михаил Шолохов встретил в хуторе Плешакове, в курене, где жил командир повстанческой сотни хорунжий Павел Дроздов, погибший в бою с красноармейцами, и его жена Мария, беспощадно расправившаяся в отместку за это с местным коммунистом – машинистом паровой мельницы Иваном Алексеевичем Сердиновым.

Тот факт, что в «Тихом Доне» изображены именно эти, родные Шолохову места, где он провел отрочество, – немаловажная стартовая позиция для прояснения проблемы авторства «Тихого Дона».

Взаимосвязи между биографией Шолохова и событиями, изображенными в романе, при решении этой проблемы заслуживают самого пристального рассмотрения. На это неоднократно указывали и исследователи творчества писателя, и краеведы, и жители Донского края. Вот что говорил, к примеру, ростовскому исследователю творчества Шолохова Вл. Котовскову каргинский казак Яков Фотиевич Лосев:

«По моему разумению, сила шолоховских книг, начиная от изве­стной мне “Лазоревой степи”, состоит в правде. Каждая строчка правдивая. Все, что им написано, – все это происходило на моих глазах, в нашей местности, и все это – чистая правда, все, как было в жизни.

В книгах Шолохова мы, верховские казаки, узнаем знакомые места, знакомых людей. Конечно, писатель на то и писатель, чтобы пофантазировать, сгрести побольше фактов из жизни и картинно поведать о них. Но мы-то ведь в хуторе Татарском видим знакомые нам хутора, навроде Калининского (бывшего Семеновского) и Громков, в поместье Ягодном – поместье Ясеновку, в Гремячем логе – хутор Каргинский. А вот в лице и поступках Григория Мелехова проглядывают черточки базковского казака Харлампия Ермакова, в Петре и Дарье – плешаковских Дроздовых… и так можно говорить о каждом почти герое. Ну, а некоторые герои и места названы писателем настоящими именами. Когда читаю, то вижу их перед глазами…»¹⁶.

Такой ответ на вопрос об авторстве «Тихого Дона» дают земляки Шолохова – не с позиций научных изысканий, но – здравого смысла.

Отрочество Шолохова пришлось на время Гражданской войны, причем в самых драматических ее проявлениях, каковыми были «расказачивание», то есть попытка уничтожения казачества, и Вёшенское восстание как протест казаков против угрозы своего уничтожения. Будущий писатель был свидетелем, а подчас и участником многих драматических ситуаций.

Шолохов писал впоследствии, что он помнит, как во время Гражданской войны «в нашу станицу ворвались белые казаки. Они искали меня, как большевика. “Я не знаю, где сын…”, – твердила мать. Тогда казак, привстав на стремени, с силой ударил ее плетью по спине. Она застонала, но все повторяла, падая: “Ничего не знаю, сыночек, ничего не знаю…”» (8, 129).

Вчитайтесь, насколько это выразительно: «Не знаю, где сын», – твердила мать, обращаясь к казаку, замахнувшемуся на нее плетью, «ничего не знаю, сыночек…» – говорила она казаку, с силой ударившему ее плетью по спине, защищая родного сына, она и врага своего называла «сыночек». Так может проявлять себя народная психология только в условиях Гражданской войны, когда брат пошел на брата, сын на отца. Но для матери все они – дети.

Событие это произошло в станице Каргинской, куда семья Шолоховых переехала из Плешакова в середине 1919 года, в самый разгар Вёшенского восстания. Сивоволов, тщательно изучивший обстоятельства жизни Шолохова в пору Гражданской войны, пишет, что, конечно же, казаки пришли за Михаилом Шолоховым не потому, что он был «большевиком», а потому, что уклонялся от поголовной мобилизации (включая подростков и стариков), которую проводил атаман Каргинской станицы есаул Лиховидов по приказу войскового атамана Африкана Богаевского¹⁷.

На «территории повстанцев», в станице Букановской, жила в годы Гражданской войны и будущая жена писателя Мария Петровна Громославская. Она рассказывала о своем отце:

«- Казаки избрали его станичным атаманом, в его ведении находилась почта, но он не воевал ни на чьей стороне. Когда власть менялась, отца первым делом арестовывали. К счастью, все обошлось, хотя судьба его не раз висела на волоске. В нашем доме квартировался комиссар Малкин, проводивший репрессии против казачества. Он описан Михаилом Александровичем в “Тихом Доне”. Но хочу сказать по справедливости, отца моего комиссар Малкин не тронул, хотя как станичный атаман он значился в списках приговоренных… Брат мой <…> в те дни покончил с собой; он был псаломщиком в церкви, опасаясь расправы, наложил на себя руки <…> Перед нашим домом в станице располагалась артиллерийская батарея. Одним словом, вся гражданская война прошла перед глазами… и запомнилась на всю жизнь. Видел все своими глазами и Михаил Александрович, все хранил в памяти»¹⁸. Последняя фраза для нас особенно важна. Конечно, по истечении времени невозможно во всех деталях и подробностях воссоздать все обстоятельства пребывания Михаила Шолохова на «территории повстанцев». Но ясно одно: месяцы Вёшенского восстания, непосредственным свидетелем которых он оказался, жестокость жизни той поры не могли не оставить глубочайший след в душе впечатлительного юноши.

Незадолго до смерти Шолохов рассказывал своему сыну Михаилу Михайловичу о том, насколько глубоко Гражданская война прошла и через их родню.

«У тетки моей, у твоей бабки двоюродной, Ольги Михайловны – четыре сына – Иван, Валентин, Александр и Владимир. Трое – бойцы добровольческой армии, а Валентин – красный. Ну, Сашки с Владимиром в то время на Дону не было, а Иван с Валентином – тут, рядом, по родным буграм друг за другом гоняются. Выбьют красные белых с хутора, Валентин заскакивает домой, воды попил, не раздеваясь: “Ничего, мать, не горюй! Сейчас всыплем этой контре, заживем по-новому!” Напьется – и ходу! А мать в слезы, волосы на голове рвет, – Иванов-то и запах еще из горницы не выветрился. А через день таким же Макаром Иван влетает. “Был Валька, подлюка? Ну, попадется он мне. Ничего, погоди, мать, немного, выбьем вот сволоту эту с нашего Дона, заживем по-старому!” Радуйся, мол, любимая маманя. Поцеловал и загремел шашкой с крыльца. А мать уже об печь головой бьется… И так ведь не раз, не два. Букановская – порасспроси-ка мать, она тебе расскажет, – двенадцать раз из рук в руки переходила…»¹⁹.

Итог таков: из четырех двоюродных братьев М.А. Шолохова, рядом с которыми прошло его детство, в живых остался только один.

Понятно, почему тема Вёшенского восстания зазвучала в творчестве Шолохова уже в первых его рассказах, перемежаясь с другой, биографически столь же близкой писателю темой борьбы с бандитами на Дону в начале 20-х годов.

 

Продовольственный комиссар?

Журналист И. Экслер, опубликовавший в июне 1940 года в газете «Известия» очерк «Как создавался “Тихий Дон”», рассказывает:

«В Москве появился молодой 18-летний парень в серой папахе и коричневой солдатской шинели. Как и тысячи других молодых людей, съезжавшихся тогда со всех концов страны “завоевывать” Москву, этот парень в серой папахе явился на Малую Бронную улицу, на биржу труда. На вопрос о специальности он ответил: “продовольственный комиссар”.

Такая специальность в 1923 году уже не пользовалась спросом. А между тем юноша, у которого за плечами не было ничего, кроме четырех классов гимназии и работы в продотряде, должен был как-то существовать. Пришлось работать чернорабочим, грузчиком, каменщиком, делопроизводителем в домоуправлении на Красной Пресне…»²⁰.

Очерк Экслера «Как создавался “Тихий Дон”» – надежный источник для изучения биографии писателя. Однако в нем есть неточности. Шолохов не был «продовольственным комиссаром», но всего лишь «продовольственным инспектором»; он никогда «не работал в продотряде». В своих автобиографиях Шолохов обычно не называет себя «продовольственным комиссаром», равно как и бойцом «продотряда» или ЧОН’а, но – «был продработником», «служил продработником на Дону», «работал… продовольственным инспектором».

Только однажды – в автобиографии от 5 апреля 1949 – он написал: «В 1922 г. был осужден, будучи продкомиссаром, за превышение власти: 1 год условно»²¹.

И в письме Левицкой от 18 июня 1929 года, вспоминая свою молодость, он писал: «… Шибко я комиссарил, был судим ревтрибуналом за превышение власти»²². Однако слова «комиссар», «комиссарил» писатель употребляет здесь фигурально, как это было принято в те годы в народе. «…Пробегла меж Машенькой и молодым ишо совсем продкомиссаром Шолоховым роковая Божья искра»²³, – рассказывает, к примеру, о житье в Букановском Михаила Шолохова и о его женитьбе на Марии Громославской казак станицы Букановской Михаил Спиридонович Малахов. Но хоть станичники в Букановской и звали Михаила Шолохова продкомиссаром, в действительности он был продовольственным налоговым инспектором по станице Букановской, а продкомиссар на всю вёшенскую округу был один: Шаповалов. Комиссаром же в прямом смысле («Комиссары в пыльных шлемах…» – по Окуджаве) Шолохов не был.

Между тем, не только возраст или недостаток образования, но именно комиссарство Шолохова, его служба в продотряде, в ЧОН’е (частях особого назначения) были одним из серьезнейших аргументов «антишолоховедов» в доказательство того, что Шолохов не мог быть автором «Тихого Дона». Они упорно рисовали Шолохова этаким узколобым «комсомольцем» – чоновцем, похожим на комиссара Малкина, который по своим твердокаменным политическим позициям был не способен написать роман.

Итак, Шолохов никогда не был ни «комиссаром», ни «чоновцем», не служил в продотряде. Не был даже комсомольцем. И уже поэтому, кстати сказать, не мог быть ни комиссаром, ни чоновцем, ни бойцом продотряда: без комсомольского билета и комсомольской рекомендации или, как его называли в ту пору, «аттестата», ни в «комиссары», ни в ЧОН или продотряды, и даже на рабфак не пускали. Непреодолимым препятствием на пути в комсомол у Шолохова было его непролетарское, «купеческое» происхождение.

Автобиографии Шолохова, там, где он сообщал о своем происхождении и социальном положении, не вполне точны. Шолохов писал: «Отец – разночинец, выходец из Рязанской губ…. Был… “шибаем” (“скупщиком скота”), сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком,.. управляющим на паровой мельнице»; или «Родился… в семье торговослужащего»; или: «Отец смолоду работал по найму… Недвижимой собственности отец не имел… Революция… застала его на должности управляющего паровой мельницей в х[уторе] Плешакове Еланской станицы». Это правда. Но – не вся правда.

Известный белоэмигрантский писатель и историк Д. Воротынский (псевдоним уроженца станицы Усть-Медведицкой Д. Ветютнева) писал в казачьем журнале «Станица»:

«Род Шолоховых – старый купеческий род. Братья Шолоховы имели в станице Вёшенской огромный кирпичный дом, низ которого был занят лавкой. Торговали Шолоховы красным товаром и поэтому на Дону исстари купцов, торговавших мануфактурой, называли краснорядцами.

Еще в довоенное время торговые дела Шолоховых пошатнулись, они обанкротились, а кирпичный дом пошел с торгов, и его приобрели тоже богатые купцы Хренниковы.

Отсюда начался развал Шолоховых, и они разбрелись по хуторам станицы Вёшенской»²⁴.

Из-за «купеческого» происхождения Шолохов в годы ранней молодости не был принят в комсомол.

Сивоволов свидетельствует:

«Михаил Шолохов комсомольцем не был: <…> Каргинским коммунарам было известно, что дед Михаила Шолохова был известным вёшенским купцом, отец – выходец из мещан (мещане тоже относились к эксплуататорам), работал приказчиком в торговом доме купца Левочкина и состоял с ним в родстве. Михаил Шолохов безусловно знал о тех требованиях, которые предъявлялись к вступающим в комсомол, знал о своем “непролетарском” происхождении; очевидно, по этой причине он и не подавал заявление о вступлении в каргинскую ячейку РКСМ»²⁵.

Михаил Шолохов сочинял пьесы для кружка самодеятельности (сначала он назывался кружком культпросветработы), играл комедийные роли в его спектаклях, о чем долго помнили в Каргине.

Как установил Г. Сивоволов на основе архивов Ростовской области, утверждение, что Михаил Шолохов в это время (1920 – март 1921 г.) командовал продотрядом, является вымыслом²⁶. В 1920 и в нача­ле 1921  года,  то  есть  в  ту  пору,  когда  существовала продразверстка и продотряды, Михаил Шолохов к заготовкам хлеба и к продотрядам вообще никакого отношения не имел. В середине 1920 года он замещал в течение двух месяцев учителя начальной школы Василия Кочина, пока тот находился на курсах учителей²⁷, и был рад этой кратковременной работе. Семья жила очень трудно: «не было одежды, обуви, керосина и даже спичек… Почувствовали трудности бывшие торговцы, хозяева магазинов, приказчики: пока проводилась продразверстка, всякая торговля была запрещена»²⁸.

Лишь в 1921 году, после введения продналога, отец будущего писателя – Александр Михайлович Шолохов – смог ненадолго найти работу: он заведовал Заготконторой № 32 в станице Каргинской. В 1921 году был принят на должность статистика в Каргинском станичном исполкоме и Михаил Шолохов; в декабре того же года он перешел на работу в Каргинскую заготконтору²⁹.

23 февраля 1922 г. Михаил Шолохов «командируется в г. Ростов в Донпродком на продкурсы»³⁰ и после окончания их в мае 1922 года приказом окрпродкомиссара С. Шаповалова направляется на продовольственную работу в качестве налогового инспектора в станицу Букановскую.

Налоговый инспектор Букановской заготконторы – так называлась должность, которую М. Шолохов занимал с мая по сентябрь 1922 года, до отъезда в конце 1922 года в Москву. Как видим, М. Шолохову было очень далеко до политкомиссара или продовольственного комиссара.

Приказом Верхнедонского продкомиссара С. Шаповалова от 31 августа 1922 года Шолохов был отстранен от занимаемой должности за «искривления и преступное отношение к политике налогообложения» и отдан под суд; получил год условно.

«Искривления и преступное отношение к политике налогообложения» молодого продинспектора заключались в том, что он занижал налог крестьянам. Занижал его потому, что на благополучный Дон в 1921-1922 гг. пришел голод. Вот что писал М. Шолохов в отчете о своей работе «Окрпродкомиссару Верхне-Донского округа т. Шапо­валову: Семена на посев никем не получались, а прошлогодний урожай, как это Вам известно, дал выжженные песчаные степи. В настоящее время смертность на почве голода по станице и хуторам, особенно пораженным прошлогодним недородом, доходит до колоссальных размеров. Ежедневно умирают десятки людей. Объедены все коренья и единственным предметом питания является трава и древесная кора. Вот та причина, благодаря которой задание не сходится с цифрой фактического посева <…>

Букановский станичный налоговый инспектор
М. Шолохов
17-го июня 1922 года. Станица Букановская»³¹.

Действительно, станичный налоговый инспектор М. Шолохов «превысил власть», чтобы спасти от голода своих земляков.

Есть свидетельства, что именно тогда, в связи с арестом, судом и ожиданием наказания, которое могло быть крайне суровым (вплоть до расстрела), родители и уменьшили возраст сына. В Шахтинском филиале Государственного архива Ростовской области хранится «Список служащих Верхне-Донского окружпродкома».

Список служащих, куда входило 29 человек, подписан Окрпродкомиссаром. В графе «Мотив возбуждения ходатайства об отсрочке» в отношении всех 29 служащих Окрпродкома сказано: «Оставшееся по штату самое минимальное число сотрудников, все являются как незаменимыми работниками, ходатайствуем о закреплении таковых за Окрпродкомом. Зам. Окрпродкома – подпись. 23.07.1922 г.»³².

Из 29 служащих у 6 человек даты рождения в списке не указаны, – видимо, эти даты Окрпродкомиссару не были известны. Но дата рождения инспектора Верхне-Донского окружпродкома М.А. Шолохова указана: 24 мая 1904 года, то есть на год раньше даты в паспорте.

К сожалению, этот документ не является достаточным основанием для изменения официально принятой даты рождения писателя, хотя и содержит веские основания для этого. Имеется свидетельство человека, знавшего Шолохова с детства, работавшего с ним статистиком в Букановской продконторе, – Анатолия Даниловича Солдатова, с которым он также проходил в 1922 году по одному и тому же «продналоговому» судебному делу. Солдатов сообщал, что «хорошо помнит, как летом 1904 года, когда было объявлено о рождении в царской семье наследника Алексея, маленький Миша Шолохов уже ходил по комнате в их доме. Это означает, что Михаил родился в 1903 году, а возраст его был изменен отцом, Александром Михайловичем, в 1922 году…»³³ Изменение даты рождения хотя бы на год – с 1904 на 1905 – превращало М. Шолохова в несовершеннолетнего; в этом случае ему было 17 лет, что, как вспоминала жена писателя, и решило дело: «Принимая во внимание несовершеннолетие, дали год условно, таково было решение суда»³⁴.

Список служащих Верхне-Донского окружпродкома, где год рождения М.А. Шолохова указан 1904, составлялся 7 июля 1922 г., а Шолохов был отстранен от должности с передачей дела в суд 31 августа 1922³⁵. Даты свидетельствуют в пользу предположения, что возраст М.А. Шолохова был уменьшен его отцом перед началом судебного процесса.

Р. Медведев в своей книге «Загадки творческой биографии Михаила Шолохова» также касается вопроса возраста писателя. «… В Москве ходили слухи, что один из дотошных “шолоховедов” разыскал все же гимназическое дело М.А. Шолохова. И сразу же наткнулся на удивительную его странность: в графе “год рождения” указан не 1905, а 1903. “Шолоховеду”, однако, посоветовали закрыть гимназическое дело и не пытаться разгадывать эту новую загадку шолоховской биографии…»³⁶.

Странно: кому понадобилось «закрывать гимназическое дело» Шолохова? Ведь изменение даты рождения писателя с 1905 на 1904 или, тем более на 1903, смягчает «возрастные» упреки писателю.

А о том, что такое изменение могло иметь место, слышны глухие намеки и в «Воспоминаниях» М.П. Шолоховой:

«– Уже потом, когда документы нужны были, я узнала, что он с 1905 года. “Что же ты обманул?”, – говорю. – “Торопился, а то вдруг ты замуж раньше выйдешь”»³⁷.

Разница в возрасте на год или два в ту пору имела существенное значение. В этом случае становятся понятными многие детали в биографии Шолохова, ранее трудно объяснимые: почему в 1919 году его искали белоказаки – чтобы забрать в повстанческую армию по приказу о всеобщей мобилизации.

В 1920 году на Дон пришел батька Махно: побывал он и в станице Каргинской, где жили Шолоховы.

В 1921-1922 годах на Верхнем Дону возникли отряды Фомина, Кондратьева, есаула Мельникова, поднявшихся против советской власти. Они запрещали казакам сдавать хлеб на приемные пункты, вели самую настоящую охоту за работниками продовольственных органов. Хлеб в голодающей России был самой настоящей политикой. За него и из-за него убивали. Красной армии к этому времени на Дону уже не было, милиция была малочисленной, а потому работникам продовольственных органов приходилось защищать себя самим, организовываться в дружины самообороны. Вот почему нет преувеличения в словах из автобиографии Шолохова:

«С 1920 года служил и мыкался по Донской земле. Долго был прод­работником, гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Все шло, как положено…».

Шолохов не был комиссаром, бойцом продотряда или частей особого назначения (ЧОН), которые создавались в те годы, чтобы отбирать у крестьян (и казаков в том числе) хлеб. В опубликованных Сивоволовым поименных списках комсомольцев-чоновцев станицы Каргинской, входивших в состав Вёшенского взвода, а затем Вёшенской роты ЧОН’а, приводится и список вооруженных комсомольцев Каргинской, и «Именной список продотряда Вёшенского взвода ЧОН»³⁸. Ни в одном из них М.А. Шолохова нет. И это понятно: он, как уже говорилось, не был комсомольцем.

Но отсутствие Шолохова в этих списках вовсе не означает, что схватки с бандитами обошли его стороной.

Для охраны от бандитских налетов при Каргинском исполкоме была создана боевая дружина, в которую, как убедительно доказано Г. Сивоволовым³⁹, входил и Михаил Шолохов: он «дежурил на колокольне, когда приходилось туго, хоронился в камышах, пережидал налет в терновниках слободки, жил теми же тревогами, как и его товарищи»⁴⁰.

Шолохов пишет в автобиографии, что ему «приходилось бывать в разных переплетах». И действительно, судя по рассказам его земляков и по его собственным свидетельствам, будущий писатель в юности попадал в лапы и к Махно, и к Фомину, не раз оказывался на краю гибели. В книге Г. Сивоволова приводится несколько впечатляющих эпизодов.

Многое из увиденного и реально пережитого Шолоховым в эти два горячих и трудных года – 1921-1922, нашло свое отражение в «Донских рассказах» и в 4-й книге «Тихого Дона».

 

«Рекруты коммунизма»

Глубокой осенью 1922 года семнадцатилетний Михаил Шолохов приехал в Москву. У него не было ни средств, ни знакомых, ни крыши над головой, но была мечта об учебе и литературе, – она, видимо, зародилась еще тогда, когда он с увлечением сочинял пьесы для самодеятельного Каргинского молодежного театра.

В августе 1923 года, через биржу труда Шолохов нашел работу счетовода в жилищном управлении № 803 на Красной Пресне. А до этого «несколько месяцев, будучи безработным, жил на скудные средства, добытые временным трудом чернорабочего. Все время усиленно занимался самообразованием» (Автобиография 10 марта 1934 г.).

