Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Чиновный бард

Эссе

Козьма Петрович Прутков сказал: «Не совсем понимаю: почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-нибудь другою, более на судьбу похожею птицею?».

Творческую судьбу Козьмы Пруткова иначе как счастливою не назовешь.

Вот ты, читатель, обронишь иной раз мудрую фразу: «Что имеем, не храним; потерявши – плачем»,– и сам того не знаешь, что повторил ее вслед за Козьмой Прутковым.

Ты жалуешься, что у тебя остался «на сердце осадок».

Ты предупреждаешь: «Держись начеку!»

Ты рассуждаешь: «Все говорят, что здоровье дороже всего; но никто этого не соблюдает».

А о Козьме Пруткове не думаешь!

Разве что, заметив: «Нельзя объять необъятное»,– доба­вишь: «Как сказал Козьма Прутков». Да и то не всегда.

А многие ли писатели прошлого и настоящего могут по­хвастаться таким глубоким проникновением в родной язык пло­дов их творчества? Другое дело – где собирал писатель эти плоды. В народе, разумеется. И, обогатив народную мудрость художественной формой, он возвратил ее народу в виде афо­ризмов, стихов, пьес, рассказов, предисловий, заявлений и де­ловых бумаг.

Один из друзей Козьмы Пруткова утверждал, что писатель «удостоился занять в литературе особое, собственно ему при­надлежащее место».

Сам Козьма Прутков был под большим влиянием многих и многих. Он перенял у других преуспевающих людей сме­лость, самодовольство, самоуверенность, даже наглость и счи­тал каждую свою мысль истиной, достойной оглашения. Он считал себя сановником области мысли. И это понятно. Он был сановником в жизни – директором Пробирной палатки в систе­ме министерства финансов.

Его друзья, опекуны и издатели уверяли еще, что, будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, он рассказывал анекдоты; не имея образова­ния, ни хотя малейшего понимания потребностей отечества, он сочинял для него проекты управления.

Еще не написана обстоятельная биография Козьмы Прутко­ва, но в качестве материала к ней мы предлагаем эпизод из его жизни, имевший далеко зашедшие последствия.

Козьма Петрович Прутков, вступив в Пробирную палатку в 1823 году, оставался в ней до смерти. Как известно, началь­ство отличало и награждало его. «Здесь, – писали его первые биографы, – в этой Палатке, он удостоился получить все граж­данские чины, до действительного статского советника включи­тельно, а потом и орден св. Станислава 1-й степени…»

Всего этого К.П. Прутков добился без особой протекции, руководствуясь принципом, что «усердие все превозмогает». Впоследствии он писал: «Мой ум и несомненные дарования, подкрепляемые беспредельною благонамеренностью, составляли мою протекцию».

Его друзья отмечали безукоризненное управление К.П. Прутковым Пробирной палаткой. Подчиненные любили, но боялись его, поскольку он был справедлив, но строг.

Козьма Петрович Прутков проживал вместе со всей своей многочисленной семьей в Петербурге в большой казенной во­семнадцатикомнатной квартире в доме № 28 на Казанской ули­це, что берет свое начало от Невского проспекта у Казанского собора. Именно там и находилась всегда Пробирная палатка Горного департамента министерства финансов [1].

Пробирное дело было заведено в России еще в допетров­скую эпоху. Но настоящие пробы (определение примесей в дра­гоценных металлах и нанесение специальных знаков на изделия из них) были введены указом Петра I от 13 февраля 1700 го­да. За наложение клейм взималась пробирная пошлина. Этим– то, а также пробирным надзором и занималась Пробирная палатка. В этой связи небезынтересно было бы отметить, что прямым предшественником К. П. Пруткова в пробирном деле был Архимед.

Как повествует легенда, сиракузский царь Гиерон, подозре­вая золотых дел мастера в том, что тот из корыстных видов подмешал в изготовленную золотую корону серебра, поручил своему родственнику Архимеду открыть обман. Долго и безус­пешно трудился Архимед, пока наконец не решил искупаться. В ванне он и открыл основной гидростатический закон, отчего пришел в такой восторг, что голый с криком «Эврика!» побе­жал из купальни домой и, сделав опыт, изобличил вора.

Козьма Прутков не мог не знать предыстории своего досто­славного учреждения, и тут невольно напрашивается одно на­блюдение, ускользнувшее от весьма ученых исследователей жизни и творчества директора Пробирной палатки и поэта. Кто не знает знаменитого его стихотворения «К моему портрету!»

Когда в толпе ты встретишь человека.

