Недавно был на родине поэта Александра Романова, на романовских чтениях и фестивале в Петряеве, деревне Сокольского района на реке Двинице. Поехал с Владимиром Самохиным на своей машине, чтобы не в общей массе участников через автобусное стекло оглядывать поля и окрестные деревни. У Романова в родительском доме я гостил не единожды, но лет десять, как не бывал в этих краях.
Александр Александрович был удивительно теплым человеком, наполненный добрым живительным светом. И стихи его, публицистика, пронизаны этим светом любви к родителям, людям, природе, всему крестьянскому миру… От общения с ним трудно было оторваться. Но в минуты полемики, а она часто возникала в писательской среде, особенно за стаканом вина, Романов бывал и не лицеприятен даже с теми, кто ставил себя в литературе довольно высоко.
На особо высоком градусе полемики Романов мог закончить ее словами:
– В Вологде есть всего два талантливых литератора: «Это Романов из Петряева и Ехалов из Потеряева»…
Когда Романову в 1990 году исполнилось 60 лет, и в Петряеве планировался праздник, мы с Володей Шириковым, секретарем писательской организации, отправились покупать подарок. У нас было в ту пору на эти цели 150 рублей… Неплохие деньги! Месячная заплата для некоторых категорий трудящихся. Мы обшарили все вологодские магазины и не нашли ничего, что можно было преподнести поэту в подарок. Полки магазинов были пусты. Мы поехали по окрестностям Вологды. Наконец, в Прилуках, я углядел на полке настольные часы в деревянном футляре.
Продавщице пришлось с табуретки доставать их с полки, наверное, поэтому они и не были проданы. Они были покрыты многолетним слоем пыли. Я перевернул их обратной стороной и завел. Часы ответили мягким ходом. Я стер пыль с крышки и прочел: год изготовления 1957 год. И рядом цена: 150 рублей. Это ж надо! Часы простояли на полке больше 30 лет. И на крышке была нанесена дореформенная цена. То есть, реальная цена их должна была составлять 15 рублей. Но их тогда в далеком 1961 забыли переоценить, так они и осталось со старой дореформенной.
Часы, для которых время на тридцать лет останавливалось, задорно начали отстукивать новое время.
Мы посоветовались с Володей и купили эти часы для Романова. Как символ!
Но это новое время было для нашей страны губительным. Нас доверчивых и простодушных самым наглым образом развели, как разводят наперсточники на вокзалах приезжих провинциалов.
Нам сегодня говорят, что экономика СССР развалилась, что в магазинах исчезло все, вплоть до швейных иголок. Но это неправда, производственный механизм крутился, как хорошо собранные часы, заводы и фабрики работали, планы перевыполнялись, дороги строились, сельское хозяйство наращивало обороты. Куда делся товар?
А он был раскуплен и растащен по квартирам и домам советских граждан, которым начали с 85 года наращивать быстрыми темпами заработную плату. Скажу по себе: если в 1985 году я получал 230 рублей в месяц, то к 1987 году за ту же газетную работу мне стал платить уже не менее 500 рублей. Какой дурак отказывается от зарплаты?
И никто не отказывался, хотя не у всех она росла так же быстро. Но росла, опережая темпы прироста производства. Вот у нашего экономического «Титаника» и образовалась усилиями экономистов Михаила Горбачева, которые не могли не знать, что творят, огромный флюс в сторону денежной массы. Чтобы избежать катастрофы и вернуть на полки товары, нужно было просто поднять цены на них.
Но у власти не нашлось решительного человека. Все понимали, в том числе и Н. И. Рыжков, Председатель Правительства, что судно наше перевернется, но для спасения его никто не сделал решительного шага.
…Тогда в застолье у Романова ни Белов, ни я не пили горькой. И мы пошли из душной избы прогуляться, вспоминая истории из крестьянской жизни. На берегу Двиницы мы разделись и вошли в реку. Она была настолько мелка, что едва достигала нам по щиколотки. Мы шли по реке в поисках какой-нибудь глубокой подбережицы, но увы…
Под ногами песок и пустые раковины. Белов поднимал их и разглядывал перламутровую внутренность.
– Ты знаешь, раньше крестьяне добывали в этих раковинах жемчуг. Жемчуг перекатный. У каждой крестьянки был кокошник вышитый этим жемчугом. Мы плохо знаем свою историю и крестьянский быт. Крестьянская семья была очень богатой, но это богатство было иного свойства, которое деньгами не оценишь.
Мы снова вышли на берег. И тут я заметил, что наша одежда разбросана в беспорядке по лугу. Карманы моей рубашки вывернуты. Рядом валялось писательское удостоверение и изжеванные долларовые бумажки.
Это похозяйничали овцы, которые паслись на лугу.
У Белова тоже были вывернуты карманы, но его деньги были не тронуты.
Василий Иванович даже обиделся.
– Ты посмотри, даже скотина нашими деревянными рублями погнушалась. Жди беды!
Беда уже не спрашиваясь валила в наши ворота…
Проезжая дорогами Романовской глубинки спустя годы, увидишь всю заброшенность деревень с порушенными хребтами скотных дворов и механических мастерских, догнивающих крестьянских усадеб… У нас попросту украли страну и вынесли из дома все, что совместными трудами, с потом и кровью добывалось на общие нужды.
…В Петряеве помянули Романова. Попели песен на его стихи о любви к родине, почитали сами стихи и поделились воспоминаниями и, как водится, отправились на берег реки на уху.
Местный житель рассказывал мне, что еще в 81 году здесь было около семидесяти подворий, тридцать восемь коров, в каждом доме до десятка овец, не считая мелкой живности… А нынче остается только шесть постоянных жителей.
Беда! А что же делать, друзья? Уповать на власть, или мы за эти новые тридцать лет нечему не научились сами?
Ответ, нашелся сам по себе: я слишком заглубился на своей машине по дороге на берег. Намокший торфяник скоро обездвижил ее на столько, что вызволять ее пришлось всем миром поэтов, песенников, учителей, библиотекаре и местных жителей, собравшихся почтить Романова.
И эта, казалось, совершенно нерешаемая задача, была выполнена. Дружно – не грузно, врозь – хоть брось…
И вот когда моя утонувшая машина была выставлена на дорогу, когда грязные с ног до головы, но радостные охватившим сознанием собственных сил, люди стали прощаться, то уверен, они чувствовали себя, как самые родные и близкие люди, которым под силу любые задачи.
Верно, если это так, Романов с Беловым, Шириковым и Коротаевым поглядывали за нами с облаков, и радовались этому обстоятельству и великой способности русского народа к мобилизации, когда ему становиться трудно.