«Настоящая тяга к литературной работе, – скажет позже Шолохов корреспонденту “Известий”, – появилась в Москве, в 1923 году, когда писались первые рассказы о донской жизни»⁴¹.

Тогда же Шолохов познакомился с литературным миром столицы начала 20-х годов. Мир этот был сложен и противоречив, расколот на множество литературных групп и группировок, которые вели непрекращающуюся борьбу между собой. Собственная молодость влекла Шолохова к молодым. Вряд ли случайно, что издание, в котором он опубликовал два фельетона под псевдонимом М.А. Шолохо: «Испытание» и «Три», посвященных рабфаку им. Покровского, называлось «Юношеская правда». Это была комсомольская газета: ее ответственным редактором до 1922 года был Леопольд Авербах.

Еще одно издание, которое заинтересовало Шолохова, – журнал «Молодая гвардия», основанный как орган ЦК РКП(б) и ЦК РКСМ в 1922 году. Впрочем, это был не просто журнал, так называлось литературное объединение. У объединения был не только журнал, но и издательство, при нем работали литературные семинары. «Молодая гвардия» стремилась занять ведущее место в пролетарской литературе той поры. А точнее – отобрать его у «Кузницы», которая в начале 20-х годов претендовала на лидерство и власть в пролетарской литературе. В «Кузницу» входили прозаики Ф. Гладков, Н. Ляшко, Ф. Березовский, В. Бахметьев, А. Неверов, Г. Никифоров, поэты М. Герасимов, В. Кириллов, Г. Санников и др.

Выросшая из Пролеткульта, «Кузница» в августе 1921 года основала ВАПП – Всероссийскую ассоциацию пролетарских писателей – и была в этой ассоциации лидером.

Молодогвардейская группа стремилась отобрать у «Кузницы» это лидерство. Открывавшая первый номер журнала «Молодая гвардия» редакционная статья декларировала: «Мы – рекруты коммунизма… Мы хотим стать органом революционного восстания, идейно-политического вооружения молодых отрядов рабочего класса. Мы стремимся подвести целостный марксистский фундамент под мироощущение широких кругов рабочего юношества…»⁴².

Вокруг журнала сгруппировалась плеяда молодых «рекрутов коммунизма» в литературе во главе с Л. Авербахом, А. Безыменским, А. Жаровым и другими писателями-комсомольцами, – в большинстве своем они находились под глубоким влиянием троцкизма.

В группу входили также А. Исбах, М. Колосов, И. Рахилло, И. Молчанов и другие молодые писатели. В ее работе принимал участие А. Фадеев (в это время он был на партийной работе на Дону, но часто приезжал в Москву), и его близкий друг Ю. Либединский – все они в недалеком будущем составят костяк РАПП’а. Многие из них будут первыми читателями и критиками романа «Тихий Дон».

В этот круг и попал в 1923-1924 гг. молодой Шолохов.

Одновременно с объединением «Молодая гвардия» в декабре 1922 года возникла еще одна группа пролетарских писателей, непримиримо относившихся к «Кузнице», – «Октябрь», которая стала издавать журнал «На посту», а с 1924 года – «Октябрь». Возглавляли ее критики С. Родов,  Г. Лелевич  и  И. Вардин. В эту группу вошли и многие члены объединения «Молодая гвардия» – А. Безыменский, А. Жаров, Ю. Либединский. «Октябрь» создал в 1923 году Московскую ассоциацию пролетарских писателей, и вместе с объединением «Молодая гвардия» начал готовить создание Российской ассоциации пролетарских писателей – РАПП, которая окончательно взяла руководство литературным процессом в свои руки.

Эти литературные распри впоследствии тяжело ударят по Шолохову. Клеветническая атака на него после публикации двух первых книг «Тихого Дона» в журнале «Октябрь» начнется в недрах «Кузницы». А пока – ни в письмах, ни в публицистике Шолохова мы не встречаем даже упоминаний о той острейшей групповой борьбе, которая шла в литературе 20-х годов, – видимо, борьба эта сама по себе его мало интересовала. Но все, что было связано с возможностями литературной учебы и публикации своих произведений – и в «Молодой гвардии», и в «Октябре» – его, безусловно, интересовало. А возможности такие были.

«Литературная жизнь нашей группы, – рассказывает Марк Колосов, – прочно связана с Покровкой. Здесь помещалось общежитие писателей-молодогвардейцев. В нем жили Ю. Либединский, В. Герасимова, М. Светлов, М. Голодный, А. Веселый, сюда же часто приезжал из Ростова А. Фадеев…

В нашем общежитии собиралась рабочая молодежь, тянувшаяся к литературе, сюда приходили с заводов почитать первые стихи и рассказы, приезжали из провинции, находя у нас приют и товарищескую поддержку. Однажды на Покровке появился застенчивый, мало чем приметный человек. Принес нам на суд свои первые рассказы. Это был Михаил Шолохов. Позже выяснилось, что прибыл он с Дона, поселился у своего друга Василия Кудашева, заведовавшего тогда литературным отделом в “Журнале крестьянской молодежи”…

Первое занятие проводил с нами О. Брик. После его беседы “О сюжете” каждый из нас должен был написать рассказ “на обратный эффект”. Наиболее прилежно это задание выполнил Шолохов. Его рассказ произвел на нас большое впечатление. Помню, что это был не только остросюжетный рассказ, но и сочный по языку, с запоминающимися действующими лицами, благородный по замыслу»⁴³.

Яркая талантливость начинающего донского прозаика была очевидна. Но публиковать его рассказы «рекруты коммунизма» не спешили. Их не мог не настораживать этот «казачок» из донской глухомани, – хотя бы потому, что отношение к казакам и казачеству у большинства из них было более чем определенным. О нем можно судить хотя бы по той характеристике, которую давал казачеству один из молодогвардейских «рекрутов коммунизма» – А. Костерин. Он был репрессирован в 30-е годы. Вернувшись из заключения после ХХ съезда партии, в своем «Открытом письме» Шолохову Костерин, сохранивший свой прежний взгляд на казачество, писал:

«Русский рабочий класс и крестьянство, интеллигенция и национальности, входившие в Российскую империю, хорошо знают, что такое казачье сословие, как оно держало монархию и как питало контрреволюцию. В Баку и в Саратовской губернии я узнал, как лихо работают казачьи нагайки, шашки и пули при расправе с безоружными рабочими и крестьянами. “Казачья Вандея” страшной и грозной тенью висела над молодой советской республикой все три года гражданской войны. А вы в вашем “Тихом Доне” пытаетесь реабилитировать казачье сословие и описываете его, как обычное русское крестьянство. В этом большая принципиально важная ложь»⁴⁴.

В «Записках в лунную ночь» Костерин так обосновал эту свою позицию: «Для тех, кто жил в рабочей среде, кто помнит пятый год, тот не забудет, что такое казачья нагайка. И казак за сотни лет был так воспитан, – если даже у него мозоли на руках, а на штанах прорехи, он никогда не считал себя крестьянином, мужиком. “Я – казак!” – всегда и всюду заявлял он. Нам, работавшим в начале революции в казачьих областях, с большим трудом удавалось внедрить в сознание трудового казачества, что никакой разницы между казаком и крестьянином нет»⁴⁵.

Таким был взгляд на казачество молодых писателей-комсомольцев начала 20-х годов, в особенности тех из них, кто прошел дороги Гражданской войны на юге России.

Шолохов не мог не понимать, до какой степени тема, с которой он входил в литературу, трудна и опасна, и как не просто будет пробиться с нею на страницы печатных изданий. Он не мог не считаться с тем, что его рассказы о казаках и казачестве будут читаться в редакциях с особым пристрастием, что от него будут требовать недвусмысленного обозначения в них «классовой позиции».

Но даже и в этих условиях молодой писатель – при полном безденежье и беззащитности перед редакциями и цензурой – пытается бесстрашно защищать право на собственный взгляд, на личностное отношение к изображаемой действительности.

Уезжая на Дон 24 мая 1924 года, Шолохов пишет «молодогвардейскому мэтру» М. Колосову, что тот не понял суть его рассказа – «Продкомиссар» (первоначальное название – «Зверь»): «Ты не понял сущности рассказа… Что человек, во имя революции убивший отца и считавшийся “зверем” (конечно, в глазах слюнявой интеллигенции), умер через то, что спас ребенка (ребенок-то, мальчишка, ускакал). Вот что я хотел показать, но у меня, может быть, это не вышло. Все же я горячо протестую против твоего выражения “ни нашим, ни вашим”. Рассказ определенно стреляет в цель. Прочти его целиком редколлегии, а там уже можете по своему компетентному усмотрению переделывать его, все же прижаливая мое авторское “я”. Вот все, что я хотел тебе сказать. Дело в том, что если вы рассказ не примете и не вышлете мне гонорара в провинцию, то я буду лишен возможности приехать обратно в Москву, денег у меня – черт-ма!» (8, 13).

5 июня 1924 года Шолохов снова пишет Марку Колосову из Каргинской:

«На тебя, Марк, я крепко надеюсь, и этим письмом хочу повторить просьбу о том, чтобы ты устроил рассказ и скорее прислал мне часть денег на проезд. Подумываю о том, как бы махнуть в Москву, но это “махание” стоит в прямой зависимости от денег – вышлешь ты их – еду, а нет, тогда придется отложить до осени, вернее, до той возможности, какая даст заработать. Если рассказ устроишь, то постарайся взять гонорар, и, если возможно, полностью, потому что деньги нужны до зарезу. Думаю, ты посодействуешь. Ведь в самом-то деле, не в “Крас[ной] Нови” нам зарабатывать, а у своих?»⁴⁶.

«Красная Новь» – журнал, редакторами которого были А.В. Луначарский и Ю. Стеклов, начал выходить с января 1923 года для привлечения к сотрудничеству с советской властью «попутнической» интеллигенции. Вот почему он не казался Шолохову «своим». «Своими» молодому писателю виделись «молодогвардейцы». Но беда заключалась в том, что они-то опасались считать молодого Шолохова «своим». При всех восторгах по поводу образности и сочности его языка в «Молодой гвардии» так и не было опубликовано ни одного рассказа Шолохова.

Молодой писатель обращался за поддержкой в Московскую ассоциацию пролетарских писателей. Ныне забытый прозаик Ф.А. Березовский, впоследствии принимавший активное участие в распространении клеветы на Шолохова, 26 февраля 1925 года записывает в своем дневнике:

«Летом 1924 года молодой паренек Шолохов, приехавший с Дона, читал в МАПП’е свой рассказ “Коловерть”. Его здорово поругали. Рассказ был слаб и со стороны формы, и со стороны композиции, и со стороны развертывания сюжета. Но в рассказе была какая-то особенная донская свежесть.

Ему посоветовали переделать рассказ. После этого Шолохов несколько раз переделывал рассказ и читал его в разных кружках. Везде его бранили. Осенью он пришел ко мне с этим рассказом. Он долго, часами слушал, потом шел домой и переделывал.

В конце концов рассказ “Коловерть” вышел прекрасным. Я взял рассказ и передал его в “Октябрь” со своим заключением. Прочли рассказ Родов и Тарасов. Оба признали рассказ хорошим. Но пролежал он у Родова два месяца, а в журнал не попал. Когда я и Тарасов настаивали на напечатании, Родов говорил, что “рассказ из гражданской войны, об ней много писалось, и, посему, – не пойдет”.

Я взял рассказ для крестьянского сектора. Прочла его Берзина. Нажала, где следует. Вызвала к себе лично секретаря журнала Зонина, распекла его и рассказ… приняли в журнал и напечатали. Я рад за Шолохова»⁴⁷.

Отвергнутый «Октябрем» рассказ этот увидел свет в журнале «Смена» 15 июня 1925 года.

Журнал «Октябрь», который до прихода в ноябре 1926 года А. Се­ра­фимовича редактировали будущие рапповцы, в частности С. Родов, также не напечатал ни одного рассказа Шолохова.

 

«Седой ковыль»

Михаил Шолохов пробивался к читателю со своими «Донскими рассказами» не через солидные «толстые» литературные журналы «Молодая гвардия» или «Октябрь», не с помощью литературных «мэтров» из МАПП’а или группы «молодогвардейцев», но через «тонкие» комсомольские издания и молодежные газеты.

Первый его рассказ «Родинка» – рассказ блистательный, который мог бы составить честь любому прозаику и любому «толстому» литературному журналу того времени, появился 14 декабря 1924 года в московской газете «Молодой ленинец» (бывшей «Юношеской правде»), где год назад увидели свет первые два фельетона Шолохова. И далее в этой же газете напечатаны рассказы: «Илюха», «Нахаленок», «Продкомиссар», «Жеребенок»; повесть «Путь-дороженька»; «Ветер».

Не от хорошей жизни молодому писателю приходилось печатать свои рассказы в маленькой газете, выходившей на четырех полосах. Почти каждый – с продолжением.

В «Журнале крестьянской молодежи» в 1925 году Шолохов напечатал рассказы «Пастух» (№ 2), «Алешка» (№ 5), «Кривая стежка» (№ 20); в 1926 году: «Калоши» (№ 9), «Жеребенок» (одновременно и в газете «Молодой ленинец», № 18).

Печатался М. Шолохов и в других «тонких» журналах: «Огонек» («Председатель Реввоенсовета Республики» – 1925, № 28; «Шибалково семя» – 1925, № 11), «Комсомолия» («Бахчевник» – 1925, № 1, «Батраки» – 1924, № 10, «Лазоревая степь» – 1926, № 6-7, «Смертный враг» – 1926, № 3); «Прожектор» («Семейный человек» – 1925, № 11), «Смена» («Коловерть» – 1925, № 11, «Червоточина» – 1926, № 10).

Молодой писатель приходил в эти журналы «с улицы»:

«… Когда готовился первый номер “Комсомолии”, – рассказывает поэт И. Молчанов, – в редакцию пришел паренек в захватанной и порыжелой шапке-кубанке, сдвинутой на затылок, в каком-то полувоенном “лапсердаке”, тоже изрядно поношенном и заштопанном. Он принес рассказ и просил, если можно, тут же его прочитать. Рассказ назывался “На бахчах” (или “Бахчевник”, точно не помню)… подпись под рассказом стояла: М. Шолохов. Имя Шолохова мне тогда ничего не говорило, но рассказ мне очень понравился <…> Рассказ тут же был направлен в набор»⁴⁸.

Таким порядком паренек с Дона в захватанной шапке-кубанке и полувоенном заштопанном «лапсердаке» обошел немало редакций. По-настоящему заинтересованное, теплое отношение он встретил только в одной из них – в редакции «Журнала крестьянской молодежи», руководителем литературно-художественного отдела которого был рязанский паренек Василий Кудашев. Они подружились на всю жизнь. Именно редакция этого журнала и авторский коллектив стали родным домом Михаила Шолохова в Москве.

Василий Кудашев – молодой прозаик, приехавший из рязанской деревни поступать на рабфак, был своего рода центром того литературного кружка, в орбиту которого попадал молодой писатель Шолохов, когда приезжал в Москву. «Журнал крестьянской молодежи» объединял молодых писателей – кроме уже упоминавшегося, назову его редактора Николая Тришина, молодого прозаика Андрея Платонова, молодого поэта Ивана Молчанова, начинающих писателей Н. Стальского, П. Сажина, В. Ряховского, М. Величко…

Шолохов легко вошел в этот литературный круг еще и потому, что в большинстве своем это были люди, биографически близкие ему, корнями связанные с крестьянской жизнью.

Именно эти друзья, уже своим рождением связанные с деревенской, народной жизнью, были первыми и самыми взыскательными слушателями и читателями рассказов, а потом и романа молодого писателя.

Но еще бóльшую роль в судьбе Шолохова в самом начале его творческого пути сыграл Александр Серафимович.

Известный русский писатель, находившийся в зените славы после публикации в 1924 году «Железного потока», по происхождению донской казак, – он был уроженцем станицы Нижне-Курмоярской Области Войска Донского – Серафимович с особым вниманием отнесся к молодому писателю с Дона. Познакомившись с прозой Шолохова, он сразу понял: в русскую литературу входит крупный талант.

Шолохов так вспоминал о своей первой встрече с Серафимовичем:

«Никогда не забуду 1925 год, когда Серафимович, ознакомившись с первым сборником моих рассказов, не только написал к нему теплое предисловие, но и захотел повидаться со мной. Наша первая встреча состоялась в I Доме Советов (гостиница “Националь”. – Ф.К.). Серафимович заверил меня, что я должен продолжать писать, учиться…»⁴⁹.

В уже упоминавшейся «Автобиографии» М.А. Шолохова, составленной, вероятно, со слов писателя критиком Никитиной, во всяком случае, – подтвержденной им, так рассказано об обстоятельствах первой встречи Серафимовича с Шолоховым:

«В то время комсомольские писатели в Москве часто выступали с чтением своих стихов и рассказов.

На вечерах обычно председательствовал старейший пролетарский писатель А.С. Серафимович.

К нему пришел Шолохов и показал ему свои первые литературные опыты.

На одном из литературных вечеров МАПП’а Серафимович представил слушателям своего земляка.

Поощренный Серафимовичем, Шолохов прочел на том вечере один из своих “Донских рассказов”»⁵⁰.

Впоследствии Шолохов писал о Серафимовиче: «…Он первый сказал мне слово ободрения, слово признания…»⁵¹.

Серафимович стал не только другом, но и наставником, в известном смысле покровителем молодого донского писателя в столице. Он ввел его в литературные круги столицы, сблизил с редакцией газеты «Правда», что в последующем сыграло немалую роль в непростой судьбе Шолохова. Ответственным секретарем газеты «Правда» была в ту пору Мария Ильинична Ульянова, с которой Серафимовича связывали давние дружеские отношения. Они завязались еще в империалистическую войну на фронте, когда А.С. Серафимович и М.И. Улья­нова работали санитарами во врачебно-продовольственном отряде в Галиции, организованном Обществом русских врачей имени Н.И. Пирогова⁵². Эта дружба питалась еще и тем обстоятельством, что в годы юности студент А. Попов (в будущем – писатель Серафимович) был арестован в связи с делом Александра Ульянова и в 1887 году выслан в Архангельскую губернию. Серафимович сохранил теплые отношения с Марией Ильиничной на всю жизнь. Отблеск этой дружбы распространился и на Шолохова, что немало помогло ему в начале литературного пути. О конкретных обстоятельствах знакомства молодого Шолохова с Серафимовичем и сестрами Ульяновыми будет рассказано в следующей главе.

«Донские рассказы», собранные в книгу, вышли в серии «Библиотека рабоче-крестьянской молодежи» в издательстве «Новая Москва» в начале 1926 года с предисловием А. Серафимовича, что сделало скромную книжку начинающего писателя значительным событием.

В своем предисловии Серафимович выводил молодого писателя за пределы чисто «крестьянской» литературы. Отдав должное его «образному», «цветному» языку, он напутствовал его в большую литературу. Особо он отметил «огромное знание того, о чем рассказывает. Тонкий, схватывающий глаз. Умение выбрать из многих признаков наихарактернейшие.

Все данные за то, что т. Шолохов развертывается в ценного писателя, – только учиться, только работать над каждой вещью, не торопиться»⁵³.

В конце 1926 года в том же издательстве выходит вторая книга рассказов Шолохова – «Лазоревая степь». 9 декабря 1926 г. М.А. Шо­лохов пишет письмо из Вёшенской А.С. Серафимовичу:

«Уважаемый и дорогой т. Серафимович! Посылаю Вам книгу моих рассказов “Лазоревая степь”. Примите эту памятку от земляка и от одного из глубоко и искренне любящих Ваше творчество. В сборник вошли ранние рассказы (1923—24 гг.), они прихрамывают. Не судите строго. Рассказ “Чужая кровь” посвящаю Вам. Примите.

Попрошу Вас, если можно напишите мне Ваше мнение о последних моих рассказах: “Чужая кровь”, “Семейный человек” и “Лазоревая степь”. Ваше мнение для меня особенно дорого и полноценно…

Черкните хотя бы строчку.

М. Шолохов»⁵⁴.

Письмо свидетельствует о глубоком уважении молодого писателя к признанному мэтру советской литературы и дискуссии между ними.

Во вступлении к рассказу «Лазоревая степь», давшему название всему сборнику, содержался ответ тем «рекрутам коммунизма», которые высокомерно третировали рассказы Шолохова, противопоставляя правде жизни умозрительные выспренние схемы. Это был не только ответ «оппонентам», но и своего рода творческое кредо автора, с которым он входил в литературу.

«В Москве, на Воздвиженке, в Пролеткульте на литературном вечере МАПП’а можно совершенно неожиданно узнать о том, что степной ковыль (и не просто ковыль, а “седой ковыль”) имеет свой особый запах, – писал Шолохов. – Помимо этого, можно услышать о том, как в степях донских и кубанских умирали, захлебываясь напыщенными словами, красные бойцы.

Какой-нибудь не нюхавший пороха писатель очень трогательно рассказывает о гражданской войне, красноармейцах, – непременно – “братишках”, о пахучем седом ковыле, а потрясенная аудитория, преимущественно милые девушки из школ второй ступени, щедро вознаграждают читающего восторженными аплодисментами.

На самом деле ковыль – поганая белобрысая трава. Вредная трава, без всякого запаха. По ней не гоняют гурты овец потому, что овцы гибнут от ковыльных остьев, проникающих под кожу. Поросшие подорожником и лебедой окопы (их можно видеть на прогоне за каждой станицей), молчаливые свидетели недавних боев, могли бы порассказать о том, как безобразно просто умирали в них люди»⁵⁵.