Который наг[2],

Чей лоб мрачней туманного Казбека.

Неровен шаг;

Кого власы подъяты в беспорядке.

Кто, вопия,

Всегда дрожит в нервическом припадке, —

Знай – это я!..

Кого язвят со злостью, вечно новой.

Из рода в род;

С кого толпа венец его лавровый

Безумно рвет;

Кто пи пред кем спины не клонит гибкой, —

Знай – это я;

В моих устах спокойная улыбка,

В груди – змея!..

В первой части этого стихотворения отметим слово «наг».

Анализируя вторую часть, нельзя не обратить внимания на сходство других черт Козьмы Пруткова и его великого предте­чи, сказавшего некогда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир».

Следы тщательного изучения Прутковым творческого насле­дия Архимеда мы находим в известном стихотворении «Поездка в Кронштадт»:

Море с ревом ломит судно,

Волны пенятся кругом;

Но и судну плыть нетрудно

С архимедовым винтом…

Однако если Архимед предавался занятиям механикой с та­ким усердием и самопожертвованием, что забывал о существен­ных жизненных потребностях и не раз его рабы обязаны были принуждать его воспользоваться их услугами, то Козьма Прут­ков оправдывал свое увлечение литературой словами: «Специ­алист подобен флюсу: полнота его одностороння».

Состоя продолжительное время начальником Пробирной па­латки, К. П. Прутков руководствовался принципом «Усердный в службе не должен бояться своего незнания, ибо каждое новое дело он прочтет». В те далекие от нас времена от руководителя не требовали специальных знаний, главным мерилом служебно­го соответствия была благонамеренность. Не справившихся, к примеру, с пробирным делом перебрасывали, скажем, на руко­водство сахароварением и т. д.

Свой служебный досуг Прутков посвящал большей частью составлению различных проектов, в которых постоянно касался различных нужд и потребностей государства. Особенное внима­ние начальников привлек его проект о сокращении переписки, а, следовательно, об экономии бумаги, и записки о сокращении штатов, что поселило в них мнение о замечательных его дарова­ниях «как человека государственного».

«При этом я заметил,– вспоминал К. Прутков,– что те проекты выходили у меня полнее и лучше, которым я сам сочув­ствовал всею душою. Укажу для примера на те два, которые в свое время наиболее обратили на себя внимание: 1) «о необходи­мости установить в государстве одно общее мнение» и 2) «о том, какое надлежит давать направление благонамеренному подчиненному, дабы стремления его подвергать критике деяния своего начальства были в пользу сего последнего».

Официально оба проекта приняты тогда не были, «но, встре­тив большое к себе сочувствие во многих начальниках, не без успеха были многократно применяемы на практике».

Но ни служба, ни составление проектов, открывавших ему широкий путь к почестям и повышениям, не уменьшали в нем страсти к поэзии.

Очевидно, еще в ранний период его творчества было написа­но стихотворение «К месту печати», раскрывающее неподдель­ность и свежесть чувств многообещающего молодого чиновника:

Люблю тебя, печати место,

Когда без сургуча, без теста,

А так, как будто угольком,

«М. П.» очерчено кружком!..

Накладывание сургуча на бумагу и печати на сургуч, по свидетельству современников, было своего рода искусством: на­до было следить, чтобы сургучная печать лежала тонким слоем, не коптилась, не прожигала бумаги.

Писал К. П. Прутков много, но ничего не печатал. И кто знает, знали бы мы славное имя Козьмы Пруткова, который по­разил мир своей необыкновенной литературной разнообразно­стью, если бы не один случай, повлекший за собой весьма полез­ное для него знакомство.

Однажды, году в 1850-м, Козьма Петрович взял продолжи­тельный служебный отпуск, собирался поехать за границу и, в частности, посетить Париж. Ради экономии средств на дорожные расходы, а также ради того, чтобы иметь рядом человека, хоро­шо владеющего иностранными языками[3], он поместил в «Север­ной Пчеле» объявление о том, что ищет попутчика с долею рас­ходов на экипаж и пр.

И вот как-то ночью, в четвертом часу, Козьма Петрович Прутков был поднят с постели своим слугой, объявившим ему, что четверо каких-то господ требуют его превосходительство для сообщения ему важнейшего известия. Возможно, они из са­мого дворца, поскольку двое из них – в придворных мундирах.

Козьма Петрович так спешил, что как был в фуляровом кол­паке, так и появился в прихожей своей казенной квартиры, лишь накинув халат. При свете свечи, которую держал слуга, он и в самом деде разглядел золотое шитье мундиров и еще два ще­гольских фрака. Все четверо были молоды и красивы. Один из них представился графом Толстым, остальные по очереди скло­няли головы и, щелкая каблуками, произносили:

– Жемчужников.