Это была та жизнь, которую Шолохов знал. И – любил. А потому уже в своих ранних рассказах он старался писать правду. И мучился, когда это у него не получалось. Даже яркий, самобытный талант, печатью которого с самого начала были отмечены его лучшие рассказы, далеко не всегда помогал ему преодолевать цензурные препоны. Ради того, чтобы пробиться в литературу, просто быть напечатанным, ему приходилось отбирать порой для своих рассказов, посвященных жизни донского казачества, сюжеты, которые не встречали бы противодействия со стороны тех, для кого само слово «казак» было ненавистным. Большею частью эти рассказы повествуют о той борьбе с бандами, которая велась на Дону в 1921-1922 годах, и лишь немногие касались  восстания  верхнедонцов  в 1919 году. Некоторые рассказы страдали прямолинейностью, как того требовали ультрареволюци­онные  догмы  молодых  пролетарских  писателей,  группировавшихся вокруг «Молодой гвардии» и «Октября». В условиях столь жесткого догматического давления Шолохову приходилось поступаться подчас и художественными решениями.

Но «классовый подход» к литературе, который властвовал в ту эпоху, не испытывал к автору никакой жалости. Вот почему Шолохову в самом начале его творческого пути приходилось порой идти на уступки жестким цензурным требованиям. Он был вынужден идти на них еще и из-за ужасающего безденежья. Оба письма М. Колосову – от 24 мая и 5 июня 1924 года – крик души о безденежье: «деньги нужны до зарезу»: не получив гонорара за рассказ, Шолохов не может даже выехать в Москву.

Чтобы не быть «белой вороной» в среде «молодогвардейцев», Шолохов в 1924 году предпринимает попытку вступить в комсомол. Это было ему необходимо для того, чтобы получить образование, пойти тем путем, которым шел его молодой рязанский друг Василий Кудашев: поступить на рабфак, а потом – в Университет.

Казалось бы, эта попытка была успешной. Однако, не тут-то было. 10 ноября 1924 года Шолохов пишет жене:

«Часа полтора назад приехали в Миллерово. Слезли на постоялом и я прямо пыхнул в Окр[ужной] Ком[итет] РЛКСМ. Тут сюрприз – оказывается, меня вышибли из Союза, в Миллерово есть по сему случаю извещение, которое (между прочим) не произвело на меня ни малейшего впечатления. Аттестат не стали свидетельствовать, ссылаясь на то, что гр-нам не членам Союза таких штук комсомол не должен выдавать, а могут такую “историю” выдать только в том случае, если это затребует учреждение. Посоветовали действовать через Московский Ком[итет] РЛКСМ, если это понадобится. Аттестат с резолюцией пересылают в Каргин. Ну, да и черт с ними, с сволочами! Обойдемся и без него, как и раньше обходились».

Сын Шолохова Михаил Михайлович так комментирует это письмо отца:

«Собираясь в Москве поступить на Рабфак, куда в то время некомсомольцев не принимали, отец то ли вступил в члены РЛКСМ, то ли успел лишь подать заявление об этом, не знаю, поскольку с отцом я на эту тему не разговаривал, а мать точно вспомнить не могла. При этом, как она рассказывала, одному из своих друзей он откровенно признался, с какой целью это делает. Тут же все стало известно местному комсомольскому “начальству”, и оно поспешило известить Окружком РЛКСМ, что Шолохов М. А. членом РЛКСМ не является»⁵⁶.

Три года спустя, в 1927 году, уже будучи автором двух книг рассказов и работая над первой книгой «Тихого Дона», писатель предпринимает еще одну попытку – и вновь безуспешную – вступить в комсомол. Вот как рассказывает об этом земляк писателя Андрей Андреевич Каргин, который жил по соседству с Шолоховым, а позже стал секретарем Вёшенского райкома комсомола:

«Я расстался с Михаилом Шолоховым весной 1922 года: он после курсов налоговых инспекторов уехал в Букановскую станицу, а я – в Климовку.

В конце 1924 года меня направили в Вёшенскую, где с 1926-го по декабрь 1927-го работал секретарем райкома комсомола.

Летом, в двадцать седьмом, посетил райком, уже будучи писателем, Михаил Александрович Шолохов. Он просил принять его в комсомол, но в то время по постановлению “О регулировании роста комсомола” разрешалось принимать только рабочих, батраков и бедняков.

За несколько месяцев (июнь, июль) Шолохов много раз посетил райком. Вместе с членами бюро Дмитрием Телицыным и Валентиной Лапченковой читал нам в рукописи первые главы романа “Тихий Дон”»⁵⁷.

Приведенное выше письмо писателя жене от 10 ноября 1924 го­да, впервые опубликованное М.М. Шолоховым в 1995 году, опровергает слова Г. Сивоволова: «Утверждение некоторых авторов, что Шолохов поехал в Москву затем, чтобы поступить учиться на рабфак, не находит своего подтверждения. Такого намерения у Шолохова не было»⁵⁸.

Как видим, такое подтверждение имеется, причем прямое.

Шолохов уезжал в Москву, чтобы получить образование. Свидетельство тому – и его наивная аллегория «Трое», посвященная «Рабфаку имени Покровского» и опубликованная в 1923 году в газете «Юношеская правда». Это была вторая в жизни начинающего писателя публикация, и она пронизана чувством затаенной зависти к «вихрастому, с упрямым лбом и веселыми глазами» рабфаковцу, которого Шолохов писал, скорей всего, с Василия Кудашева, сумевшего поступить на рабфак.

Без рабфака Шолохову, который в силу обстоятельств военных лет не смог закончить гимназию, поступить в вуз было невозможно. Ему оставалось «усиленно заниматься самообразованием», как писал он в «Автобиографии». Благо для этого были необходимые возможности: в их доме была богатая библиотека. А.А. Каргин свидетельствовал: «В доме Шолоховых я бывал часто…

Александр Михайлович был образованный, интеллигентный человек. У него была большая библиотека, и я у Шолоховых впервые брал и читал некоторые произведения Л.Н. Толстого, И.А. Гонча­ро­ва, М. Горького»⁵⁹.

Самообразованием Шолохов занимался всю жизнь. Ему помогала в этом его уникальная память, о которой говорили все, кто хорошо знал его. Сын писателя отмечал, что «отец обладал редкостной памятью», знал «большое количество стихов самых разных поэтов» и мог «приводить по памяти огромные отрывки из прозы»⁶⁰.

Уроженец Дона, маршал авиации А.А. Ефимов в воспоминаниях «Мои встречи с М.А. Шолоховым» рассказывает, как Шолохов по памяти читал Тютчева:

«В пору печали и раздумий люблю его больше всех других поэтов», – говорил Шолохов. «Как он читал! Весь преображался, глаза начинали сиять каким-то необыкновенным светом. Он не просто декламировал стихи, он передавал всю картину событий, все богатство мыслей и в то же время наслаждался напевом, показывал свое отношение к поэту… Я, честно скажу, как бы заново открыл для себя Тютчева после этой встречи»⁶¹.

По свидетельству многих близко знавших его людей, Шолохов был образованнейшим человеком своего времени, отмеченным высочайшей духовной и душевной, нравственной культурой. И эти качества закладывались с детства, закладывались, что характерно для большинства русских интеллигентов той поры, прежде всего и главным образом неуемным, беспредельным чтением.

Мария Петровна Шолохова вспоминала:

«Читать он любил всегда, с самого детства. Со слов Михаила Александровича, из рассказов его отца знаю, что они с отцом были как друзья-ровесники. “Минька слишком резвый был!” – объяснял отец… Двенадцати-тринадцати лет читал уже совершенно все книги, какие мог достать.

Был у них в станице поп, и библиотека у него замечательная. Михаил Александрович ходил к нему – брал книги. Так этот священник специально оставлял его на час-другой – только поговорить!»⁶².

Существует искаженное, обедненное представление о том круге станичной интеллигенции, в котором рос будущий писатель, к этому кругу принадлежал его отец и его окружение.

В письмах писателя к жене всеобъемлюще воссоздана атмосфера, в которой он воспитывался, что убедительно опровергает представления «антишолоховедов» о Шолохове как узколобом комсомольце, который и помыслить не мог о трагедии казачества. Факты свидетельствуют, что молодой Шолохов был так далек от той мифической фигуры «комиссара», «чоновца» и «продотрядника», правоверного ком­со­мольца 20-х годов типа Авербаха, каким его пытаются представить «антишолоховеды». Его переписка той поры, равно как и воспоминания близко знавших его людей не дают никаких оснований для такой  характеристики. Слова  Шолохова  из  письма жене от 10 ноября 1924 года о том, что извещение об исключении его из комсомола (или непринятии в него) «не произвело… ни малейшего впечатления», не были пустой фразой. Это подтверждает и свидетельство сына писателя, что Шолохов не скрывал, «с какой целью» он стремился вступить в комсомол – ради поступления на рабфак. Думается, что если бы молодые писатели из «Молодой гвардии» услышали подобные слова или узнали, что менее чем за год до этого, в январе 1924 года, Шолохов венчался в церкви со своей невестой, они бы немедленно исключили его из своего «прихода».

Впрочем, как уже говорилось, «молодогвардейцы» исключили его из своего «прихода» и без этого: даже те рассказы, где речь шла о борьбе молодых продотрядовцев-коммунаров с бандитами, они не печатали в своем журнале. Они не принимали в рассказах тот самый «объективизм», то есть художественную объективность, устремленность к правде жизни, которые позже с такой силой проявятся в «Тихом Доне». Шолохову приходилось объяснять молодым догматикам от комсомола, что гуманизм – не буржуазное понятие, что герой рассказа «Продкомиссар», во имя революции не пожалевший своего родного отца, тем не менее может отдать жизнь ради спасения чужого ребенка (и такой рассказ, по мнению Шолохова, «определенно стреляет в цель»). И вот это роднит лучшие из «Донских рассказов» с «Тихим Доном», чего не заметил, к сожалению, Рой Медведев. Именно гуманистический пафос творчества молодого Шолохова не захотели принять ортодоксы из «Молодой гвардии» и «Октября».

Зато рассказы юного писателя приняли его друзья из «Журнала крестьянской молодежи», те молодые писатели во главе с Василием Кудашевым, которые помогали ему разобраться в спорах и стычках многочисленных литературных группировок; поддерживали его, публикуя его рассказы и относясь всерьез к самым, казалось бы, дерзким его замыслам.

Есть все основания думать, что «Донские рассказы» Шолохов с самого начала рассматривал как «пробу пера», «пробу литературных сил» перед главным – созданием большого эпического полотна, посвященного Дону, казачеству в Гражданской войне.

 

От рассказов – к роману

В 1975 году Шолохов скажет о романе «Тихий Дон» как о самом дорогом из всех его произведений. «… Я был молод, работалось с яростью, впечатления свежие были. И лучшие годы взросления были посвящены ему <…> Можно сказать, он рос из “Донских рассказов”»⁶³.

Здесь требуется одно важное уточнение: заявляя, что «Тихий Дон» рос из «Донских рассказов», Шолохов категорически не соглашался с теми критиками, которые видели в «Донских рассказах» предысторию «Тихого Дона». Он настаивал на том, что «Тихий Дон» отделяет от «Донских рассказов» некий качественный порог.

В беседе с К. Приймой в мае 1955 года он говорил: «…С точки зрения художественного мастерства, накопления писательского опыта, безусловно, “Донские рассказы” были пробой пера, пробой литературных сил, а поэтому они предшествовали “Тихому Дону”. Но нельзя видеть предысторию там, где ее нет… Некоторые литературоведы вырывают из текста слова, сходные места, выражения, ищут совпадения. Однако все, что они приводят в доказательство, на самом деле не имеет никакого значения в творческой истории создания “Тихого Дона”. Назвать “Донские рассказы” художественной предысторией “Тихого Дона” может тот, кто не умеет отличить дня от ночи. Кто-то из литературоведов вывел сюжетную линию “Тихого Дона” из рассказов “Кривая стежка”, “Двухмужняя”, “Лазоревая степь”. Потом снова “Двухмужняя” и снова “Кривая стежка”! Это окрошка какая-то получается, а не творчество! Если бы я так писал “Тихий Дон” с помощью ножниц и клея, то дальше “Кривой стежки” – одного из слабейших моих рассказов – я бы так и не пошел»⁶⁴.

М.А. Шолохов имел в виду статьи В. Гуры «”Донские рассказы” М.А. Шолохова – предыстория “Тихого Дона”» и И. Лежнева «Легенда о “седом ковыле” (предыстория “Тихого Дона”)»⁶⁵. Писатель прав: конечно же, «Донские рассказы» не являются предысторией «Тихого Дона», – слишком велика пропасть, которая отделяет их от романа. Это – пропасть между прозой талантливой и прозой гениальной.

И все-таки Шолохов был несправедливо строг к своей «пробе пера» – «Донским рассказам». В 1932 году в автобиографии, написанной для журнала «Прожектор», на которую мы уже ссылались, он писал: «Как и водится: от большинства этих рассказов, если бы можно было, я с удовольствием бы сейчас “отмежевался”. Очень уже много в них наивного и детски беспомощного».

В своих воспоминаниях жена писателя подтверждает эти слова. Шолохов признавался ей: «Если бы только пришлось сейчас писать “Донские рассказы”, конечно, я бы их совершенно по-другому написал…»⁶⁶. Видимо, этим и следует объяснить, что писатель не переиздавал их вплоть до 1956 года, когда в Государственном издательстве художественной литературы стало выходить восьмитомное собрание его сочинений.

«”Донские рассказы” – нечего греха таить – слабенькая ученическая книга»⁶⁷, – писал Шолохов в 1961 году Н.С. Хрущеву, что говорит о чрезвычайно высоких критериях требовательности писателя к себе. По отношению к некоторым рассказам, например, «Путь-дороженька», суровые слова эти во многом справедливы. Но этого не скажешь даже о самом первом его рассказе «Родинка», не говоря уже о таких, как «Шибалково семя», «Коловерть», «Семейный человек», «Председатель Реввоенсовета Республики», «Жеребенок», «Чужая кровь», которые принадлежат подлинно высокой прозе. И в этих лучших из «Донских рассказов» мы и слышим постоянную перекличку с «Тихим Доном». Прежде всего – в языке.

В большинстве изданий «Тихого Дона» на первой странице читаем: «…перламутровая россыпь ракушек, серая (курсив мой. – Ф.К.) изломистая кайма нацелованной волнами гальки» (2, 9).

Но открываем беловую рукопись романа и ясно видим: «…сырая (курсив мой. – Ф.К.) изломистая кайма нацелованной волнами гальки». Не «серая», а «сырая», – так написано в автографе, и это, конечно же, гораздо точнее, потому что речь идет о нацелованной волнами гальке.

По явному недосмотру, при перебелении рукописи или при наборе произошла непроизвольная порча текста. Ибо у автора не было никаких причин делать такую подмену – во вред своему тексту.

Подтверждение тому мы находим в его «Донских рассказах»: в «Коловерти» он упоминает именно «сырую, волнами нацелованную гальку» (1, 160); а в рассказе «Родинка», – еще одна почти буквальная образная перекличка с начальным абзацем «Тихого Дона»: в романе – «вороненая рябь», а в рассказе – «вороненая сталь воды» (1, 121). Заметим сразу, что столь близкое, почти буквальное повторение в «Тихом Доне» образов, впервые употребленных в его первых рассказах, – редкость для писателя.

Шолохов с его безбрежными возможностями художественной образности был очень внимателен к тому, чтобы не повторять себя: на огромном пространстве «Тихого Дона» практически нет прямых повторений художественных тропов.

Но в данном случае повторение художественных образов принципиально важно как подтверждение взаимосвязи «Донских рассказов» и «Тихого Дона».

«Всякий даже не искушенный в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для “Тихого Дона” стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей»⁶⁸, – говорилось в «Письме» А. Серафимовича и других писателей, опубликованном в «Правде».

В предисловии к сборнику «Лазоревая степь», вышедшему в 1932 году, критик А. Селивановский также писал:

«Читатель, уже знакомый с романом “Тихий Дон”, без труда уловит в “Донских рассказах” много черт и мотивов, роднящих эти ранние произведения писателя с его последующим творчеством…

Главнейшие черты стиля “Донских рассказов” входят в “Тихий Дон”, совершенствуясь там и отшлифовываясь. Главнейшие мотивы рассказов тоже сохраняются в романе, но приобретают там несколько иное звучание»⁶⁹.

Конечно же, общее между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном» – прежде всего, жизнь на Дону на переломе революции, природа Дона, его люди и их язык.

Своеобразие языка «Донских рассказов», принадлежность их автора к языковой народной стихии Дона сразу же заметил А. Сера­фимович: «Образный язык, тот цветной язык, которым говорит казачество. Сжат, и эта сжатость полна жизни, напряжения и правды. Чувство меры в острых моментах, и оттого они пронизывают»⁷⁰.

Этим «образным» «цветным» языком, «которым говорит казачество», будут написаны позже и «Тихий Дон», и «Поднятая целина», и «Они сражались за Родину».

С первой страницы первого рассказа начинающего писателя «Родинка» мы погружаемся в мир Донщины с его совершенно особым языковым колоритом и самобытными персонажами, наполненный своеобразными диалектными, местными речениями. Рассказ посвящен 18-летнему командиру эскадрона, воюющего с бандитами, которого зовут Николай Кошевой. «Мальчишка ведь, пацаненок, куга зеленая» (1, 11). Нам знакома по «Тихому Дону» эта фамилия и это, чисто донское, выражение: «куга» – «так на Дону называется зеленая трава – осока, растущая в поймах рек»⁷¹.

«Молодые, лет по шестнадцать-семнадцать парнишки, только что призванные в повстанческие ряды, шагают по теплому песку, скинув сапоги и чиричонки, – читаем мы в “Тихом Доне” – “куга зеленая!” пренебрежительно зовут их фронтовые казаки…» (5, 110).

В ткани ранних рассказов Шолохова постоянно проблескивают слова и речения, а также приметы местности, которые потом появятся в «Тихом Доне». Одно из ключевых речений такого рода – Гетманский шлях – своего рода символ «Тихого Дона». Таким же символом является знаменитый Татарский курган с каменной бабой на его вершине.

Гетманский шлях впервые упоминается в ранней повести М. Шолохова «Путь-дороженька», которая открывается словами:

«Вдоль Дона до самого моря степью тянется Гетманский шлях. С левой стороны пологое песчаное обдонье, зеленое чахлое марево заливных лугов, изредка белесые блестки безымянных озер; с правой – лобастые насупленные горы, а за ними, за дымчатой каймой Гетманского шляха, за цепью низкорослых сторожевых курганов – речки, степные большие и малые казачьи хутора и станицы, и седое вихрастое море ковыля…» (1, 75).

Продолжает свой путь Гетманский шлях в рассказе «Коловерть» (1926): «За буераком, за верхушками молодых дубков, курган могильный над Гетманским шляхом раскорячился. На кургане обглоданная столетиями ноздреватая каменная баба» (1, 154).

«Могильный курган» в «Коловерти» с «ноздреватой каменной бабой», конечно же, – тот самый курган с каменной бабой, куда носил на руках свою турчанку-жену Прокофий Мелехов: «Сажал ее там на макушке кургана, спиной к источенному столетиями ноздреватому камню…» (1, 29).

В «Донских рассказах» действие разворачивается на той же вёшенской земле, что и в «Тихом Доне», – в десяти верстах от хутора Громов (Громки) или у хутора Калинова, на земле «Вёшенского юрта» (1, 158).

Эта общность географических примет в «Донских рассказах» и «Тихом Доне» не придумана Шолоховым, – во всех своих произведениях он в равной степени шел от жизни, от географических реалий тех мест, где жил.

Гетманский шлях, пролегающий через «Донские рассказы» и «Тихий Дон», – не художественный образ, придуманный писателем, но реальность. Когда-то он связывал Дон с Хортицей, островом на Днепре, где располагалась Запорожская Сечь. И что важно: шлях этот, сохранивший свое название из глубины веков, пролегает по родным Шолохову местам и играл важную роль в годы Гражданской войны на Дону. Подтверждение тому находим в воспоминаниях донского казака – участника Вёшенского восстания (имя его, к сожалению, в публикации не названо), который рассказывал, как воевали повстанцы с красноармейцами: «А назавтрева мы знали, где комуняки пойдут. Они все время правилися Гетманскому шляху»⁷².

Владимир Песков в очерке «Казачья река», после посещения Вёшенской, пишет: «Дон является символом бытия для жителей этих мест. Сама река была водной дорогой, правда, не быстрой. Но по-над Доном, по правому его берегу, шел знаменитый гетманский шлях Войска донского. Дорога была хорошо обустроена мостами и насыпями. Атаманы в станицах неусыпно следили за шляхом. По нему всадники за день оповещали хутора и станицы о событиях чрезвычайной важности вплоть до “седланья коней”»⁷³.

По свидетельству дочери М.А. Шолохова, Светланы Михайловны, жители этих родных для нее мест о Гетманском шляхе знают и поныне. Эта дорога утратила свое транспортное значение, но и по сей день хранит память истории. Гетманский шлях вошел в нашу общенародную память благодаря «Донским рассказам» и «Тихому Дону», написанным уроженцем Придонья. Ибо кто еще мог знать о существовании древней дороги по правому берегу Дона, не отмеченной на картах, но сохранившейся лишь в памяти людской?

Общее в «Донских рассказах» и романе – не только география, топографические приметы, но и люди, о которых идет речь, проживавшие опять-таки в родных местах писателя. В рассказе «Чужая кровь» (1926 г.) мы встречаем знакомого нам подъесаула Сенина, о котором сказано:

«– Стояли, а красные прорывались к горам: к зеленым на соединение. Командиром у нас был подъесаул Сенин…» (1, 317).

Имя Сенина упоминается и в рукописи «Тихого Дона» в редакции 1925 года: там есаул Сенин – как и представители Дикой дивизии, – требует от казаков поддержки корниловского мятежа. Как вы помните, в «Тихом Доне» подъесаул Сенин принимал участие в суде над Подтелковым и затем послужил прототипом Половцева в «Поднятой целине». С ним Шолохов встретился в Новочеркасской тюрьме.

Вспомним еще один персонаж «Тихого Дона», который проходит через вторую, третью и четвертую книги романа, начинает свой путь в рассказе «Председатель Реввоенсовета Республики»:

«Попереди атаман ихний, Фомин по прозвищу. Залохмател весь рыжей бородой…» (1, 176).

А вот как выглядит урядник Фомин в момент, когда он впервые появляется на страницах второй книги «Тихого Дона».

«Петро, вытянув голову, поглядел на смутно знакомое забородатевшее лицо рыжеватого казака атаманца …

– Фомин! Яков! – окликнул он, протискиваясь к атаманцу» (3, 95-96).

Как видите, за время, которое прошло с первой встречи Петра Мелехова на германском фронте с «забородатевшим» рыжим урядником Фоминым до того момента, когда он, пройдя сложный путь у красных и у белых, превратился в главаря банды, наводившей страх на вёшенскую округу, внешность Фомина не изменилась. Он только еще больше «залохмател» рыжей бородой.

Эти и многие другие «точечные» совпадения в «Донских рассказах» и «Тихом Доне» – следствие того, что и ранняя новеллистика Шолохова, и его роман – при всех различиях в форме и уровне мастерства – растут из одного корня и из одного жизненного источника, имя которому – Верхний Дон, Вёшенский округ и, в первую очередь, – станица Каргинская.

В «Донских рассказах», как и в «Тихом Доне», герои имеют прототипами реальных лиц, прежде всего жителей станицы Каргинской и окружавших ее хуторов; в рассказах они нередко выступают под собственными именами. Донские краеведы Н.Т. Кузнецова и В.С. Баштанник в статье «У истоков “Тихого Дона”» пишут «о действительно жившем в то время Микишаре, подобном тому, который описан в “Семейном человеке”». О нем рассказала краеведам 80‑летняя казачка станицы Еланской Федосия Степановна Трушихина⁷⁴.

О Микишаре писала и Левицкая в очерке, посвященном ее поездке в Вёшенскую в конце августа 1930 года. Вот диалог Шолохова с председателем колхоза в Базках:

«– А как поживает Микишара?..

Тот засмеялся.

– Приходил ко мне. Просил дать свидетельство о политической благонадежности, хочет охотой заняться, ружье купил. Говорит: “У меня сын был красноармеец”.

– Да ведь ты сына-то убил, – говорю ему. Не дал ему свидетельства…»⁷⁵.

В рассказе «Семейный человек» (1926) паромщик Микишара рассказывает случайному попутчику, как в Гражданскую войну он убил, когда «получилось у нас в станице противу Советской власти восстание», под угрозой расстрела со стороны повстанцев, собственного сына, воевавшего на стороне красных. Как оказалось, Микишара – реальный человек, казак с хутора Плешаковского.

Опора на образы реальных людей, живших в тех станицах и хуторах, где развивается действие «Тихого Дона», – одна из отличительных особенностей творчества Шолохова. Исследованию вопроса о прототипах героев писателя каргинский краевед Г.Я. Сивоволов посвятил целую книгу: «“Тихий Дон”: рассказы о прототипах» (Ростов-на-Дону, 1991).

В другой его книге – «Михаил Шолохов: страницы биографии» (Ростов-на-Дону, 1995) Г. Сивоволов убедительно доказал, что такие герои «Донских рассказов», как Сидор-Коваль и дед Александр четвертый («Путь-дороженька»), Арсений Клюквин («Двухмужняя»), Алешка Попов («Алешкино сердце»), Яков Алексеевич («Батраки»), дед Гаврила («Чужая кровь») и другие, – «это все каргинцы, реальные люди».

Особенно подробны изыскания краеведа касательно реальной судьбы Алексея Крамскова, которая лежит в основе глубоко трагического по звучанию рассказа «Алешкино сердце». Действительно, пишет Г. Сивоволов, – в 1921 году на Верхний Дон пришел небывалый голод – засуха погубила поля. Неурожайный год, продовольственная разверстка особенно больно ударили по многодетным вдовьим семьям. Именно такой была семья Крамскова, где мать и шестеро детей остались без кормильца: отец, Федор Крамсков, мобилизованный в повстанческую армию, в декабре 1919 года вместе с другими казаками, воевавшими на стороне белых, ушел в отступление на Кубань и домой не вернулся. Вскоре умерла от тифа мать. Дети один за одним умирали голодной смертью. Единственного оставшегося в живых мальчонку, Алексея Крамскова, спасли от гибели пожалевшие его рабочие Каргинской паровой мельницы. Правда, реальная жизненная судьба Алексея Крамскова далеко не во всем совпадала с судьбой Алешки из рассказа – он не встречался с политкомом Синициным, не бросал гранату в бандитов, не вступал в комсомол. Трагическое детство Алеши Крамскова было лишь первотолчком для рассказа «Алешкино сердце», прототипом главного героя которого он стал.

Прототипом политкома заготконторы № 32 Синицина, – пишет Г. Сивоволов, – также послужило реальное лицо – Василий Меньков, заведовавший заготконторой № 32, когда в ней служил конторщиком и делопроизводителем Шолохов.

В книге «Михаил Шолохов. Страницы биографии» Г. Сивоволов документально показывает, что целый ряд «Донских рассказов» Шолохова – «Алешкино сердце», «Коловерть», «Путь-дороженька», «Пастух», «Бахчевник», «Продкомиссар», «Смертный враг», – как и «Тихий Дон», написаны на материале жизни в Гражданскую войну станицы Каргинской и окружавших ее хуторов. Многие географические и жизненные приметы в этих рассказах – те же, что и в «Тихом Доне» и, следовательно, на хуторе Татарском, который в значительной степени писался с хутора Каргина.

«Во многих рассказах события разворачиваются в хуторе, расположенном под “лобастой горой”, или в станице, “пристывшей” под горой, – пишет Сивоволов. – По многим, разумеется, неизвестным широкому читателю, но хорошо известным автору этих строк, признакам и достопримечательностям, описанным достаточно подробно в том или ином рассказе или повести Шолохова, легко угадывается станица Каргинская или хутор Каргин…

Упоминание заготконторы № 32, нависшего над станицей Песчаного кургана и дорожного тракта, по которому на Северный фронт везут боеприпасы и снаряжение, склада артиллерийских снарядов прямо указывает на станицу Каргинскую»⁷⁶.

Вот, к примеру, топографическая примета в повести «Путь-дороженька»: «…Площадь в центре, на ней школа, огороженная забором, правление станичного атамана, в котором дежурили сидельцы, кирпичная церковь с винтовой лестницей на колокольню, ограда, на окраине станицы – кладбище. На рыночной площади в деревянном сарае, где у купца Левочкина была ссыпка, казаки в 1918 году устроили тюрьму. В ста саженях от церковной ограды в кирпичных сараях купца Семена Попкова был устроен склад боеприпасов… Все отчетливо напоминает нам станицу Каргинскую тех лет»⁷⁷.

А также хутор Татарский в «Тихом Доне», добавим мы.

Каргинский склад боеприпасов, который в повести «Путь-доро­женька» поджигает ее герой Петька Кремнев, упоминается и в романе. Более того, как свидетельствует «Уголовное дело» Харлампия Ермакова, ответственным за этот склад некоторое время был Харлампий Ермаков, ставший прототипом Григория Мелехова. Одной из главных задач первой повстанческой дивизии, которую возглавлял Ермаков, при наступлении на Каргинскую в начале восстания, было, – пишет П. Кудинов в очерке «Восстание верхнедонцов в 1919 году», – «захватить военный склад в станице Каргинской»⁷⁸. О судьбе этого склада боеприпасов рассказывает Г. Сивоволов: «Во время подавления Вёшенского восстания и налета на Каргинскую Камышинского и 13-го кавалерийского полков 22 марта 1919 года и их отходе под давлением казаков, склады были ими подожжены. Кстати, об этих складах Шолохов упоминает и в “Тихом Доне”. Тогда, как известно, вместе со складами сгорели стоявшие рядом дома казаков, магазины, дом героя романа сотника Михаила Григорьевича Копылова»⁷⁹.

Вся атмосфера «Донских рассказов» пронизана тем же воздухом мятежных лет на Дону, как и роман «Тихий Дон», токами той же жизни, которые питали роман.

В рассказе «Лазоревая степь» дед Захар, в прошлом – конюх у пана Томилина, показывает своему собеседнику – рассказчику:

«– Видишь, за энтим лесом макушки тополев? Имение панов Томилиных – Тополевка. – Там же около и мужичий поселок Тополевка, раньше крепостные были. Отец мой кучеровал у пана до смерти… Тушистый был мужчина, многокровный. В молодости при царе в гвардии служил, а затем кончил службу и уехал доживать на Дон. Землю ихнюю на Дону казаки отобрали, а пану казна отрезала в Саратовской губернии три тыщи десятин. Сдавал он их в аренду саратовским мужикам, сам проживал в Тополевке» (1, 248).

Сравним с рассказом о пане Листницком в «Тихом Доне»: «Старый, давно овдовевший генерал жил в Ягодном одиноко. Жену он потерял в предместье Варшавы в восьмидесятых годах прошлого столетия… Вскоре после этого генерал подал в отставку, перебрался в Ягодное (земля его – четыре тысячи десятин, – нарезанная еще прадеду за участие в Отечественной 1812 года войне, – находилась в Саратовской губернии), и зажил чернотелой, суровой жизнью» (2, 183).

Дед Захар рассказывает также, что у пана Томилина «наследником офицер остался»: носил он «на носу очки золотые, на снурке очки-то» (1, 250), и что воевал он во время Гражданской войны против красных.

Сивоволов справедливо полагает, что прототипом и для Тополевки в «Лазоревой степи», и для Ягодного в «Тихом Доне» послужило одно и то же имение Ясеновка, где родилась и выросла мать Шолохова, а ее родители до отмены крепостного права были крепостными у помещика. В Ясеновке, так же как в Тополевке и в Ягодном, рядом с барским имением располагался одноименный «мужичий поселок», где ранее жили крепостные. И у того, и у другого «пана» в Саратовской губернии было казной нарезано по три (четыре) тысячи десятин.

Когда пан Томилин «присватался» к жене конюха Захара – «гляжу, а у ней все груди искусаны, кожа лентами висит…» (1, 249) – Захар проучил пана кнутом «со свинчаткой на конце». Точно так же Григорий Мелехов в «Тихом Доне» проучил за Аксинью молодого пана Листницкого.

Похожая перекличка – в изображении двух «дедов» – деда Гаврилы («Чужая кровь») и деда Гришаки («Тихий Дон»). Оба они любили до глубокой старости свои регалии, кресты и погоны.

Дед Гаврила «назло им (красным. – Ф.К.) носил шаровары с лампасами, с красной казачьей волей, черными нитками простроченной вдоль суконных с напуском шаровар. Чекмень надевал с гвардейским оранжевым позументом, со следами поношенных когда-то вахмистерских погон. Вешал на грудь медали и кресты, полученные за то, что служил монарху верой и правдой; шел по воскресеньям в церковь, распахнув полы полушубка, чтоб все видели.

Председатель поселенья станицы при встрече как-то сказал:

– Сыми, дед, висюльки! Теперь не полагается!

Порохом пыхнул дед:

– А ты мне их вешал, что сымать-то велишь?» (1, 313-314).

И дед Гришака («Тихий Дон»), направляясь в церковь, распахивает шубу так, чтобы «виднелись все кресты и регалии».

«– Что ты, дедушка! Сваток, аль не при уме? Да кто же в эту пору кресты носит, кокарду!…

– Ась? – Дед Гришака приставил к уху ладонь.

– Кокарду, говорю, сыми! Кресты скинь! Заарестуют тебя за такое подобное. При советской власти нельзя, закон возбраняет…

– Ступай с Богом! Молод меня учить-то! Ступай себе.

Дед Гришака пошел прямо на свата, и тот уступил ему дорогу, сойдя со стежки в снег, оглядываясь и безнадежно качая головой» (4, 154-155).

Перекличка интонаций в описании двух «дедов» здесь очевидна. Многие детали и жизненные ситуации, накопленные в «Донских рассказах», позже использованы Шолоховым в «Тихом Доне».

В рассказе «Продкомиссар», например, читаем про «жестяного петуха, распластавшегося на крыше в безголосом крике» (1, 34). В «Тихом Доне» это описание развернуто и детализировано: «Кровельщик по хозяйскому заказу вырезал из обрезков пару жестяных петухов, укрепил их на крыше амбара. Веселили они мелеховский баз беспечным своим видом, придавая и ему вид самодовольный и зажиточный» (2, 13).

В рассказе «Чужая кровь» Прохор Лиховидов рассказывает деду Гавриле о гибели своего сына Петра:

«– Срубили Петра насмерть… Остановились они возле леса. Коням передышку давали, он подпругу на седле отпустил, а красные из лесу… – Прохор, захлебываясь словами, дрожащими руками мял шапку. – Петро черк за луку, а седло коню под пузо… Конь горячий… Не сдержал, остался… Вот и все!…» (1, 318).

В третьей книге «Тихого Дона» точно так же гибнет безрукий Алешка Шамиль:

«…Алешка, покойник, возле своего коня копается, чересподушечную подпругу ему отпущает… Глядь, а с сотенник от нас по низу балочки красные едут… А он, значит, когда поднялась томаха, – к коню, черк целой рукой-то за луку, и только ногой – в стремю, а седло – коню под пузо. Не вспопашился вскочить на коня, и остался Шамиль глаз на глаз с красными, а конь прибег к нам, из ноздрей ажник полымем бьет, а седло под пузой мотается… Вот как Алексей дубу дал!» (4, 335-336).

Уже отмечалось, что в «Донских рассказах» можно встретить фамилии и имена героев «Тихого Дона»: чаще других упоминаются Григорий («Пастух», «Путь-дороженька», «Коловерть»), Петро («Путь-дороженька», «Чужая кровь»), Прохор («Нахаленок», «Червоточина», «Чужая кровь»), Степан, Митька, Мишка, Аникушка, почти все имена героинь «Тихого Дона» – Дуняшка, Наталья, Дарья, Анна. Знакомы по «Тихому Дону» и фамилии – Кошевой, Коршунов, Фомин, Богатырев, Лиховидов, подъесаул Сенин, войсковой старшина Боков. Кроме простого совпадения имен и фамилий, которое, конечно, мало о чем говорит, встречаются и сходные портретные характеристики героев, о чем подробно писал В. Гура в книге «Как создавался “Тихий Дон”» (М., 1980).

Некоторые черты Нюрки из рассказа «Кривая стежка», например, «перешли» к Дуняшке из «Тихого Дона». Нюрка, которая «совсем недавно» была «неуклюжей разлапистой девчонкой» с «длинными руками», выросла в «статную грудастую девку» (1, 180). Дуняшка, которая в начале романа была «длинноруким, большеглазым подростком», также «выровнялась… в статную и по-своему красивую девку» (2, 240).

Майданников, герой рассказа «Один язык», напечатанного в «Комсомольской правде» в 1927 году, вспоминает, как захотелось ему в Карпатах «погуторить с австрийцами»: «Повели мы австрийцев гостями в свои окопы. Зачал я с одним говорить, а сам слова ни по-своему, ни по-ихнему не могу сказать, слеза мне голос секет. Попался мне немолодой астрияк, рыжеватый. Я ево садил на патронный ящик и говорю: “Пан, какие мы с тобой неприятели, мы родня! Гляди, с рук-то у нас музли ишо не сошли”. Он слов-то не разберет, а душой, вижу, понимает, ить я ему на ладони музоль скребу. Головой кивает: “Да, мол, согласен”»⁸⁰.

Здесь – прямая перекличка со сценой во второй книге «Тихого Дона», где описываются бои на Стоходе и встреча в окопах Валета с рабочим-баварцем, когда они, как «родня по труду», жмут друг другу черствые, изрубцованные мозолями руки и находят общий язык (2, 189).

Кстати, «Один язык» – единственный у Шолохова рассказ, где повествуется о германской войне. Основной массив «Донских рассказов» посвящен Гражданской войне, точнее – событиям, связанным с восстанием казаков в 1919 году («Бахчевник», «Коловерть», «Жеребенок», «Семейный человек», «Лазоревая степь»), или событиям 1920-1921 годов, времени борьбы с бандитами на Дону («Родинка», «Пастух», «Продкомиссар», «Шибалково семя», «Алешкино сердце», «Нахаленок», «Председатель Реввоенсовета Республики», «Чужая кровь»). Связь второй группы рассказов с четвертым томом «Тихого Дона», где Григорий Мелехов уходит в банду Фомина, очевидна. Но в целом ряде рассказов – «Семейный человек», «Лазоревая степь», «Чужая кровь», «Ветер», – которые Шолохов писал в 1925-1926 годах, когда он уже начал работу над «Тихим Доном», писателя все в большей степени притягивают события Вёшенского восстания.

Многие детали и подробности этих рассказов будут развернуты в «Тихом Доне».

Так, в рассказе «Коловерть» полковник Чернояров говорит подъесаулу Михаилу Крамскову о его отце и брате, которые служили у красных:

«– Г-азумеется, мы обязаны их г-асстг-елять, но как-никак, а это ваши отец и бг-ат… не вызовем ли мы г-асстг-елом возмущения сг-еди беднейших слоев казачества?…

– Есть надежные ребята в конвойной команде… С ними можно отправить в Новочеркасскую тюрьму… Не проговорятся ребята… А арестованные иногда пытаются бежать…» (1, 163-164) – отвечает Крамсков.

И сразу вспоминается «Тихий Дон»:

«– С пленниками как быть?..

– В Вёшки прикажи отогнать. Понял? Чтоб ушли не далее вон энтого кургана!» (4, 226).

Полнее та же мысль развернута в романе в письме Кудинова Григорию Мелехову по поводу захваченных в плен местных коммунистов:

«– В конвой поручи отобрать самых надежных казаков (полютей, да стариковатых), пускай они их гонют и народу шибко заранее оповещают. Нам об них и руки поганить нечего, их бабы кольями побьют, ежели дело умело и с умом поставить. Понял? Нам эта политика выгодней: расстреляй их, – слух дойдет и до красных – мол, пленных расстреливают; а этак проще, народ на них натравить, гнев людской спустить, как цепного кобеля» (4, 314).

Шолохов как бы примеривается к реализации этой «программы» в рассказе «Коловерть»:

«Дорога обугленная. Конвойные верхами. Подошвы в ранах гнойных. В одном белье, покоребенном от крови. По хуторам, по улицам, унизанным людьми, под перекрестными побоями…» (1, 162).

С этой сценой массовой расправы перекликается сцена в рассказе «Семейный человек»:

«Вывели пленных, а впереди Данила мой… Глянул я на него, и захолодела у меня душа… Голова у него вспухла, как ведро, – будто освежеванная. Кровь комом спеклась, перчатки пуховые на голове, чтоб не по голому месту били… Кровью напитались они, к волосам присохли… Это их дорогой к хутору били… Идет он по сенцам, качается. Глянул на меня, руки протянул… Хочет улыбнуться, а глаза в синих подтеках, и один кровью заплыл…» (1, 169).

Эти жестокие описания – как бы подготовка к еще более подробным жутким сценам расправ в «Тихом Доне».

«Толпа, вооруженная вилами, мотыгами, кольями, железными ребрами от арб, приближалась…

Дальше было все, как в тягчайшем сне. Тридцать верст шли по сплошным хуторам, встречаемые на каждом хуторе толпами истязателей. Старики, бабы, подростки били, плевали в опухшие, залитые кровью и кровоподтеками лица пленных коммунистов, бросали камни и комки сохлой земли, засыпали заплывшие от побоев глаза пылью и золой. Особенно свирепствовали бабы, изощряясь в жесточайших пытках. Под конец они уже стали неузнаваемыми, не похожими на людей, так чудовищно обезображены были их тела и лица, иссиня-кровяно-черные, распухшие, изуродованные и вымоченные в смешанной с кровью грязи» (4, 353).

И далее почти дословно повторяется сцена расправы в рассказе «Семейный человек»:

«Бабьи взвизгивания и крики, нарастая, достигли предела напряжения. Дарья пробилась к конвойным и в нескольких шагах от себя, за мокрым крупом лошади конвоира, увидела зачугуневшее от побоев лицо Ивана Алексеевича. Чудовищно распухшая голова его со слипшимися в сохлой крови волосами была вышиной с торчмя поставленное ведро. Кожа на лбу вздулась и потрескалась, щеки багрово лоснились, а на самой макушке, покрытой студенистым месивом, лежали шерстяные перчатки. Он, как видно, положил их на голову, от мух и кипевшей в воздухе мошкары. Перчатки присохли к ране, да так и остались на голове…» (4, 359).

Эта деталь, подмеченная скорее всего Шолоховым в детстве, когда он своими глазами видел, как гнали казаки избитых пленных красноармейцев, настолько поразила его, что он обратился к ней дважды – в «Семейном человеке» и в «Тихом Доне».

Дело даже не в этих совпадениях выразительных деталей, не в текстуальной перекличке «Донских рассказов» с «Тихим Доном», – важнее всего, что одна боль, одна тревога пронизывает массив и той, могучей и мощной, и этой, во многом еще юношески незрелой прозы. И для «Донских рассказов», и для романа характерен одинаковый, чисто шолоховский почерк, который можно определить как беспощадный показ действительности, подчас в самых крайних ее проявлениях. Но это – не жестокость во имя жестокости, а изображение жестокости жизни во имя утверждения человечности, бесстрашное и безоглядное осуждение бесчеловечности в условиях беспощадного и трагического революционного времени.