– Жемчужников.

– Жемчужников.

Расчетливый путешественник не без основания решил, что они братья, и что-то знакомое забрезжило в его сонной голове.

– Чему обязан, ваше сиятельство, господа?

– Скажите, пожалуйста, ваше превосходительство, – спро­сил один из них, – не ваше ли объявление в третьеводнишнем нумере «Северной Пчелы»? О попутчике-с?

– Мое…

– Ну так вот, ваше превосходительство… Мы решили изве­стить вас, что ехать с вами в Париж мы никак не можем…

Молодые люди откланялись и вышли.

Нетрудно представить себе негодование, охватившее Козьму Петровича. Он понял, что стал жертвой, как тогда говорили, «практического шутовства». Остаток ночи он ворочался в посте­ли, обдумывая, как немедля же, поутру, доложит по начальству об этой оскорбительной шутке и додумался даже до жалобы на высочайшее имя.

Но утром природное благоразумие все-таки взяло верх над ночными скоропалительными решениями. Он, наконец, вспом­нил, что граф Алексей Константинович Толстой считается дру­гом наследника престола и по своему придворному званию, со­гласно табели о рангах, тоже принадлежит к числу особ пер­вых четырех классов. Старший из братьев Жемчужниковых, Алексей Михайлович, – камер-юнкер и служит в государст­венной канцелярии, младших, Александра и Владимира Михай­ловичей, ждет блестящая карьера хотя бы потому, что отец их – тайный советник, сенатор, бывший гражданский губерна­тор Санкт-Петербурга…

В тот же день к вечеру Козьма Петрович снова увидел у се­бя ночных знакомцев, явившихся с извинениями. Они были так любезны и столь мило шутили, что Прутков сменил гнев на ми­лость. Оказалось, что вчера они были допоздна на придвор­ном балу, чем и объяснялся костюм двоих из них. Идея же шут­ки принадлежала Александру Жемчужникову, случайно загля­нувшему на страницы «Северной Пчелы».

Козьма Петрович распространил свою милость так далеко, что прочел гостям некоторые из своих стихов, чем привел их в неописуемый восторг. Они долго убеждали его, что, не публикуя своих произведений, он зарывает талант в землю.

В дальнейшем дружба К. П. Пруткова, А. К. Толстого и Жемчужниковых, двоюродных братьев последнего, стала настолько тесной, что в позднейших литературоведческих трудах было уже принято говорить о «прутковском кружке».

Новые друзья Пруткова славились своими проделками, кото­рые молва постепенно стала приписывать и директору Пробир­ной палатки. Почетный академик Н. Котляревский на исходе прошлого века прямо указывал на «проделки Козьмы Прутко­ва, проделки невинного, но все-таки вызывающего свойства».

Вот что он сообщал:

«Рассказывают, что в одном публичном месте, присутствуя при разговоре двух лиц, которые спорили о вреде курения таба­ку, на замечание одного из них: «Вот я курю с детства, и мне теперь шестьдесят лет», – Козьма Прутков, не будучи с ним знаком, глубокомысленно ему заметил: «А если бы вы не кури­ли, то вам теперь было бы восемьдесят», – чем поверг почтен­ного господина в большое недоумение».

Это еще так-сяк, но мог ли Козьма Петрович при всей своей благонамеренности и осмотрительности принимать участие в проделках иного рода?

«Рассказывают, как один из членов кружка ночью, в мундире флигель-адъютанта, объездил всех главных архитекторов го­рода С.-Петербурга с приказанием явиться утром во дворец ввиду того, что Исаакиевский собор провалился, и как был рас­сержен император Николай Павлович, когда услыхал столь дерзкое предположение».

Разумеется, этот случай надо отнести на счет либо Алексея Константиновича Толстого и Алексея Михайловича Жемчужни­кова, либо их более молодых и озорных братьев Владимира, Александра (в особенности последнего).

Однажды в Петербург на гастроли приехал знаменитый немецкий трагик и выступал в заглавной роли в «Гамлете» на своем родном языке, как это принято и по сей день. Жемчуж­ников вызвался на пари остановить его в самый патетический момент.

Когда трагик начал читать монолог «Sein Oder nlcht sein» [4] Жемчужников закричал ему из первого ряда кресел: «Warten Sie»[5], – и стал рыться в огромном словаре, желая знать, что значит слово «sein».