В обращении к читателям, предпосланном изданию «Тихого Дона» на английском языке, Шолохов так ответил на замечание о «жестокости» его прозы: «…В отзывах английской прессы я часто слышу упрек в “жестоком” показе действительности. Некоторые критики говорили и вообще о “жестокости русских нравов”.

Что касается первого, то, принимая этот упрек, я думаю, что плох был бы тот писатель, который прикрашивал бы действительность в прямой ущерб правде и щадил бы чувствительность читателя из ложного желания приспособиться к нему. Книга моя не принадлежит к тому разряду книг, которые читают после обеда, единственная задача которых состоит в способствовании мирному пищеварению.

А жестокость русских нравов едва ли превосходит жестокость нравов любой другой нации…»⁸¹.

Как видим, Шолохов не отвергал упреков в «жестокости» своей прозы – он лишь подчеркивал, что этого требовала правда жизни. Вдова Андрея Платонова, с которым Шолохов был близко знаком в пору литературной юности, а потом хлопотал о возвращении его репрессированного сына из ссылки, запомнила слова мужа из его разговоров с Шолоховым: «Жесток ты, Миша, жесток»⁸².

Но беспощадно жестокой была сама жизнь на Дону в годы Гражданской войны.

В очерке «Семен Иванович Кудинов (по страницам романа “Тихий Дон”)» Б.Ч. Челышев приводит рассказ одного из героев романа – участника съезда казаков-фронтовиков в станице Каменской в 1918 году. Семен Кудинов – реальное историческое лицо, изображенное в «Тихом Доне». Его избрали на съезде в состав Донского ревкома, председателем которого стал Подтелков. Спустя много лет Кудинов рассказал журналисту:

«– Есть у нас под Каменской небольшой хутор Чеботаревка. Так вот приехал туда в семнадцатом году на побывку казак, георгиевский кавалер Никанор Миронов… Отец его – вылитый Пантелей Прокофьевич из шолоховского “Тихого Дона” – по этому случаю собрал всю родню. Сидят за столом, беседуют, слушают рассказы фронтовика. Самогон рекою льется. Как водится, разговор зашел о большевиках. И тут выясняется, что Никанор – большевик. В комнате – гнетущая тишина. Вдруг отец затрясся, заорал:

– Проваливай отселева, большевистское отродье. Заре-е-жу!

Старик выскочил из хаты и тут же вбежал обратно с огромным колом. Через минуту сын лежал мертвым с проломленным черепом. А спустя несколько дней хуторяне читали приказ войскового атамана Каледина “За проявление патриотизма, мужества и решимости в борьбе с изменником Дону сыном Никанором Мироновым Тихона Миронова, урядника, произвести в старшие урядники и представить к награждению Георгиевским крестом…”»⁸³.

Таково свидетельство – одно из многих! – реального участника той беспощадной к людям жизни, которая пришла на Дон в 1917 го­ду. Собственно, об этом, – о жесточайшем, беспощадном разломе жизни народа, в частности, казачества, который прошел не через классы – через семьи, через сердца людей – и написаны не только «Тихий Дон», но и «Донские рассказы». И там, и тут сквозной нитью проходит тема смерти, потрясение малоценностью человеческой жизни, обыденностью гибели людей на войне.

Вспомним своеобразное введение, которое предпослал Шолохов рассказу «Лазоревая степь», его слова о том, «как безобразно просто умирали» в Гражданскую войну люди, – а сейчас в этих окопах, «полуразрушенных непогодою и временем, с утра валяются станичные свиньи», «парни из станицы водят девок», и «двое в окопе», нащупав случайно в траве «черствый предмет – ржавую нерастреленную обойму», не спросят, «почему в свое время не расстрелял эту обойму хозяин окопа, не думают о том, какой он был губернии, и была ли у него мать».

Безобразная простота человеческой смерти в условиях войны и насилия – вот тема, которая захватывает писателя и в «Донских рассказах», и в «Тихом Доне».

«Антишолоховеды» полагают даже, что перед ними «особый, завороженный смертью тип художественного сознания»⁸⁴.

Но эта «завороженность смертью» имеет не патологически-извращенный, но глубоко гуманистический характер. Проза Шолохова пронизана мощной витальной, природной силой, приятием жизни во всех ее проявлениях, любовью к человеку и природе. Вот откуда столь мощный протест художника против преступности и безобразия насильственной смерти, независимо от того, является ли ее причиной империалистическая или Гражданская война, равно как и кто несет людям насильственную смерть – «белые» или «красные».

Именно эта гуманистическая позиция художника и вызвала обвинения в его адрес со стороны «рекрутов коммунизма» «Молодой гвардии» и рапповцев в «объективизме» и «пацифизме». Гуманистическая авторская позиция формировалась в творчестве Шолохова постепенно, в противоречиях и борьбе. Среди «Донских рассказов» было немало и неоправданно прямолинейных. Чаще в них изображалась жестокость белых, чем красных, что было упрощением жизни в угоду идеологической схеме.

Это различие в авторской позиции в «Донских рассказах» и «Тихом Доне» не может не бросаться в глаза. На это в значительной степени и опирается «антишолоховедение», когда говорит о «существенных и принципиальных различиях между ранними рассказами Шолохова и «Тихим Доном».

Но очевидно слабые рассказы, присутствующие в первых двух книгах Шолохова, не дают нам оснований перечеркивать «Донские рассказы» в целом, недооценивать незаурядность, с которой входил в литературу молодой Шолохов. «В советской литературе о гражданской войне, – писал американский исследователь Э. Симменс, – “Донские рассказы” занимают место примерно где-то между “Чапаевым” Фурманова и сборником рассказов Бабеля “Конармия”. Но в них не найти ни сентенциозных разглагольствований первого, ни до невероятности жестокой, но в то же время многозначительной беспристрастности второго… Мрачный же фон почти всегда смягчен теплым человеческим сочувствием»⁸⁵.

Несмотря на столь очевидные нити, связывающие «Донские рассказы» с «Тихим Доном», «антишолоховеды» упорно пытаются доказывать, будто между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном» нет ничего общего, поскольку «Донские рассказы» писал Шолохов, а «Тихий Дон», будто бы – Крюков.

Так, Рой Медведев пишет:

«В этих ранних рассказах, безусловно, есть отражение прокатившегося через Дон страшного междоусобья, здесь есть атмосфера Дона, широкой донской степи, немало в этих рассказах характерных донских речений, оригинальных метафор, хорошо написанных острых сцен. <…>

В ряде рассказов Шолохову удается лаконично и выразительно передать напряженность происходившей борьбы и силу чувств героев, почти не прибегая к подробным описаниям их психологических переживаний. Многие из этих рассказов с несомненностью свидетельствовали о талантливости их автора, и для 18-19-летнего Шолохова они были, бесспорно, серьезной заявкой. <…>

Но все эти отдельные сходные с “Тихим Доном” элементы не могут затушевать самых существенных и принципиальных различий между ранними рассказами Шолохова и “Тихим Доном”.

Основные герои “Донских рассказов” – это комсомольцы, продотрядники, представители новой власти. В “Донских рассказах” нет никакого любования казачеством или казачьим бытом»⁸⁶.

Р. Медведев связывает эти особенности «Донских рассказов» с биографией писателя:

«Этот взгляд на казачество вполне соответствовал биографии и жизненному опыту молодого Шолохова <…> Именно этот сравнительно небольшой к тому времени опыт и воплотился в “Донских рассказах”. Странным было бы поэтому предположить у молодого писателя-комсомольца замысел громадной эпопеи о казачестве, о страшной трагедии этого военно-земледельческого сословия, официально ликвидированного к 1925 году рядом специальных постановлений высших инстанций СССР. Тем более странным было бы для этого писателя воспринять трагедию казачества как свою собственную»⁸⁷.

В этих рассуждениях Р. Медведева – две подмены, за которыми – искаженные представления о позиции Шолохова в его 18-19 лет как об узколобом, железобетонном «комиссаре», «продотряднике», «идейном борце».

Но, как было показано выше, Шолохов никогда не был продотрядником: он был всего лишь «продработником» – налоговым инспектором.

Такая же подмена – и утверждение Р. Медведева, будто Шолохов был «молодым писателем-комсомольцем». Но, как уже говорилось, он никогда не был комсомольцем, что помешало ему поступить на рабфак и продолжить образование и, как можно предположить, делало крайне дискомфортным его пребывание в рядах молодогвардейских «рекрутов коммунизма».

Справедливо отметив разницу между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном», Р. Медведев не смог объяснить глубинных истоков различия между этими произведениями, сведя их к чисто внешним факторам, к тому же неточно истолкованным, – «комсомольской», «чоновской» биографии Шолохова.

Он не увидел главного: глубокой противоречивости «Донских рассказов», так же как и противоречивости отношения к ним самого Шолохова.

Мы уже указывали на глубокую неудовлетворенность Шолохова своими ранними рассказами. Действительно, в сборниках «Донские рассказы» и «Лазоревая степь» были и откровенно слабые, наивные произведения. Но было немало и таких, которые отмечены подлинно шолоховским талантом и вполне достойны будущего автора «Тихого Дона». Это – и «Родинка», самый первый его рассказ, и «Лазоревая степь», и «Семейный человек», и «Шибалково семя», и «Коловерть», и «Обида», и «Жеребенок», и «Председатель Реввоенсовета Республики». Это о них Шолохов говорил: «В “Донских рассказах” я старался писать правду жизни»⁸⁸.

С таким творческим кредо – писать правду жизни – входил молодой Шолохов в литературу.

Однако в его внутреннем развитии был важный рубеж, определивший новый уровень постижения правды народной жизни, которая еще не была открыта ему, когда он создавал свои ранние рассказы. Эта правда во всем ее трагизме открылась Шолохову окончательно только тогда, когда он стал работать над «Тихим Доном», беседовать с самыми разными людьми, собирая в родных местах материал для романа. Всю глубину трагедии, которую пережил Дон и все казачество в годы революции и Гражданской войны, писателю дано было понять именно в процессе работы над романом.

Изменение отношения Шолохова к своим ранним рассказам, проявившееся уже в 1932 году, – свидетельство не только художественного, но и стремительного духовного роста писателя. Видимо, не случайно после 1925 года он практически перестает писать короткие рассказы, работая только над «Тихим Доном». Заметим также, что при внимательном прочтении и в ранних его рассказах обнаруживаются завязи миросозерцания, проявившегося в «Тихом Доне».

Но было там и нечто другое, что являлось причиной сдержанного отношения Шолохова к своим ранним рассказам.

Автор воспоминаний «Мой Шолохов» Аман Давлятшин, редактировавший ряд лет местную газету в Вёшенской, высказывает неожиданный взгляд на ранние рассказы Шолохова в их соотношении с «Тихим Доном», равно как и на истоки «Тихого Дона». Он приводит следующую «многозначительную фразу» Шолохова во время одной из бесед с ним:

«– Когда в Москве был опубликован мой первый сборник рассказов, их внимательно прочитал тесть и сказал: “Миша, не о том ты пишешь…”.

Так мы подходим, – продолжает далее Давлятшин – к не обсуждавшемуся до сих пор вопросу о роли в замысле и создании “Тихого Дона” тестя Шолохова, известного на Верхнем Дону атамана Петра Громославского. Человека, как мне известно, почти не упоминающегося в исследованиях по творчеству Шолохова <…>

Еще предстоит внимательно присмотреться к личности бывшего атамана, который, похоже, был близок к Шолохову не только семейными узами. Не исключено также, что Громославского миновали неизбежные гонения благодаря влиянию известного зятя?

Если говорить откровенно, первые рассказы Шолохова и “Тихий Дон” – далеко не одноуровневые вещи. В первых – еще не определившийся писатель с ограниченным жизненным и художественным опытом. А во втором мы встречаемся с автором качественно нового уровня <…>

Бурные потрясения того времени, нечеловеческое напряжение душевных сил самого писателя, пораженного трагической судьбой донского казачества в период революционной ломки вековых общественных устоев, живое общение с живым представителем потомственного казачества Громославским (формы и детали этого общения еще предстоит установить), – все это было теми дрожжами, на которых сказочно бурно вызревал талант Шолохова»⁸⁹.

Мысль Давлятшина о проверке «пробы пера» молодого писателя – его «Донских рассказов» – точкой зрения представителя «потомственного казачества» небесспорна. И, тем не менее, подтверждением тому, что такая проверка могла иметь место, является, к примеру, тот факт, что, по свидетельству казака Якова Пятикова, у Харлампия Ермакова была книжка «Донских рассказов», подаренная ему Шолоховым.

Нет сомнения, что далеко не все из ранних рассказов Шолохова могли выдержать проверку мнением таких людей, как Петр Громославский или Харлампий Ермаков. И это не могло не мучить Шолохова.

В чем тайна столь очевидного внутреннего конфликта писателя с самим собой? Почему уже в 1932 г. он хотел «отмежеваться» от многих своих рассказов из сборников «Донские рассказы» и «Лазоревая степь» как «наивных» и «детски беспомощных»?

Ответ на этот вопрос – в бурном, стремительном внутреннем росте Шолохова в процессе работы над романом «Тихий Дон», когда он погрузился в историю Вёшенского восстания и начал понимать, насколько бессмысленно жестокой была эта борьба с казачеством, заставившая казаков взяться за оружие.

Шолохов смог преодолеть узко партийную, идеологически заданную «революционную» точку зрения на события Гражданской войны на Дону и выработать объективный и подлинно народный взгляд на трагедию казачества, взгляд, отвергавший позицию, когда цель оправдывает средства, не приемлющий зверств и насилия как «белых», так и «красных»; таким был путь развития, внутреннего движения молодого писателя к подлинной творческой зрелости.

С позиций «Тихого Дона» многие из «Донских рассказов» и в самом деле представлялись Шолохову детски беспомощными. Многие, но не все! В лучших рассказах писателя из первых двух его книг завязи будущего «Тихого Дона», его провозвестия все-таки видны. Уже в них мы видим проникновение в ту правду истории, которая выражена в «Тихом Доне» словами Петра Мелехова.

«– Ты гляди, как народ разделили, гады! Будто с плугом проехались: один – в одну сторону, другой – в другую, как под лемешем» (4, 25-26).

Этот протест, бунт против неправильности происходящего слышится и в первых рассказах Шолохова, только далеко не с той мерой проясненности, осознанности и понимания сути вещей, какие проявились в «Тихом Доне». Вспомним его первый рассказ «Родинка» – о том, как атаман-бандит зарубил в бою собственного сына, а потом, узнав об этом по родинке на ноге, пустил себе пулю в рот. Предчувствие, предосмысление той ужасной правды о революции, которая с такой силой и мощью показана в «Тихом Доне», бесспорно, таились уже в некоторых – лучших – «Донских рассказах» Шолохова.

«Донские рассказы» – нескончаемое, горькое повествование о том, как в этой страшной, будто лемехом разваленной жизни люди убивали друг друга, как «безобразно просто» они умирали. В лучших из своих «Донских рассказов» писатель умел говорить правду о жизни без «напыщенности слов» (1, 342). Это была правда о катастрофически резком падении в цене человеческой жизни, о ставшем повседневным бытом глубоком и всеобъемлющем страдании людей.

Чисто шолоховское в «Донских рассказах» – то бесстрашие в выявлении жестокости жизни, какое не свойственно, пожалуй, никакому другому писателю, – и это сближает лучшие из «Донских рассказов» с «Тихим Доном».

Убивает собственных сыновей в рассказе «Семейный человек» Микишара.

Убивает отец, Яков Алексеевич, и старший сын Максим младшего – Степку в рассказе «Червоточина»: «Степка бился под отцом, выгибаясь дугою, искал губами отцовы руки и целовал на них выпухшие рубцами жилы и рыжую щетину волос…

– Под сердце… бей… – хрипел Яков Алексеевич, распиная Степку на мокрой, росистой земле» (1, 247).

Сталкиваются не на жизнь, а на смерть старший сын Федор и младший – Митька, со своим отцом, комендантом военно-полевого суда, в рассказе «Бахчевник»: «Босая Федорова нога торчит промеж коричневых стеблей. Отец правой рукой лапает на боку кобуру нагана. Качаясь, прыгнул Митька, цепко ухватил стоящий у стенки топор, ухнул от внезапного нахлынувшего тошного удушья и, с силой взмахнув топором, ударил отца в затылок…» (1, 74).

Эта воистину животная вражда, вдруг распластавшая на два лагеря жизнь людей из казачьих семей, – главная мука Шолохова. Об этом – не только в «Тихом Доне», но уже и в «Донских рассказах», которые органически связаны с «Тихим Доном».

Правда, в «Донских рассказах» источник страданий, как правило, – одна сторона: палачи здесь, чаще всего, связаны с белобандитами, жертвы – с новой, советской властью.

Однако и в некоторых из «Донских рассказов» явственно слышна та нота, в которой догматическая критика усматривала «объективизм» и «пассивный гуманизм». Так, Л. Якименко «пассивные гуманистические ноты» усмотрел в рассказе «Семейный человек». Характер Микишары и отношение к нему Шолохова явно смущают критика, усмотревшего в этом рассказе «абстрактно гуманистическую, сострадательную ноту»⁹⁰.

Это обвинение вызвано тем, что даже в этой нечеловеческой ситуации, когда отец, по приказу белых, расстреливает собственного сына, Шолохов уходит от прямого авторского суда и обращается – через рассказчика – к читателю: «Вот ты и рассуди нас, добрый человек!» (1, 172).

В отходе от позиции «указующего перста», в нежелании навязывать читателю авторскую позицию и диктовать ему выводы о прочитанном, то есть – в предельной объективизации, – завязи тех творческих принципов, которые будут определяющими в романе «Тихий Дон».

«В “Донских рассказах” я старался писать правду жизни…»⁹¹, – скажет позже Шолохов об исходной установке в начальном периоде своего творчества. Но это же стремление – «писать правду» – в «Тихом Доне» заставило писателя резко расширить и углубить свой взгляд на жизнь. В «Тихом Доне» писатель со всей ответственностью свидетельствует, что источником страданий народа были обе стороны – как «белые», так и «красные», что «палачи» и «жертвы» постоянно менялись местами. Это открытие в «Тихом Доне» было адресовано читателю в полном соответствии с выработанным в ходе работы над «Донскими рассказами» принципом: «Вот ты и рассуди нас, добрый человек!»

Замысел «Тихого Дона» рос из лучших «Донских рассказов» Шолохова и одновременно – из отталкивания писателя от них в процессе преодоления той «классовой» узости и политической ограниченности, печать которых лежала на некоторых из них.

Шолохов называет время работы над «Тихим Доном» после 1925 года «взрослением». Его отличает все возрастающая глубина проникновения, погружения писателя в жизнь казачества, через изучение истории Вёшенского восстания, через общение с огромным количеством людей, имевших отношение к восстанию, начиная от своего тестя, атамана Громославского и кончая одним из вождей Вёшенского восстания Харлампием Ермаковым.

Судя по свидетельствам самого Шолохова, путь этого «взросления» заключался в движении от узко «революционистской» точки зрения на события Гражданской войны к точке зрения народной. В этом же состояло и главное отличие «Тихого Дона» от «Донских рассказов», что справедливо подметил Р. Медведев, но верно объяснить не смог.

Как же складывался замысел «Тихого Дона», как начиналась работа над ним?

При краткости и разрозненности сведений на этот счет крайне важно собрать их воедино, чтобы получить максимально полное представление о замысле романа. Выявление этих разрозненных сведений важно еще и потому, что современные критики «Тихого Дона» утверждают, будто совершенно ничего не известно, как создавался «Тихий Дон» – ни о том, как писатель собирал материалы, ни о распорядке и ходе его работы над романом. Подобные утверждения – плод неосведомленности.

 

Зарождение замысла

«Живя в Москве, обдумывая планы на будущее, писатель продолжает сочинять рассказы. И тогда же у Михаила Шолохова рождается новый большой замысел, кристаллизуется план “Тихого Дона”, тот самый, что и был реализован…»⁹². Таково свидетельство Николая Тришина, с которым М. Шолохов весной 1926 года в Москве делился планами на будущее: «– Задумал я писать большое полотно, только, брат, условия мои ни к черту: в каморке теснота, скоро жду прибавления семейства – ни жить с ребенком, ни работать тут нельзя, хочу уехать, только чем жить буду – вот вопрос…»⁹³.

До нас дошли свидетельства и других сверстников писателя – литераторов В. Ряховского и М. Величко – о том, как в тесной комнатушке Василия Кудашева, где писатель «спал на раскинутом на полу нагольном полушубке», в долгих ночных беседах обсуждался замысел «Тихого Дона». А позже здесь же читались первые главы романа: «Шолохов, изредка попыхивая трубкой, читал нам первую книгу романа прямо с рукописи, написанной на листах линованной бумаги аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Мы слушали, очарованные родниковой свежестью языка, картинами и событиями, которые развертывались в повествовании»⁹⁴.

Молодой Шолохов, как вихрь ворвался в литературу середины 1920-х годов. Напор, с которым молодой «казачок» штурмовал столичные литературные вершины, передают его письма к жене, опубликованные сыном писателя, М.М. Шолоховым в его книге «Об отце. Очерки-воспоминания разных лет».

«Теперь о делах, – пишет он 1-го апреля 1926 г. – Рассказ “Смертный враг”, тот экземпляр, который ты переписала и отослали мы 30/1, Васька Кудашев передал Жарову в “Комсомолию” (в “ЖКМ” [“Журнал крестьянской молодежи”. – Ф.К.] он не подошел); идет он, т.е. рассказ, в март[овском] №. Книга (“Донские рассказы”. – Ф.К.) выходит на днях. Деньги получу в субботу. Рублей 60. “Жеребенок” принят в “Мол[одом] Ленинце”. “Червоточина” идет в майском № “Смены”. А самое главное это то, что “Чужая кровь” произвела в “Прожекторе” фурор. Даже Воронский похвалил. Предлагают мне сократить рассказ стр[аницы] на 4, т.к. в таком размере он велик для “Прожектора”, а я не хочу. В пять завтра иду к Воронскому и, по всей вероятности, отдам рассказ в “Красную Новь”.

“О Колчаке и пр.” пойдет в “Огоньке”, обещают. В субботу окончат[ельный] ответ. “Калоши” устрою в “ЖКМ”, “Лазоревую степь” беру из “Кр[асной] Нивы” потому, что хочется напечатать в незадолгом, а они тянут с просмотром…»⁹⁵

20 августа 1926 г. Шолохов пишет жене:

«Кое-что за эти дни выяснилось, хочу поделиться свежими вестями. Прежде всего, к моей радости и всеобщему благополучию, уладил дело с книгами. Решил играть в открытую, прихожу в ГИЗ и говорю Бескину – зав. лит. худож. отделом: “Ставлю вас в известность, что из пяти рассказов, издаваемых вашим изд[атель]ством, три рассказа я включаю в общий сборник своих рассказов, выпуск изд-ва “Новая Москва”. (Прежде я договорился с “Нов[ой] Москв[ой]” и те мне сказали: “Давай издадим все пять рассказов, мы к тебе претензий иметь не будем”, но я выбрал три рассказа, наиболее сильных и крупных по размеру, т.е. “Чужая кровь”, “Семейный человек” и “Лазоревая степь”, а остальные два, “Жеребенок” и “О Колчаке, крапиве и пр.”, решил не включать. Неудобно.) Ну так вот, в ГИЗе после моих слов поднялась шумиха, вначале категорически отказали, но когда я намеком пригрозил расторжением договора по суду, стали мягче, сговорчивее и… дали письменное согласие. Бескин прочитал мне сентенцию, дескать, неудобно перекочевывать из одного изд[атель]ства в другое, почему вы сборник издаете в “Нов[ой] Москве”, а не у нас? У нас ведь тоже есть юношеский сектор. Я пообещал связаться с юношеским сектором ГИЗа и дать им что-нибудь “на зуб”, меня Тарасов-Родионов свел с зав[едующим] этим сектором, познакомил, на этом дело и кончилось…

Теперь, подытожив сказанное, можно констатировать следующее: “Новая Москва” через 2 м[еся]ца выпускает из печати сборник рассказов под заголовком “Лазоревая степь”, размером 11 п.л., исчисляя по 100 р[ублей] л[ист], итого 1100 р. 50% этой суммы получаю в сентябре, остальные 50% по выходе книги, в октябре.

Отдел изящной литер[атуры] (или лит[ературно]-худож[ественный] отд[ел]) ГИЗа издает пять избранных рассказов (в одной книжке, разумеется) под заголовком “О Колчаке, крапиве и пр.”, общим объемом в 3 п.л., по 100 р. лист – всего 300 р., 70%, т.е. 210 р., обещают завтра, остальные – в октябре-ноябре <…>»⁹⁶

«Я эту ночь сидел до 2-х. Правил корректуру. Работы хватит суток на трое. Договора все подписал, кончу с корректурами – возьмусь что-нибудь настрочу. “Донские рассказы” разошлись почти все. Моя книжка покупалась на рынке лучше всех. Поэтому-то “Нов[ая] Москва” так спешит с моим сборником (сборник “Лазоревая степь”. – Ф.К.). Читал в “Новом мире” рецензию на “Донские рассказы”. Хвалят. Ждут от Шолохова многого. Пусть подождут, не к спеху, скоро только блох ловят»⁹⁷.

За этой уверенностью – вера в свои силы, в целях того дерзкого и масштабного замысла, который родился у молодого писателя и о котором он сообщал в разговоре с Николаем Тришиным и в письме жене от 4 апреля 1926 года. Это был замысел эпического романа, посвященного событиям Гражданской войны на Дону в 1919 году, над которым Шолохов начал работать осенью 1925 года и который назвал «Тихий Дон».

Первое упоминание об этом романе, как чем-то само собой разумеющемся, мы встречаем в письме Шолохова жене от 4 апреля 1926 года сразу по его приезду в конце марта 1926 года в Москву:

«Мне уже не хочется писать о литературных делах, слишком много нового и разных перетасовок, об этом тебе точно расскажу с приездом. Скажу лишь пару слов о наиболее для тебя интересном. С приездом сейчас же сажусь за роман. О Москве, Маруся, тяжело и думать… Тут дело не в квартире, а в нечто большем.

Жизнь в Москве стремительно вздорожала, люди, получающие 150-170 р. в месяц, насилу сводят концы с концами. Это одно, а другое – мне необходимо писать то, что называется полотном, а в Москве прощайся с этим! Очень много данных за то, что этой осенью не придется перебираться в Москву. Но это еще гадательно, окончательно можно сказать только осенью. Вообще, давай этот вопрос перенесем до встречи»⁹⁸.

«Полотно» – так же характеризовал Шолохов свой замысел и в разговоре с Николаем Тришиным в это же самое время, весной 1926 года.

Совершенно очевидно, что Шолохов приехал в Москву в марте 1926 года весь погруженный мыслями в роман – «мне необходимо писать то, что называется полотном», – к работе над которым, как показывает рукопись первых двух книг «Тихого Дона», он приступил осенью 1925 года.

Уже 6 апреля 1926 года, две недели спустя после приезда в Москву, Шолохов направляет свое знаменитое письмо Харлампию Ермакову, прототипу Григория Мелехова, в котором просит о безотлагательной встрече, чтобы получить «некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 г.». Это письмо свидетельствует о серьезности намерений писателя безотлагательно начать, а точнее – продолжить работу над «полотном» о событиях Гражданской войны на Дону, равно как и о том, что первые три части романа «Тихий Дон» – «плод» отнюдь не 3-месячной работы. Работа над романом была начата значительно раньше, именно поэтому Шолохов просит Харлампия Ермакова о дополнительных сведениях относительно событий 1919 года на Дону. Встречу с Харлампием Ермаковым Шолохов естественно связывает со своим скорым возвращением из Москвы на Дон.

В последующих письмах эти две темы – продолжение работы над романом и вопрос о переезде (или не переезде) семьи в Москву – постоянно переплетаются.

Переезд в Москву был серьезным искушением для молодого писателя, – тем более, что ему предлагалась служба не каким-то делопроизводителем, чем он занимался в Москве всего 2-3 года назад, но серьезная должность в серьезном журнале.

«Хочу тебе, Маруся, рассказать о ходе дел, – пишет он из Москвы 17.08.26 г. – Действительность нарушила мои ожидания: кое-где я проиграл, кое-где выиграл, но в общем дела идут превосходно. Приехал в воскресенье рано утром. Днем сходил с Васькой (Василием Кудашевым. – Ф.К.) к Тришину на квартиру, поговорили. Вот примерно те условия, которые он мне предлагает: должность пом[ощника] зав[едующего] литер[атурно]-худож[ественным] отделом двух объединенных журналов, а именно: “ЖКМ” и того детского журнала, который сейчас создается. Зав[едующим] отделом работает Дорогойченко, славный парень. Ставка – 150 р., причем приработок в месяц р. 60-70. Как видишь, я не ошибся. Эти два журнала сольются в сентябре. С сентября начну работать.

Между делом вечерами буду писать небольшие рассказы. Спрос огромный.

Теперь пройдемся с тобой по редакциям журналов: деньги из “ЖКМ”, 30 р., ты теперь, наверное, получила, я справлялся, они отослали. Из “Мол[одого] Ленинца” 25 р. за “Жеребенка” получу в субботу. Этот же рассказ Тришин берет перепечатать в “ЖКМ” (еще 40 р.). За “Лазоревую степь” (в “Комсомолии”) завтра иду получать 40 р. В “Новом мире” с рассказом “Чужая кровь” еще не выяснил, секретарь сказал, что раньше октября он не будет напечатан.

Сегодня видел Жарова, просит, ради всего святого, дай рассказ! Только что приехал из Саратова, и там его завалили требованиями. Дай нам Шолохова, и шабаш! И ты знаешь,  что я ему даю? “Батраки”!

То, чего не ожидал: “Батраки” “Крест[ьянская] газета” отказалась издать, ссылаясь на то, что это художественное произведение, а не очерк, но я думаю устроить ее отдельным изданием в юнош[еском] секторе ГИЗа» ⁹⁹.

Как видите, перспективы для переезда в Москву отличные, и это полностью отвечает тем мечтаниям, с которыми начинающий писатель приехал в Москву.

10 ноября 1924 года Шолохов, направляясь в Москву, писал жене из Миллерова:

«Я надумал такой план: приеду в Москву, осмотрюсь и если служба будет наклевываться и если помещу рассказ, то вполне возможно, что я оставлю на надежных людей корзину (ездили в те времена не с чемоданами. – М.М.Ш.) и на легках катну за тобой. Думаю, что это будет верней и надежней, а то и дорогой пошаливают да и в поездах. Как раз обберут тебя, ведь ты же у меня неопытная. У меня душа будет <не> на месте, бояться буду за тебя (…). Дорогой слегка простыл, кашляю, ну да все это ерунда (…). Итак, кажется, все и важное, и неважное написал. Теперь или меня жди, или денег. Но не исключай и худшего предположения: если против всяких ожиданий я не устроюсь, то тогда, возможно, приеду домой совсем. Это в самом крайнем случае!»¹⁰⁰

20 ноября 1924 г., описывая с юмором, как он устроился в Москве, Шолохов строит уже конкретный план переезда своей семьи в Москву. Он остановился в той же комнате, где они жили с женой во время их первого приезда в Москву в 1923 году:

«Теперь, моя любимая, дело за квартирой. Как только попадется комната, так немедля еду за тобою. Не робей, моя милая! Как-нибудь проживем. Гляди, еще не лучше и не хуже других. Зарабатывать в среднем буду руб. 80 в м[еся]ц, да тебя устрою. А проедать будем 35-40 р. Это самое большое. Следовательно, от одного моего заработка будет оставаться 40-50 руб. в м-ц. Туфли великолепные лакированные стоят 25 р. Простые, очень хорошие – 15-20 р. платье шерстяное 15-19 р. и т.д. …»¹⁰¹.

Но полтора года спустя, когда, наконец, действительно появилась реальная возможность получить хорошее место работы в редакции журнала и переехать жить в Москву, у Шолохова появляются глубокие сомнения в том, что это необходимо делать. Неделю спустя после своего бодрого письма о предложении главного редактора «Крестьянской молодежи» Тришина поступить в журнал на работу, за которую предлагают платить 210-220 руб. в месяц, Шолохов пишет вдруг жене полное переживаний и рефлексии письмо:

«Москва. 24.08.26 г.

Хотелось бы, чтобы это письмо ты прочла одна, без посторонних.

Милая моя, здравствуй!

Никак пятое по счету письмо пишу тебе, ну, да это неплохо, верно ведь? Только вчера отправил заказное и пятерик денег, а сейчас пришел из города и решил написать и посоветоваться с тобой. Больше у меня не с кем советоваться, ведь ты – единственная родня на этом свете.

Эти дни уж очень муторно у меня на душе, знаешь, такое состояние, когда непременно надо близкого человека, но ты далеко… близких нет. Черт знает что, право. Дело вот в чем, мой дорогая: постарайся внимательно вникнуть в суть дела и ответь мне добрым словом участия и совета. Дело это касается нас с тобой, а не кого-либо, давай же совместно его и разжуем. Перехожу к сути: я колеблюсь и не знаю, что мне делать, оставаться ли в Москве служить, или ехать в Букановскую, чтобы перезимовать там. Ты, наверное, удивлена: “как, Москву менять на Буканов?..” Но ты выслушай меня, а потом суди. Перед отъездом мы окончательно решили жить в Москве. С приездом первое время я тоже придерживался этого мнения, но потом встало сомнение…

Видишь ли, к размышлениям подобного сорта толкает меня следующее: Мирумов хотя и обещал комнату через 2-3 м[еся]ца, но я боюсь, что это обещание обещанием и останется. Нет жилья в Москве! В доме 14/2 отстраивается 2-этажный дом, комнат будет 20. Кандидатов же – 300. Вот почему я теряю надежду. Теперь я думал снять квартиру у частновладельца за городом, искал, нащупывал; комнату можно найти верстах в 20-ти от Москвы (ты не пугайся расстояния: 20 верст – это ½ часа езды), в дачной местности, но… цена не меньше 30-35 р. в месяц. Если к этому прибавить отопление, освещение и стоимость ежедневного проезда в Москву и обратно, то получится круглая цифра в 60 р. Прибавим к этому 70 р. харчи, помимо этого мелкие расходы, как-то: табак, стирка и пр., то… от 150 р. жалованья останется фига. Я бы мог подрабатывать на литературной работе, поставляя в журнал кое-что из чепухи, это дало бы р. 60-50 в месяц, но тогда надо проститься с писательством вообще и с романом в частности. А это условие для меня буквально неприемлемо. Ты понимаешь, что от меня ждут большой вещи, и если я ее не дам за эти года, т.е. 26-27, то я сойду с литературной сцены. И жертвовать трудами стольких лет мне обидно. Живя в Москве или около Москвы, я безусловно не смогу написать не только роман, но даже пару приличных рассказов. Суди сама: от 10 до 5 я на службе, к 7 ч. вечера только дома, до 9 ч. обед и прочее, а после обеда я физически не в состоянии работать, проработав до этого 6-7 ч. в редакции. И так изо дня в день. <…>

Ох, как меня не обольщает эта перспектива! И я, Маруся, склоняюсь к тому, чтобы эту зиму перебыть там, написать роман (к маю т/г [того года] я напишу его, это вне всякого сомнения), отдыхая от романа, писать рассказы, хоть один в месяц, а уже весной ехать в Москву. Паевые взносы 200 р. я внесу, и к весне будущего года мне будет квартира непременно. Я так рассчитываю: в начале сентября получу 900-1000 р., куплю тебе пальто, зимнюю шляпу, материала платья на четыре, на белье, потом ф. 20 конфет, чаю, кофе, какао, мясорубку, керосинку и пр. и пр. и катну к тебе <…>

Снимем с тобой “флигелек” (хотя бы Мокеичев), и до весны я черту рога сломлю! Кроме романа, я напишу 10-12 рассказов, которые дадут самое малое 1500 р., а уж тогда переберемся в Москву и посмотрим, что из этого выйдет <…>

Я не беру на себя смелость решать этот вопрос один, жду твоего совета.

Если ты склонна разделить мое мнение, т.е. остаться до весны в Букановской, то дай мне полный список необходимых закупок. Все привезу.

У меня за эти дни, веришь, голова раскололась. Чертовское настроение и полнейшее нежелание работать. Пиши же скорее, моя славная, жду. На меня это летнее безденежье произвело такое удручающее впечатление, что я вначале готов был хоть за 30 р. в месяц служить, а сейчас нет, погоди! Поищем лучшего <…> Мне так легко сейчас! Знаю твердо, что больше уж мы не будем переживать подобного»¹⁰².

Ссылаясь на материальные трудности, Шолохов настойчиво подводит жену к мысли о необходимости остаться жить на Дону, чтобы получить возможность работать над романом.

«Гамлетовский» вопрос – переезжать в Москву или остаться на Дону, был решен в пользу «Тихого Дона».

Начав работу над «Тихим Доном» в 1925 году, а потом приостановив ее ради рассказов, чтобы благодаря им, заработать деньги, а, следовательно, возможность писать «полотно», Шолохов к весне 1926 года буквально «заболел» романом, он был переполнен им настолько, что, отодвинув в сторону столичную жизнь, к ноябрю 1926 года вернулся на Дон, чтобы сразу же засесть за письменный стол.

В рукописи, как вы помните, нашла отражение точная дата, когда Шолохов осуществил это намерение.

«Вёшенская.

6-го ноября 1926 г.

Тихий Дон.

Роман
Часть 1».

Рукопись как бы «состыковалась» с историей ее создания, отраженной в письмах писателя жене. Сама эта манера – указывать в верхнем левом углу точную дату и место написания текста – чисто шолоховская. Каждое из его писем начинается точно так, иногда даже с упоминанием не только дня, но и часа: «9 ноября 1924 г.

Слобода Ольховский Рог.

2 часа дня».

Это – письмо жене по дороге в Москву.

Или:

«Москва.

16 ноября 24 г.

ночь».

Это – первое письмо жене из Москвы или:

«Москва

20-го ноября с.г. (1924)»

И т.д.

Приехав в Вёшенскую осенью 1926 г., Шолохов погрузился в роман «Тихий Дон» настолько глубоко, что забыл о своих намерениях, «отдыхать от романа, писать рассказы, хоть один в месяц». За время работы над романом «Тихий Дон» Шолохов не написал ни одного рассказа. Темп его работы над романом был таким же сокрушительным, как и во время его работы над «Донскими рассказами».

Свидетельство тому, – не только его письма жене, но и другие источники, и прежде всего, свидетельства самого М.А. Шолохова, дополнительно раскрывающие историю замысла романа, его постепенное видоизменение.

В 1928 году, когда еще шла публикация первых двух книг «Тихого Дона», на встрече со студентами Ростовского университета Шолохов так рассказывал о своем замысле и работе над романом:

«Михаил Александрович заговорил о том, как создавался “Тихий Дон”, – рассказывает присутствовавший на встрече М. Обухов. – Первоначально была задумана повесть о Подтелкове и Кривошлыкове. Когда Шолохов начал писать сцену их казни, то подумал, что читателю будет неясно, почему казаки-фронтовики отказались расстреливать подтелковцев.

По этому поводу писатель вновь много разговаривал с жителями станицы Букановской и соседнего с ней хутора Пономарева, возле которого производилась казнь казаков-революционеров, походил по окрестным станицам и хуторам. И тут пришел к мысли: не повесть надо писать, а роман с широким показом мировой войны, тогда станет ясным, что объединяло казаков-фронтовиков с солдатами-фронтовиками. После этого Шолохов вновь много расспрашивал участников первой мировой войны, изучал архивы. И только когда собрал громаднейший материал, засел за роман.

Но в процессе работы вновь почувствовал неудовлетворенность. Хорошо ли поймут читатели, что отличало казаков от “мужиков”? Опять отложил работу, пришлось искать новое начало. Так он пришел к довоенным годам.

– А что сделали с ранней редакцией о Подтелкове и Кривошлыкове? – задал вопрос кто-то из слушателей.

– Все кстати пришлось, – Шолохов улыбнулся веселой белозубой улыбкой. – Так получилось: второй том написан раньше первого. (Я думаю, что главным героем еще не был Григорий Мелехов. – М.О.)»¹⁰³.

Это свидетельство раскрывает алгоритм работы Шолохова над «Тихим Доном».

В 1924-1925 годах одновременно с «Донскими рассказами» Шолохов пишет повесть о Подтелкове и Кривошлыкове, которая называлась «Донщина» и составляла 4-5 авторских листов.

Позже, отказавшись от этого замысла, он начинает писать «не повесть, а роман с широким показом мировой войны», – «Тихий Дон», к которому он и приступил, как уже говорилось, осенью 1925 года. Но, пересмотрев и этот замысел, осенью 1926 года он вновь приступает к «Тихому Дону», теперь начав его с «довоенных годов».

В январе-апреле и в мае-октябре 1928 года в журнале «Октябрь» печатаются первая и вторая книги «Тихого Дона» – они были написаны за два с половиной года (с осени 1925 и до весны 1928). Объем каждой из этих книг около 20 печатных листов. А первую книгу «Поднятой целины» Шолохов написал меньше, чем за полтора года. Темп впечатляющий!

В истории русской литературы бывало нечто похожее: Л.Н. Толстой начал писать «Войну и мир» осенью 1863 года, в 1867 году опубликовал первую половину романа, а в 1869 году закончил его полностью. Первые две книги «Войны и мира» составляют примерно шестьдесят авторских листов, Толстой написал их за три года. И еще столько же времени он потратил на другие два тома. Завершение «Тихого Дона» затянулось – не по вине автора – на десять лет. Но первые два тома «Тихого Дона» Шолохов писал «запоем», как свидетельствовала Мария Петровна, работая и днем, и ночью.

Ход, ритм работы над «Тихим Доном» подтверждают как слова самого писателя и его жены, так и анализ черновиков романа.

Наиболее важные свидетельства о начале и ходе работы над «Тихим Доном» получены в результате бесед с Шолоховым корреспондента газеты «Известия» И. Экслера, который в 1935-1940 гг. неоднократно приезжал в Вёшенскую и завоевал доверие писателя, вообще-то с немалым предубеждением относившегося к журналистам. В своем очерке «В гостях у Шолохова» Экслер задает ему вопрос:

«– Скажите, как возникла у вас мысль написать “Тихий Дон”?

– Начал я писать роман в 1925 году. Причем первоначально я не мыслил так широко его развернуть. Привлекала задача показать казачество в революции. Начал я с участия казачества в походе Корнилова на Петроград… Донские казаки были в этом походе в составе третьего конного корпуса… Начал с этого… Написал листов 5-6 печатных. Когда написал, почувствовал: что-то не то… Для читателя останется непонятным – почему же казачество приняло участие в подавлении революции? Что же это за казаки? Что это за Область Войска Донского? Не выглядит ли она для читателя некоей terra incognita?..