В том же театре он умышленно наступил на ногу одному высокопоставленному лицу, к которому потом ходил в каждый приемный день извиняться, пока тот его не выгнал. У А. П. Чехова есть нечто подобное в одном из рассказов. Но там все наоборот: герой-чиновник чихнул в лысину высокопоставленного лица неумышленно, а когда оно выгнало этого чиновника, прибывшего с извинениями, то он пришел домой и умер. Александр Михайлович Жемчужников не только не умер, но дослужился до высоких чинов и был губернатором в Вильне.

Уверяют, что шалость Пьера Безухова, отображенная в из­вестном сочинении Льва Толстого «Война и мир», списана с дей­ствительной проказы, в которой приняли участие некоторые члены «прутковского кружка». Только речь тут шла не о медве­де, а о громадной собаке-водолазе, к спине которой привязали полицейского и пустили поплавать в Неву.

Есть свидетельства того, как кто-то из Жемчужниковых сы­грал злую шутку над тогдашним министром юстиции графом Паниным. Тот же шутник стал ежедневно являться на Дворцо­вую набережную, где в 9 утра обычно прогуливался министр финансов Вронченко. Проходя мимо министра, Жемчужников всякий раз снимал шляпу, произносил фразу: «Министр финан­сов – пружина деятельности» – и шел своей дорогой… Это продолжалось до тех пор, пока Вронченко не пожаловался обер-полицмейстеру Галахову, и Жемчужникову под страхом высыл­ки вменено было более его высокопревосходительство министра финансов не беспокоить.

Ну, скажите, мог ли быть причастным Козьма Прутков к про­исшествию с министром финансов, в ведомстве которого проте­кала его служба? Нет, ни единым помыслом своим. Ведь такое могло дойти (и доходило) до самого государя Николая Павлови­ча, который, кстати, еще не подозревая об опасностях, ставших неотвязным кошмаром для его преемников, тоже любил гулять по Невскому один, без свиты и охраны, и делать замечания младшим офицерам по поводу нарушения ими формы одежды.

И тем более странно читать такие строки:

«В своем шутовстве Козьма Прутков, как утверждают, бы­вал иногда достаточно неприличен. Одного своего знакомого провинциала, приехавшего первый раз в Петербург, он взялся будто бы свезти в баню и привез в частный дом, где представил в его распоряжение гостиную для раздевания, чем наивный по­сетитель и воспользовался к неописанному ужасу невзначай взошедшего хозяина».

Но, несмотря на столь предосудительное поведение Толсто­го и Жемчужниковых, дружба их с Козьмой Петровичем крепла с каждым днем, к вящей пользе для отечественной литературы.

Так, например, вскоре в Александрийском театре была по­ставлена комедия «Фантазия», вошедшая впоследствии в «Пол­ное собрание сочинений Козьмы Пруткова». На премьере при­сутствовал сам император Николай I. Он не понял глубокого смысла истории пропавшей моськи Фантазии и был раздражен непрерывным лаем десятка собак, бегавших по сцене император­ского театра. Не дождавшись конца пьесы, царь уехал из теат­ра, сказав при этом:

– Много я видел на своем веку глупостей, но такой еще ни­когда не видел.

Комедия была тотчас запрещена. Но, тем не менее, все рус­ские газеты и журналы откликнулись на постановку обширными рецензиями. Завязалась даже полемика. Но лишь Аполлон Гри­горьев увидел в пьесе «злую и меткую» насмешку над произве­дениями тогдашней драматургии.

***

Козьма Прутков – фигура вымышленная, но так основа­тельно утвердившаяся в русской литературе, что ему мог бы по­завидовать иной реально существовавший поэт.

Вымышленное творчество Пруткова неотделимо от его вы­мышленной биографии, как неотделимы от них его портрет, внешность, черты характера… Он «смотрится» только в целом, неразделенном виде, таким его воспринимали современники, та­ким он дожил до наших дней.

Случаев мистификаций и создания литературных масок не счесть. Но все они были обречены на короткую жизнь и в луч­шем случае известны лишь литературоведам. Козьма Прутков завоевал народное признание.

Создатели Козьмы Пруткова называли себя по-разному: приятели, друзья, клевреты, опекуны, приближенные советни­ки, представители, участники Козьмы Пруткова.

Иногда они присваивали себе пышные титулы:

«Лица, создавшие и разработавшие литературную личность Козьмы Пруткова».

Но все это было уже потом, когда Козьма Петрович Прут­ков скончался, а слава его не умерла с ним, и появилось множе­ство претендентов на это громкое литературное имя.