Поэтому я бросил начатую работу. Стал думать о более широком романе. Когда план созрел, – приступил к собиранию материала. Помогло знание казачьего быта…

– Это было?

– “Тихий Дон”, таким каким он есть, я начал примерно с конца 1926 года.

– Много говорят о прототипах ваших героев. Правда ли это? Были ли они?

– Для Григория Мелехова прототипом действительно послужило реальное лицо. Жил на Дону один такой казак… Но, подчеркиваю, мною взята только его военная биография: “служивский” период, война германская, война Гражданская.

– Легко ли писалось вам? Были у вас тяжелые перевалы?

– Все переделывалось неоднократно. Все передумывалось много раз. Основные вехи соблюдались, но что касается частностей, да и не только частностей, – они подвергались многократным изменениям <…>

– Вы родились в 1905 году. Вы были мальчиком в годы империалистической войны и ребенком в годы, ей предшествовавшие. Откуда у вас знание старого казачьего быта?

– Трудно сказать. Может быть, это – детские рефлексы, может быть, результат непрерывного изучения, общения с казачьей средой. Но главное – вживание в материал. <…>

– План романа, задуманного двенадцать лет назад, в процессе работы менялся?

– Только детали, частности. Устранялись лишние, эпизодические лица. Приходилось кое в чем теснить себя. Посторонний эпизод, случайная глава, – со всем этим пришлось в процессе работы распроститься…

– Сколько листов “Тихого Дона” вы написали и сколько опубликовали?

– “Тихий Дон” имеет около 90 листов. Всего же мною написано около 100 печатных листов. Листов десять пришлось удалить. В то же время я включил во вторую часть “Тихого Дона” куски первого варианта романа.

– Что труднее всего далось вам в “Тихом Доне”?

– Наиболее трудно и неудачно, с моей точки зрения, получилось с историко-описательной стороной. Для меня эта область – хроникально-историческая – чужеродна. Здесь мои возможности ограничены. Фантазию приходится взнуздывать. <…> Вспоминаются дни и часы, когда сидишь, бывало, над какой-нибудь страницей, бьешься над ней. Иногда слова подходящего не найдешь, иногда весь эпизод кажется неподходящим. Заменяешь его другим. И так без конца. <…> Посмотришь на него со всех сторон и видишь: мертвый диалог!»¹⁰⁴.

Три года спустя, после очередной поездки в июне 1940 года в Вёшенскую к Шолохову, И. Экслер опубликовал в «Известиях» очерк «Как создавался “Тихий Дон”»:

«Шолохов возвращается на Дон, в станицу Букановскую. К осени 1925 года он уже начинает работать над новым произведением. Уже было название – “Донщина”. Шолохов решил описать роль казачьих дивизий после февраля 1917 года. Он понимал, что перед ним задача трудная. <…>

Шолохов жил со своей семьей, состоявшей тогда из жены и ребенка, в тесной хате, в станице Каргинской, в очень тяжелых условиях. Но, невзирая на это, он работал неустанно. Изредка Шолохов снимал комнатку в соседней хате для работы и получал возможность писать в уединении.

Нетрудно себе представить всю обстановку того времени. Родные и знакомые, казаки относились к страсти своего молодого земляка с нескрываемой иронией. Его увлечение писательством считали блажью. Даже столь любимый Шолоховым отец его был огорчен этой страстью. Отец резонно указывал сыну, что он – недоучка, что для подлинной писательской деятельности нужна большая культура. <…>

Вера в свои силы, однако, не лишала писателя самокритических черт. Скоро двадцатилетний писатель понял, что, во-первых, он не с того начал, во-вторых, что справиться с задуманным делом он сможет только после преодоления огромных трудностей <…>

Шолохов много и жадно читает, ездит по станицам и хуторам, слушает рассказы стариков, собирает песни, роется в архивах.

С 1926 года Шолохов начинает писать “Тихий Дон” так, как мы сейчас знаем роман»¹⁰⁵.

Шолоховедением до сих пор не решен вопрос о повести «Донщина». Трудно согласиться с мнением, будто повесть «Донщина» осталась ненаписанной¹⁰⁶. Такое мнение опровергал сам Шолохов в беседе с К. Приймой:

«– Рассматривая творческую историю “Тихого Дона”, некоторые ученые, например, профессор В. Гура, большое внимание уделяют анализу глав Вашей “Донщины”, изначальным наброскам к роману…

– Читал, – ответил Шолохов. – Толкут воду в ступе! Как можно анализировать “Донщину”, которую они не видели, в руках не держали! Она не издавалась и у меня в войну пропала без вести. Для меня “Донщина” была своеобразным уроком… Процесс кристаллизации образа-характера в развитии и противоречиях и создание фабульной коллизии – дело чрезвычайно сложное…»¹⁰⁷.

Как видим, с самого начала писатель стремился к максимальной «кристаллизации» центрального «образа-характера», который раскрывался бы в «развитии и противоречиях» в процессе создания напряженной «фабульной коллизии». Собственно, это – формула «Тихого Дона».

В июне 1947 года Вёшенскую посетил уральский литературовед В.Г. Васильев и записал подробную беседу с писателем об истории создания «Тихого Дона», завизировав ее у автора. Приведем в сокращении также и ее текст.

«Вопрос: Когда точно начат и закончен “Тихий Дон”?

Ответ: Роман начат осенью (октябрь) 1925 года и закончен в январе 1940 года.

Вопрос: Каковы варианты “Тихого Дона”, если они были?

Ответ: Я начал роман с изображения корниловского путча в 1917 году. Потом стало ясно, что путч этот, а главное, роль в нем казаков будут мало понятны, если не показать предысторию казачества, и я начал роман с изображения жизни донских казаков накануне первой империалистической войны. Вариантов отдельных глав было множество. Весь роман в целом я правил много раз, но, перечитывая его, иногда думаю, что теперь я многое написал бы иначе.

Вопрос: Можно ли воспользоваться рукописями отдельных частей “Тихого Дона” или отдельных глав, чтобы изучить характер авторской работы над ним?

Ответ: Рукописи “Тихого Дона” погибли во время обстрела немцами станицы Вёшенской: две небольшие бомбы попали в этот дом, где мы сейчас разговариваем, рукописи находились здесь, много вещей и бумаг растащили из дома. Найти концы сейчас трудно. Такая же участь постигла и письма читателей по поводу “Тихого Дона”.

Вопрос: Каковы прообразы “Тихого Дона”?

Ответ: В романе нет персонажей, которые были бы целиком списаны с отдельных лиц. Все образы романа – собирательные и вместе с этим в отдельных образах есть черты людей, существовавших в действительности. Так, в образе Григория Мелехова есть черты военной биографии базковского казака Ермакова. В облике Мелехова воплощены черты, характерные не только для известного слоя казачества, но и для русского крестьянства вообще. Ведь то, что происходило в среде донского казачества в годы революции и Гражданской войны, происходило в сходных формах и в среде Уральского, Кубанского, Сибирского, Семиреченского, Забайкальского, Терского казачества, а также и среди русского крестьянства. В то же время судьба Григория Мелехова в значительной мере индивидуальна.

Вопрос: Для чего введен в роман эпизодический образ атамана Лиховидова и дана его предыстория?

Ответ: Образ Лиховидова характеризует обстановку на Дону в конце 1918 года, когда различного рода авантюристам типа Лиховидова был открыт путь к власти <…>

Вопрос: Каковы, по вашему мнению, должны быть черты народности художественного произведения?

Ответ: Художественное произведение должно быть доходчиво как в отношении просто малообразованного читателя, так и высококвалифицированного. В этом смысле язык произведения может содержать подлинно-народные элементы: народные обороты речи, даже семантически здоровые диалектизмы. Народные элементы, обогащая литературный язык, в то же время не снижают его литературного достоинства. Народность художественного произведения предполагает также отражение народного взгляда на события, на человеческие отношения, на природу»¹⁰⁸.

В декабре 1977 года во время беседы в Вёшенской с норвежским литературоведом Г. Хьетсо М.А. Шолохов еще раз вернулся к истории написания романа. Это была одна из последних бесед в жизни писателя, и состоялась она три года спустя после выхода книжки Д* «Стремя “Тихого Дона”». Однако Шолохов счел ниже своего достоинства вступать в спор, а уже тем более – оправдываться в том, в чем он не был виноват. Его беседа с Г. Хьетсо, записанная К. Приймой, пронизана спокойной уверенностью в своей правоте.

«Лично для меня ваш “Тихий Дон” и любовь Григория и Аксиньи сказали больше, чем многие другие произведения писателей Запада, – сказал Шолохову Г. Хьетсо. – Ваш “Тихий Дон” говорит: люди живут на земле один раз. Они живут в мире природы, купаясь в лучах солнца, радуясь зелени садов, разноцветью степей, грозам и ливням… Люди живут ради счастья и обновления природы. “Тихий Дон” – это песнь о любви с большой буквы, о Родине. Это гимн родной земле, ее корням, ее истокам».

Далее Г. Хьетсо спросил:

«– Скажите, а как вы собирали материалы для романа?

– Дорогой мистер Хьетсо! – отвечает Шолохов. – На собирание материала я никуда не выезжал… Материалы истории и жизни сами текли потоком ко мне в руки… Революция, образно говоря, вывалила передо мной горы материала! Его надо было только отбирать, обобщать, шлифовать… Надо было не потерять чувства меры и правды жизни.

– Но в “Тихом Доне” вы использовали огромное количество архивных и мемуарных источников?

– Да, – сказал Шолохов. – В архивы ездил, военно-истори­чес­кие книги и мемуары белой эмиграции читал внимательно.

– А как вы нашли Григория Мелехова?

– В народе, – просто ответил Михаил Александрович. Помолчав, добавил: – Это – образ обобщенный.

И Шолохов медленно стал рассказывать, как в хуторе Плешакове, где он жил со своими родителями в доме казака Дроздова, у которого было двое сыновей – Алексей и Павел, впервые встретил будущих героев “Тихого Дона”. Кое в чем братья Дроздовы послужили ему прототипами образов Григория и Петра Мелеховых. Но только кое в чем, не более, так как для военной биографии Григория очень многое было взято из жизни казака Харлампия Ермакова из хутора Базки, которого он так же знал с отроческих лет… Но и эти факты – из жизни Дроздовых и Ермакова – при работе над образом Григория подвергались художественному переосмыслению.

Далее Шолохов рассказал, что казак Ермаков, как и Григорий Мелехов в романе, участвовал в боях против войск Чернецова и не отдал своих казаков для расправы с подтелковцами.

– Ермаков, – подчеркнул писатель, – обладал чудовищной силы баклановским ударом шашки, участвовал в кровавой схватке с матросами под Климовкой, а после “заболел душой”: “Кого рубил?”»

На вопрос профессора о баклановском ударе Шолохов дал подробный ответ и в заключение сказал:

«– Однажды Ермаков у меня во дворе, вот при Марии Петровне, показал нам, что такое баклановский удар… Это было, профессор, какое-то дьявольское наваждение, когда он рубил шашкой поставленные в снег березовые бревнышки.

Все долго молчали. Потом Хьетсо снова задал вопрос:

– Вы с ним имели много встреч?

– Да, – ответил Шолохов. – Он был известен не только ударом шашки, о чем позже мне рассказывал Семен Михайлович Буденный, в Конармии которого Ермаков командовал полком.

Шолохов умолк, подымил сигаретой и продолжал:

– Ермаков был привлекателен и своими думами, как мы здесь говорим, глубокой мыслью… К тому же он умел все одухотворенно рассказать, передать в лицах, в ярком диалоге. Поверьте, он знал о событиях Вёшенского восстания больше, чем знали и писали об этом в то время наши историки, больше, чем я мог прочесть в книгах и материалах, которыми пользовался…»¹⁰⁹.

Приведенные свидетельства Шолохова об истории создания «Тихого Дона» – базовая основа для наших изысканий в прояснении проблемы авторства романа. Свидетельства эти с удивительным постоянством повторяют и дополняют друг друга. Рукописи первой и второй книг «Тихого Дона», архивные источники, а также воспоминания современников о писателе полностью их подтверждают.

 

Написать «о народе, среди которого родился и вырос»

Один из самых важных вопросов для прояснения авторства «Тихого Дона» – вопрос об источниках романа – их содержании, их сути, масштабах, их доступности.

Конечно же, главным источником «Тихого Дона» была сама казачья жизнь, с которой Шолохов был связан, которой принадлежал, если не генетически, то «биографически», которую глубоко знал и любил всей душой. Это был материал, четко очерченный во времени и пространстве. Писатель справедливо подчеркивал:

«Люди, <…> все были под рукой, как живые. Ходи да распоряжайся, тут уже от твоего умения все зависит… Все было под рукой – и материал, и природа»¹¹⁰. Но главное – «вживание в материал»¹¹¹.

Это «вживание в материал» народной жизни на Верхнем Дону было для Шолохова органичным и естественным.

Как уже говорилось выше, 1926 год был переломным для писателя: он считает «Донские рассказы» – свою первую книгу – робкой и неудачной попыткой написать о родных местах и возвращается на Дон, чтобы «создать большое произведение о народе, среди которого родился и вырос»¹¹².

Однако биографической принадлежности к Верхнему Дону и знания реалий его жизни было еще недостаточно для создания большого эпического произведения об этом крае. Шолохов проводит часы в беседе с Харлампием Ермаковым, много и жадно читает, ездит по станицам и хуторам, слушает рассказы стариков, собирает песни, работает в архивах, занимается «проверкой и перепроверкой» материала.

«Убежден, что такой “перепроверкой” обязан заниматься каждый писатель»¹¹³, – подчеркивал Шолохов в беседе с И. Экслером.

Здесь мы подходим к вопросу об источниках романа «Тихий Дон» в прямом и точном смысле этого слова. Для создания эпического историко-хроникального произведения о родной донской земле Шолохову – как и любому писателю – мало было природного, изначального, естественного знания ее, но необходимо было изучение дополнительных источников для познания родной земли.

«Работа по сбору материала для “Тихого Дона”, – рассказывал писатель в беседе с В. Кетлинской в 1934 году, – шла по двум линиям: во-первых, собирание воспоминаний, рассказов, фактов, деталей от живых участников империалистической и гражданской войн, беседы, расспросы, проверки своих замыслов и представлений; во-вторых, кропотливое изучение специальной военной литературы, разборки военных операций, многочисленных материалов, ознакомление с зарубежными, даже белогвардейскими источниками»¹¹⁴.

Оба эти направления в работе Шолохова над источниками для «Тихого Дона» подтверждаются документально. Шолохов тщательно собирал рассказы участников Первой мировой и Гражданской войн, за что едва не был репрессирован.

В воспоминаниях бывшего чекиста И.С. Погорелова, который в годы репрессий спас Шолохова от ареста (о чем мы расскажем позже), засвидетельствовано, что Сталин, принимая 31 октября 1938 года Шолохова и освобожденных из тюрьмы партработников Вёшенского района, сказал: «Евдокимов (начальник Ростовского ОГПУ. – Ф.К.) ко мне два раза приходил и требовал санкции на арест Шолохова за то, что он разговаривает с бывшими белогвардейцами. Я Евдокимову сказал, что он ничего не понимает ни в политике, ни в жизни. Как же писатель должен писать о белогвардейцах и не знать, чем они дышат?»¹¹⁵.

Действительно, «…где бы старые казаки ни собирались на перекур, <…> о чем бы ни говорили и ни вспоминали, рядом с ними, а может быть, чуть в стороне, сидел Михаил – в разговор не вступал, а слушал и слушал, – рассказывает об этих встречах Г.Я. Сиво­волов.

– Мой брат, товарищ Шолохова по юношеским годам, рассказывал, что Михаил интересовался судьбами многих старых казаков, в том числе и казачьих офицеров. Если его интерес к казакам и истории донского казачества для многих товарищей был вполне понятен, то интерес к судьбам офицеров, атаманов вызывал явное недоумение: Мишка Шолохов интересуется, мол, контрой»¹¹⁶.

Далее Сивоволов замечает:

«Шолохов никогда не пользовался записной книжкой, память у него была необыкновенная. Несколько дней спустя он мог дословно, образным языком пересказать то, о чем рассказывали казаки»¹¹⁷.

О необыкновенной памяти Шолохова говорили многие. Близко знавший его секретарь Вёшенского райкома партии П. Луговой рассказывал, что встречаясь с людьми, беседуя с ними, «Шолохов ничего не записывал. Он все это запоминал в точности… Шолохов называл фамилии, имена, отчества людей, с которыми говорил, с которыми встречался… описывал лица людей, которых видел, лица девушек, платки, которыми они были покрыты, их цвет и качество. Память Михаила Шолохова меня тогда поразила»¹¹⁸.

Беседуя с писателем, корреспондент ростовской газеты «Большевистская смена» М. Незнамов задал ему вопрос:

«– Какое место занимает в вашей работе записная книжка?

– По сути, у меня нет такой в буквальном смысле слова, – ответил ему Шолохов… – Если записываю, то очень редко. Запишешь какой-нибудь удачный образ или сравнение, а остальное как-то держишь в голове»¹¹⁹.

Выдержка из этой беседы приведена в приложении к книге Д* «Стремя “Тихого Дона”» в разделе «Из печатных материалов о Шолохове», – как пример того, насколько далек Шолохов от подлинного писательства и как еще один аргумент в пользу того, почему он не мог написать такое эпическое произведение, как «Тихий Дон»¹²⁰.

Действительно, с точки зрения формально-писательской Шолохов явно проигрывает тому же Ф. Крюкову, который, по свидетельству одного из «антишолоховедов», «с юных лет понимал значение архивных материалов. Каждый листочек, каждое письмо бережно хранилось им. Он любил писать дневники, вел записные книжки, куда заносил свои впечатления, наблюдения, жизненные эпизоды, сценки. Бережно относился он и к рукописям своих произведений»¹²¹. Нет никакого сомнения: если бы среди этого половодья материалов – дневников, записных книжек, рукописей, писем, во всем богатейшем рукописном наследии Крюкова, хранящемся в Пушкинском Доме (ИРЛИ РАН), Российской государственной библиотеке и в ИМЛИ, – имелась хотя бы блестка, подтверждающая, что Ф. Крюков – автор романа «Тихий Дон», – мы бы об этом знали. Но ни одной странички, более того – ни одной фразы в дневниках, письмах, записках, документально подтверждающих тот факт, будто Крюков был автором «Тихого Дона», не содержится. Так что ведение писателем записных книжек еще ничего не доказывает. А вот отсутствие таковых, как это ни парадоксально, проблему авторства «Тихого Дона» в некотором отношении проясняет.

Этот роман – об антибольшевистском казачьем восстании – писался в условиях, когда любые дневники и записные книжки о нем были противопоказаны. Как в условиях Вёшенского восстания 1919 года, так и в 20-е годы трудно себе представить писателя, собиравшего материал о Вёшенском восстании с записной книжкой в руках, – люди просто отказались бы с ним говорить. В условиях недавнего антиказачьего террора, который фактически продолжался все двадцатые годы прошлого века, в условиях всеобщей подозрительности и слежки, собирать материал о Вёшенском восстании, даже просто вести разговоры с казаками на эту тему было делом небезопасным, прежде всего – для собеседников, что подтверждают и приведенные выше слова Погорелова. Они могли пойти на такие разговоры только с человеком, которому безусловно доверяли и который не пугал их записной книжкой. Единственным надежным орудием писательского труда в тех условиях была память, каковой Шолохов, по всем свидетельствам, обладал в избытке.

Вот почему вопрос об источниках информации о Вёшенском восстании, о документальных истоках третьей и четвертой книг «Тихого Дона» особенно труден для «антишолоховедов».

В «Приложении» к книге Д* «Стремя “Тихого Дона”», в разделе «Из сохранившихся тезисов Д*» есть исключительно выразительная запись:

«Загадки текста. (Тифозные главы). Откуда материалы по главам 6-й части?.. III и XXVIII <…> и до конца книги? Многое в этих главах (описательная часть, характеристики и т.п.) вполне могло быть создано, но некоторые по времени нет»¹²². Речь идет о 3-й и 4-й главах книги, посвященных Вёшенскому восстанию. В самом деле – откуда, если в феврале 1920 года Крюков уже умер. «Тифозными» Д* называет главы романа, писавшиеся Крюковым – по предположению Д* – в тифу. Но о событиях, которые произошли после смерти Крюкова, – предполагаемого «автора» романа – скажем, об эвакуации из Новороссийска, даже в бреду не напишешь.

Невозможно принять всерьез нелепую гипотезу, будто Крюков, находясь в отступлении к Новороссийску через Кубань и умерев в феврале 1920 года от тифа, умудрился в тифозной горячке, «собирая угасающее сознание», написать третью и четвертую книги романа, посвященные Вёшенскому восстанию 1919 года и событиям после него.

Но это – только одна из «загадок текста», которые безуспешно пытаются решить «антишолоховеды».

Другая, столь же неразрешимая для них «загадка», связана с использованием в «Тихом Доне» письменных исторических источников, без которых не было бы романа, – они являются наиважнейшим аргументом в споре об авторстве «Тихого Дона». Каково происхождение письменных исторических источников, в таком обилии представленных в романе?

«Антишолоховеды» вообще снимают с обсуждения этот вопрос или же пытаются, выдавая белое за черное, перечеркнуть свидетельства Шолохова о его широком обращении к письменным источникам – архивам, документам, мемуарам, исследованиям – в процессе работы над «Тихим Доном».

Так, в «Приложении» к книге «Стремя “Тихого Дона”», в разделе «Из печатных материалов» о Шолохове говорится:

Некий К. Прийма задал Шолохову вопрос: «Откуда он взял фактуру, все тонкости того, как шли переговоры между Калединым и Подтелковым?»

Ответ: «Все, что касается исторических событий в романе “Тихий Дон”, конечно, представляет собой художественное обобщение, но основа всюду глубоко документирована”».

«И вот Михаил А. берет в руки заверенные Ростовским партархивом страницы “Воспоминаний Я.Н. Лагутина” (члена подтелковской делегации), перелистывает их, затем задумчиво говорит:

– Да, не исключено, что эти воспоминания были у меня в руках <…> Когда я писал Т.Д., я располагал множеством исторических документов…».

И далее – обличительный комментарий: «характерна пустопорожность ответов!»¹²³.

Комментатор говорит о «пустопорожности» слов Шолохова, рассказывавшего о том, что он работал с историческими документами, когда писал «Тихий Дон»!

Мы нашли тот самый документ, с которым в 1962 году К. Прийма приходил к Шолохову. «Воспоминания Я.Н. Лагутина», которые после смерти К. Приймы, всю жизнь посвятившего изучению жизни и творчества Шолохова, вместе с некоторыми другими его материалами, хранятся в Государственном архиве Ростовской области.

Этот документ помогает воссоздать характер работы писателя с историческими свидетельствами и не оставляет сомнений в том, что Шолохов пользовался им, когда писал десятую главу пятой части романа, посвященную встрече Подтелкова и его соратников с членами войскового правительства генерала Каледина.

Эти воспоминания, хранящиеся в Центре документации новейшей истории Ростовской области (бывший Партархив Ростовской области), обнаружил К. Прийма. 24 мая 1962 года он написал об этом Шолохову: «Дело Я.Н. Лагутина дали мне для просмотра. Его “Воспоминания” даны под заголовком “Почему я признал Советскую власть”. Объем 101 страница. В них я обнаружил подробнейшее и необычайно яркое описание встречи Подтелкова и его делегации с ген. Калединым.

Рукопись Лагутина – уже ветхая, пожелтевшая, но почерк тот же, прежний, Якова Лагутина. В “Деле” лежит копия “Воспоминаний”, отпечатанная на машинке. Первый экземпляр с машинки, видимо, кому-то выдан в давние времена. Не Вам ли?

Там же в Партархиве я сличил текст “Воспоминаний” Лагутина с Х главой пятой части романа “Тихий Дон”. И вот что обнаружено…»¹²⁴.

И далее на десятке страниц, в две колонки, К. Прийма сопоставляет текст воспоминаний Лагутина, написанный в 1925 году, с текстом второй книги «Тихого Дона», выявляя подчас буквальные совпадения, и заключает: «Комментарии к этому сопоставлению излишни…». «Воспоминания Я.Н. Лагутина, – пишет К. Прийма, – помогли Шолохову в Х главе пятой части романа сказать действительную правду, достаточную правду об этой исторической встрече и ультиматуме Подтелкова генералу Каледину. Вам и нам ее донес Яков Лагутин!»¹²⁵.

Приведенное выше письмо К. Приймы от 24 мая 1962 г. о работе Шолохова над историческими источниками было только началом. Позже американский славист Г.С. Ермолаев в работе «Исторические источники “Тихого Дона”», анализируя Х главу пятой части романа, установил, что при ее создании Шолохов использовал также работу В.А. Антонова-Овсеенко «Записки о гражданской войне» (М., 1924), статьи Ф.Г. Косова «Подтелков в Новочеркасске» и статью Г. Янова, опубликованную во 2-м томе «Донской летописи» (Вена, 1923)¹²⁶.

Шолоховеды К. Прийма, Г. Ермолаев, В. Васильев, С. Семанов, подробно и тщательно исследовав исторические источники романа, убедились в полной справедливости свидетельства Шолохова о том, что, готовясь к написанию «Тихого Дона», он широко изучал мемуары и военную литературу, знакомился с зарубежными, в том числе и белогвардейскими публикациями.

Одним из первых, кто помогал Шолохову в поисках печатных исторических источников, когда он приезжал в Москву в 1925-1926 го­ду, был редактор «Журнала крестьянской молодежи» Н. Тришин. Их общий друг тех лет литератор Н. Стальский свидетельствует:

«Михаил Александрович делился со своими друзьями замыслом романа, советовался, как справиться с бесчисленными трудностями». «Тришин, у которого были друзья, имевшие доступ к эмигрантской литературе, добывал ему книги казаков, изданные за границей, записки генералов и атаманов, дневники галлиполийцев, в которых офицеры признавались в крахе белого движения, с уничтожающей критикой обрушивались на вождей добровольческой армии, разоблачали их бездарность и корыстолюбие…»¹²⁷.

Активно помогала Шолохову добывать книги по истории Гражданской войны, в том числе изданные за рубежом, Евгения Григорьевна Левицкая. «…Нашлась добрая душа – член партии с 1903 года, издательский работник Евгения Григорьевна Левицкая – рассказывал Михаил Александрович. – Она и прислала мне в Вёшенскую почти все изданное за рубежом из “Архива русской эмиграции” (Берлин: “Слово”, 1922-1925)… Это были мемуары Деникина, Лукомского, Краснова, журнал “Донская летопись” (Вена, 1922-1924) с важными статьями В. Добрынина, Г. Янова и других. Неоценимую услугу оказала…»¹²⁸.

Как видим, круг источников «Тихого Дона» очень широк. Это и личные впечатления Шолохова, и устные предания – рассказы очевидцев и участников, и письменные источники, включая и материалы газет того времени.

О том, что Шолохов во время работы над романом внимательно изучал периодику времен Гражданской войны, имеются и документальные подтверждения. В сборнике «Наш Шолохов» Алексей Брагин вспоминает: «Еще учивший когда-то в гимназии мою мать музейный работник Иван Иванович Ногин, новочеркасский старожил в пенсне, с лихо закрученными усами, рассказывал у нас даже восхищенным шепотом:

– Так я его, Шолохова, хорошо знаю. Он приезжал к нам в Музей. Паренек как паренек. На коленках ползал: старые газеты и журналы читал. “Донскую волну” в особенности. Несколько дней не вылезал из библиотеки музея…»¹²⁹.

Шолохов изучил не только периодику, но и историю казачества. Писатель говорил Прийме, что, приступив к работе над «Тихим Доном», он «изучил, пожалуй, все, что имелось к тому времени в историографии казачества:

“История Донского Войска” Н. Броневского (СПб., 1834), “Трехсотлетие Войска Донского” А. Савельева (Новочеркасск, 1917), “Донские казачьи песни” А. Пивоварова (Новочеркасск, 1885), “Сборник донских народных песен” А. Савельева (СПб., 1886) и еще очень многое другое…». Шолохов проштудировал (с карандашом и военными картами в руках) классические труды Зайончковского «Мировая война 1914-1918 годы» (М., 1925); документы о гибели армии генерала Самсонова в Пруссии (1914); работы о Брусиловском прорыве в Галиции (1916). Шолохов сказал, – свидетельствует К. Прийма, – что «в 1927 году основательно познакомился с “Материалами Комиссии по исследованию и использованию опыта мировой и гражданской войны” – и оттуда кое-что почерпнул…». Часть материалов этой Комиссии публиковалась под общим названием «Стратегический очерк войны 1914-1918» в 1922-1924 гг.

Шолохов обращался также к трудам советских военных специалистов, таким, как книга Н. Какурина «Как сражалась революция» (М.; Л., 1926), брошюра А. Френкеля «Орлы революции» (из серии «Русская Вандея». Ростов-на-Дону, 1920), сборники документов под редакцией А. Френкеля «Пролетарская революция на Дону» (М., 1922-1925); работа В. Антонова-Овсеенко «Строительство Красной Армии в революции» (М., 1923), труды историка Н. Янчевского «Гражданская борьба на Северном Кавказе» (Ростов-на-Дону, 1927), книги публициста И. Калинина «Под знаменем Врангеля» (Л., «Прибой», 1925) и «Русская Вандея (М.; Л., 1926), хрестоматия С. Пионтковского «Гражданская война в России» (М., 1926) и многое другое.

Важно подчеркнуть: результаты работы Шолохова над этими историческими источниками в большинстве своем нашли то или иное текстуальное отражение в романе. Текст «Тихого Дона» свидетельствует также что его автор обращался не только к печатным источникам, но много и плодотворно работал в архивах, получив в 1930 году доступ в закрытые фонды, посвященные Гражданской войне на Дону. В романе использованы не только донесения красного командования о ходе военных действий на Дону, но и секретные документы, связанные с политикой советской власти в отношении казачества, с так называемым «расказачиванием» Дона.

Шолоховеды всесторонне исследовали документально-истори­чес­кую основу романа. «Антишолоховедение» также не смогло проигнорировать вопрос об источниковедческой базе «Тихого Дона». А.Г. Ма­ка­ров и С.Э. Макарова привели целый список работ и воспоминаний о Гражданской войне, принадлежащих перу как «белых», так и «красных» ее участников, с опорой на которые они, анализируя текст романа, установили документально, как создавался «Тихий Дон». Кроме уже упоминавшихся книг Н. Какурина и А. Френкеля, это «Очерки русской смуты» А.И. Деникина. Т. 2. Париж, 1922; «Из воспоминаний» А.С. Лукомского, в кн.: «Архив русской революции» в 22 томах. Т. 5. Берлин, 1922; П.Н. Краснова «На внутреннем фрон те», АРР. Т. 1 и «Всевеликое Войско Донское», АРР. Т. 5, репринтное издание. М., 1991, 1922, а также «Записки о гражданской войне» В.А. Антонова-Овсеенко. Том первый, «Октябрь в походе». М., 1924.

Как видим, в процессе работы над «Тихим Доном» М. Шолохов проштудировал огромный исторический и документальный материал, органически «вплавленный» в текст романа.

Подведем исключительно важный для прояснения проблемы авторства романа итог. У всех разнородных печатных источников, которые нашли текстуальное отражение в романе, есть одна общая особенность: все они вышли в свет после 1920 года, то есть после смерти Ф.Д. Крюкова.

Таким образом, письменная источниковедческая база «Тихого Дона», действие которого простиралось до 1921 года, это – печатные труды, опубликованные после 1920 года, и архивные материалы, доступ к которым автор романа мог получить только после окончания Гражданской войны. Факты свидетельствуют, что ко всем этим источникам мог быть допущен только Шолохов, и никто другой из «претендентов» на авторство великого романа.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Шолохов М. Лазоревая степь. Донские рассказы. 1923-1925. М.: Московское товарищество писателей, [1931]. С. 14. См. также: Шолохов М. Собрание сочинений. Т. 8. М.: Художественная литература, 1986. С. 32. Все последующие ссылки на данное издание даются в тексте (первая цифра – том; следующие – страница).

² ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив Е.Г. Левицкой.

³ Там же.

⁴ Архив СП СССР. Фонд Отдела творческих кадров. Личное дело М.А. Шо­лохова.

⁵ Советские писатели. Автобиографии: В 2 т. Т. 2. М., 1959. С. 694.

⁶ Краткая автобиография М. Шолохова, посланная [редактору журнала «Прожектор»] Шмидту // РГАЛИ. Ф. 1197. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 3.

⁷ Серафимович А.С. Михаил Шолохов // Литературная газета. 1937. 26 но­яб­ря.

⁸ Медведев Р. Загадки творческой биографии Шолохова. С. 50-51 // ОР ИМЛИ. Фонд А.А. Бека.

⁹ Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 698.

¹⁰ Давлятшин А.Н. Нечиновный казак // Огонек. 1993. № 17. С. 26.

¹¹ Там же.

¹² См.: Литературная Россия. 1975. 23 мая.

¹³ Сивоволов Г.Я. «Тихий Дон»: рассказы о прототипах. С. 274.

¹⁴ Там же.

¹⁵ См.: Там же. С. 113.

¹⁶ Котовсков Вл. Шолоховская строка. Ростов-на-Дону, 1988. С. 135-136.

¹⁷ См. Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 119.

¹⁸ Цит. по: Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». С. 45.

¹⁹ Шолохов М.М. Разговор с отцом // Литературная газета. 1990. 23 мая.

²⁰ Экслер И. Как создавался «Тихий Дон» // Известия. 1940. 12 июня.

²¹ Неизвестная автобиография М.А. Шолохова / Публикация В.Н. Запе­ва­лова // Русская литература. 1985. № 4. С. 196.

²² ОР ИМЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Архив  Е.Г. Левицкой.

²³ Наш Шолохов. Сборник. М., 1985. С. 27.

²⁴ Станица. Париж, 1936. № 20.

²⁵ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 151-152.

²⁶ Там же. С. 212.

²⁷ Там же. С. 247.

²⁸ Там же. С. 246.

²⁹ Там же. С. 254.

³⁰ Там же. С. 255.

³¹ ГАРО, Шахтинский филиал. Ф. 760. Оп. 1. Ед. хр. 154. Л. 361.

³² Там же. Л. 361-361 об.

³³ См.: Макаров А.Г., Макарова С.Э. Вокруг «Тихого Дона». М., 2001. С. 14.

³⁴ Русская литература. 1986. № 4. С. 137.

³⁵ ГАРО. Ф. 1891. Оп. 9. Ед. хр. 338. Л. 399.

³⁶ Медведев Р. Загадок становится все больше (Ответ профессору Герману Ермолаеву) // Вопросы литературы. 1989. № 8. С. 204.

³⁷ Мария Петровна Шолохова вспоминает. С. 140.

³⁸ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 232-233.

³⁹ Там же. С. 222.

⁴⁰ Там же.

⁴¹ Экслер И. Как создавался «Тихий Дон».

⁴² Молодая гвардия. 1922. № 1. С. 5.

⁴³ Гура В.В., Абрамов Ф.А. М.А. Шолохов. Семинарий. М., 1962. С. 167.

⁴⁴ Костерин А. Открытое письмо М.А. Шолохову. Записки в лунную ночь. Рукопись // Медведев Р. Загадки творческой биографии Шолохова. ОР ИМЛИ. Фонд А.А. Бека.

⁴⁵ Там же.

⁴⁶ Гура В.В., Абрамов Ф.А. Указ. соч. С. 168.

⁴⁷ РГАЛИ. Ф. 1785. Оп. 1. Ед. хр. 79.

⁴⁸ Гура В.В., Абрамов Ф.А. Указ. соч. С. 169.

⁴⁹ Шолохов М. Писатель-большевик // Известия. 1938. 18 января.

⁵⁰ Архив СП СССР. Фонд Отдела творческих кадров. Личное дело М.А. Шо­ло­хова.

⁵¹ См.: Известия. 1938. 18 января.

⁵² Хигерович Р. Путь писателя. М., 1963. С. 210.

⁵³ Шолохов М. Донские рассказы / Предисловие А. Серафимовича. М., 1926.

⁵⁴ Шолохов М.А. Письма. М., 2003. С. 15-16.

⁵⁵ Шолохов М. Лазоревая степь. М., 1926. С. 3.

⁵⁶ Шолохов М.М. Отец был прост и мужественен. Малоизвестные страницы жизни М.А. Шолохова. Ростов-на-Дону, 1995. С. 46, 48-49.

⁵⁷ Судьба Шолохова // Литературная Россия. Специальный выпуск, посвященный 85-летию со дня рождения М.А. Шолохова. 1990. 23 мая. С. 5.

⁵⁸ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 263.

⁵⁹ См.: Литературная Россия. 1990. 23 мая. С. 3.

⁶⁰ Там же. С. 14-15.

⁶¹ Ефимов А.А. Мои встречи с Шолоховым // Военно-исторический архив. 2001. № 4. С. 129-130.

⁶² Дон. 1987. № 5. С. 141.

⁶³ Литературная Россия. 1975. 23 мая.

⁶⁴ Прийма К. Шолохов в Вёшках. С. 78.

⁶⁵ Гура В.В. «Донские рассказы» М. Шолохова – предыстория «Тихого Дона» // Ученые записки Вологодского государственного педагогического института. Т. 7. Вологда, 1950; Лежнев И. Легенда о «седом ковыле» (предыстория «Тихого Дона») // Молодая гвардия. 1940. № 2.

⁶⁶ Мария Петровна Шолохова вспоминает. С. 140.

⁶⁷ Судьба Шолохова // Литературная Россия. Специальный выпуск. 1990. 23 мая. С. 19.

⁶⁸ Письмо в редакцию // Правда. 1929. 29 марта.

⁶⁹ Селивановский А. Михаил Шолохов (вместо предисловия) // Шолохов М. Лазоревая степь. М.: Московское товарищество писателей, 1932. С. 3, 8.

⁷⁰ Шолохов М. Донские рассказы / Предисловие А. Серафимовича. М., 1926. С. 3.

⁷¹ Казачий словарь-справочник. Т. II. Сан-Ансельмо, Калифорния (США), 1968. С. 112. Там же: «кугарь, куга» – казачий подросток, мальчик.

⁷² «Коробочка». Подлинный рассказ старого казака / Записал Н. Вареник // Молот. 1990. 19 мая.

⁷³ Песков В. Казачья река // Комсомольская правда. 2002. № 187/41. 11-18 октября. С. 59.

⁷⁴ Кузнецова Н.Т., Баштанник В.С. У истоков «Тихого Дона» // Дон. 1978. № 7. С. 30.

⁷⁵ См.: Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». М., 1995. С. 159.

⁷⁶ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 269.

⁷⁷ Там же. С. 268-269.

⁷⁸ Кудинов П. Восстание верхнедонцов в 1919 году // Отчизна. 1991. № 6. С. 75.

⁷⁹ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 302.

⁸⁰ Шолохов М. Один язык // Комсомольская правда. 1927. № 115. 24 мая. С. 3.

⁸¹ См.: Советские писатели. Автобиографии. В: 2 т. Т. II. М., 1959. С. 708.

⁸² См.: Васильев В. Михаил Шолохов. Очерк жизни и творчества // Молодая гвардия. 1998. № 8. С. 273.

⁸³ Челышев Б. Семен Иванович Кудинов (по страницам романа «Тихий Дон») // Сибирские огни. 1987. № 5. С. 178.

⁸⁴ Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 123.

⁸⁵ Симменс Э. Он избрал свой путь // Вопросы литературы. 1990. № 5. С. 41.

⁸⁶ Медведев Р. Если бы «Тихий Дон» вышел в свет анонимно // Вопросы литературы. 1989. № 8. С. 157-159.

⁸⁷ Там же. С. 160.

⁸⁸ Судьба Шолохова. С. 19.

⁸⁹ Давлятшин А. Мой Шолохов // Литературная Россия. 2001. 18 мая. С. 12.

⁹⁰ Якименко Л. «Тихий Дон» М. Шолохова. М., 1956. С. 130.

⁹¹ См.: Советский Казахстан. 1955. № 5. С. 76.

⁹² Тришин Н. У истоков // Комсомольская правда. 1960. 22 мая. Воскресное приложение.

⁹³ Там же.

⁹⁴ Строка, оборванная пулей. М., 1977. С. 296, 301.

⁹⁵ Шолохов М.М. Об отце. Очерки-воспоминания разных лет. М., 2004. С. 91-92.

⁹⁶ Там же. С. 100-101.

⁹⁷ Там же. С. 102. Время приезда М.А. Шолохова весной 1926 года в Москву устанавливается по его переписке с женой, Марией Петровной, опубликованной в указанном сочинении. В письме жене от 1 апреля 1926 года он сообщает: «Родная моя, пишу из Госиздата. Сегодня ровно неделя, как мы выехали из дома» ((Там же. С. 91).

⁹⁸ Там же. С. 94.

⁹⁹ Там же. С. 96-97.

¹⁰⁰ Там же. С. 81.

¹⁰¹ Там же. С. 89.

¹⁰² Там же. С. 104-107.

¹⁰³ Обухов М. Встречи с Шолоховым (20-30-е годы). С. 286-287.

¹⁰⁴ Экслер И. В гостях у Шолохова.

¹⁰⁵ Экслер И. Как создавался «Тихий Дон».

¹⁰⁶ См.: Колодный Л. Указ. соч. С. 309.

¹⁰⁷ Прийма К. С веком наравне. С. 195-196.

¹⁰⁸ Васильев В.Г. О «Тихом Доне» М.А. Шолохова. С. 4-7.

¹⁰⁹ Прийма К. Встречи в Вёшенской. С. 136-138.

¹¹⁰ Экслер И. Как создавался «Тихий Дон».

¹¹¹ Экслер И. В гостях у Шолохова.

¹¹² Известия. 1940. 12 июня.

¹¹³ Там же.

¹¹⁴ Кетлинская В. Михаил Шолохов // Комсомольская правда. 1934. 17 ав­густа.

¹¹⁵ Судьба Шолохова. С. 10.

¹¹⁶ Сивоволов Г.Я. Михаил Шолохов: страницы биографии. С. 251.

¹¹⁷ Там же. С. 251-252.

¹¹⁸ Луговой П. С кровью и потом… Из записок секретаря райкома партии // Дон. 1988. № 6. С. 117.

¹¹⁹ Большевистская смена. Ростов-на-Дону, 1940. 24 мая.

¹²⁰ Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 89.

¹²¹ Мезенцев М.Т. Судьба романов. Самара, 1998. С. 81.

¹²² Загадки и тайны «Тихого Дона». С. 88.

¹²³ Там же. С. 90.

¹²⁴ ЦДНИРО. Ф. 910. Оп. 1. Ед. хр. 94. Л. 1-13.

¹²⁵ Там же.

¹²⁶ Ермолаев Г.С. Михаил Шолохов и его творчество. СПб., 2000. С. 284-285.

¹²⁷ Стальский Н. Друзья-писатели. Воспоминания. М., 1970. С. 143.

¹²⁸ Прийма К. С веком наравне. С. 161-162.

¹²⁹ Наш Шолохов. С. 34.

* «Роман-журнал XXI век», №3, 2004 г.