А сперва вся затея была всего лишь семейной шуткой, про­должением молодого озорства, перенесенного на страницы лите­ратурного журнала, и даже само имя Козьмы Пруткова роди­лось не сразу…

Шутили Алексей Константинович Толстой и его двоюродные братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы. Они бы­ли силачи и красавцы, молодые, богатые, образованные и ост­роумные. Если они и писали стихи, то только для себя и своих знакомых. Если пьесы, то только для домашней сцены.

Алексей Константинович Толстой еще не был тем замеча­тельным поэтом, каким его знали позже. Он еще только начи­нал писать свои лирические стихи. Он еще не написал своих сатир, которые в списках будут ходить по всей России. Он еще только начал работать над историческим романом «Князь Се­ребряный», ставший любимым чтением подростков…

Алексей Михайлович Жемчужников был на четыре года моложе А. К. Толстого. Впоследствии он стал известным поэ­том и даже академиком, но таланта был скромного и основа­тельно забылся. Впрочем, лучшие его стихи положены на му­зыку:

Сквозь вечерний туман мне, под небом стемневшим,

Слышен крик журавлей все ясней и ясней…

Александр Михайлович Жемчужников был совсем молодым шалопаем, но именно ему выпала честь написать первую басню, положившую начало поэтическому творчеству Пруткова. Потом он стал крупным чиновником, но не утратил веселого нрава.

И, наконец, Владимир Михайлович Жемчужников, самый юный из всех «опекунов» Пруткова, впоследствии стал органи­затором и редактором публикаций вымышленного поэта. Это он подготовил «Полное собрание сочинений» директора Пробирной палатки, да и сама эта должность, а, следовательно, львиная часть биографии поэта-сановника придумана им.

Многие упрямо стараются превратить Козьму Пруткова в обыкновенного пародиста и отыскали уже немало поэтов и их стихотворений, послуживших образцами для «подражаний», но при этом как-то забывается и стирается сам гениальный образ директора Пробирной палатки. А ведь это главное.

Да и сами пародии в конечном счете вовсе не «высмеивают» того или иного уважаемого поэта, а чаще оказываются забавным отражением целых литературных течений и явлений, в них кос­венным образом воспроизводятся умонастроения общества. По­рой они достигают такой силы и универсальности, что теряется ощущение времени: никто и не вспоминает обстоятельств, при которых они написаны, и тогда Прутков становится нашим со­временником.

Еще никто не определил сущность и приметы русского юмо­ра. Да и мудрено. Мне доводилось писать в своей книге о юго­славском юмористе Браниславе Нушиче, как мгновенно исчеза­ет все смешное, лишь только повиснет над бумагой перо иссле­дователя. А Козьма Прутков – это воплощение нашего нацио­нального юмора, который непереводим на другие языки.

Когда-то Козьма Прутков был еще смешнее. Время стерло во многом его злободневность, но остались тонкости языка, вы­сшая культура его, приобретаемая не изучением, а рождением в русской, бреде и крещением в купели русской языковой стихии.

1974 год.

 

  1. Здание сохранилось (ул. Плеханова, 28). В нем по традиции рас­полагается Пробирный надзор.
  2. Вариант: на коем фрак (Прим. Козьмы Пруткова).
  3. К. Прутков владел французским и даже козырял иностранными словечками, там и сям раскиданными по его сочинениям, но, очевид­но, не слишком надеялся на свои знания.
  4. Быть или не быть (Нем.)
  5. Подождите! (Нем.).

Дмитрий Жуков

 

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Приятели

Как-то раз, в начале июля, собирала я подосинники возле забора, выходящего на соседнюю дачу. Камушек упал ко мне сверху в корзинку, ударил в крепки подосинник. Откуда? Кто это может быть?

Наш Пушкин

Первая мировая война, окончание которой мы отмечали в ноябре 2018 года, просматривая передачи Евровидения, а кому повезло, видя все своими глазами…

Взрыв на реке Вилие

Рассказ человека, который не погиб во время Великой Отечественной войны, тогда как часть его, увы, так и остается "без вести пропавшей" по сей день, вместе с теми, кто тоже "без вести"... Иван Тимофеевич Кузнецов всю свою жизнь старался вернуть память павшим и себе...

Мгновенья прекрасной и яростной жизни

...Потом был поставленный студенткой Лиозновой институтский спектакль«Кармен», где Инна Макарова танцевала придуманный Лиозновой испанский танец. Герасимов как раз ставил «Молодую гвардию». Позвал Александра Фадеева. Тот увидел и сказал: «Это же Любка Шевцова!»...