Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

А любовь – она вечная!

«Если мы подумаем,

что  сделали для нас наши родители,

то мы будем поражены неизмеримостью нашего долга».

Свт. Амвросий Медиоланский

 

«…Начало 1963 года. Раздаётся звонок. Открываю дверь, и в нашу маленькую переднюю начинает вливаться семейство – я бы сказал, племя Яшиных: высокие, статные, с горящими озорством глазами – папа, мама, две дочери, два сына. Сразу влюбляюсь во всю семью. С Яшиными просто – их всё интересует, любопытство – до всего. У всех шестерых одно имя – Яшины (одно понятие). Через год Александр Яковлевич спросит меня: «Кого в нашей семье вы любите больше?» «Не знаю – всех вместе».

Так нашу семью представлял автор этих строк Вадим Георгиевич Кнорре. А появились мы в их доме по приглашению тёщи Вадима Елены Львовны Горностаевой, с которой наша мама жила в юности в одном доме…

Вадим Георгиевич – обаятельный, остроумный, интеллигентный. Как пишут в интернете: «Из дворянского рода учёных, доктор физико-математических наук, профессор». Он стал часто бывать в нашем доме в Лаврушинском переулке. И посещая наш дом, стал ещё и поэтом, как и многие наши гости. Да и мама с папой познакомились в Литературном институте, где тогда училась после архитектурного института Злата Константиновна.

Наши родители вместе с нами, а нас уже было трое, долго скитались без своего дома. Жили и в бывшей бане около деревянного здания общежития Литературного института в писательском посёлке Переделкино. Потом больше года на Беговой улице, где по совету друзей заняли пустующую квартиру. А раз без прописки, значит и без продовольственных карточек – время послевоенное… И под постоянной угрозой прокуратуры выселением.

Папа писал 29 декабря 1946 года шуточное поздравление Александру Фадееву, который знал о сложном положении семьи, бывая у нас в этой самой бане:

«Дорогой Александр Александрович.

Позвольте поздравить Вас с Новым Годом. От всего сердца желаю Вам здоровья, крепости душевной и плодотворного успешного творческого труда.

Пользуюсь случаем, чтобы ещё раз сказать Вам, что я на всю жизнь благодарен Вам за доброе отношение ко мне и к моей работе, что я с Вами навсегда.

Не примите плохо и моё шутливое новогоднее посвящение – не смог не порифмовать старик в связи с годовщиной пребывания на Беговой улице.

А. Я.

Новогоднее послание

              А. А. Фадееву

 

Целый год поэт без прописки

В стольном граде провоевал,

С болью в сердце друзьям и близким

Поневоле надоедал.

 

А скажите, что правды нету

На земле, – не поймёт поэт.

Значит, он ещё рвётся к свету,

Седины в его сердце нет.

 

Значит, крепок ещё он духом

И не брюхом одним живёт…

Рай не нужен! –

Ему Лавруху

Посулите на Новый Год.

 

Отец с мамой бывали в Лаврушинском у Пришвина, у Сельвинских и видели, что к писательскому дому пристраивается корпус. И папа по наитию сказал маме: «Здесь мы будем жить». Тогда это казалось невозможным. Но за 1949 год Александр Яшин был награждён Сталинской премией[1] за поэму «Алёна Фомина». И в 1950-м году, он получил ордер на трёхкомнатную квартиру именно в этом доме на самом верхнем этаже. Моя младшая сестра, наша Златочка, тогда всё время говорила стихами. И от неё мы получили такой своеобразный ордер-стихотворение:

 

С каждым днём всё выше, выше

Вырастает дом до крыши.

Вот и стены, вот и дверь –

Мы войдём туда теперь.

 

Здесь и окна,

Здесь и свет,

Здесь ковёр в цветы одет.

Ах, какой хороший дом!

В этом доме мы живём.

 

Наш дом – он начинается от наших улиц и переулочков с чудными небольшими домиками, кое-где ещё сохранившимися. И дома с портиками и колоннами, с лепниной, и церкви все, буквально окружающие нас со всех сторон – такие разные, и каждая такая особенно прекрасная.

Наш дом. Он стоял самый большой в округе среди маленьких старинных домов – деревянных и одно и двухэтажных каменных, усадебных, классических особнячков послепожарной Москвы. Были и доходные дома, как скалы в нашем Замоскворечье. Но они все отстояли подальше от нас. И только храмы возвышались надо всем[2]. И не казались они высокими, а только красивыми и необходимыми – не построенными, а выросшими на единственно возможном для них месте. В детстве мы их видели только снаружи, внутри не бывали. Открылись они гораздо позже и засияли своим незаходимым сиянием уже и в нас. Лаврушинский упирается в сказочно-красивую, особенно в зимнее время, чугунную решётку классической усадьбы с портиком, с колоннами уральского промышленника Демидова. Решётка также была отлита на его заводе. Это со временем мы стали что-то узнавать о нашем тихом, милом Замоскворечье. Теперь, конечно, его уже нельзя назвать совсем тихим, но всё-таки. Размеры наших улиц и переулков не позволяют им быть очень шумными. Да и в разное время они разные были. Перед войной мама жила на Раушской набережной напротив Кремля и каталась на лыжах по заснеженной Ордынке. Никаких троллейбусов и автобусов не было. Но было время, когда на углу Климентовского переулка и Ордынки – Климентовского острожка – шли самые ожесточённые, решающие бои с поляками в 1612 году, ставшие переломными в этой борьбе.

Лаврушинский переулок в центре древней исторической Москвы известен не только всем москвичам, но и всем, как раньше говорили – гостям столицы. Здесь находится знаменитая Третьяковская галерея. Когда там бывали интересные выставки осенью или зимой, то многие из наших знакомых поднимались к нам и оставляли верхнюю одежду, и тогда их свободно пропускали без очереди – гардероб был не нужен…

Так что Лаврушинский переулок, дом семнадцать был нашим первым законным, любимым, родным-родительским домом. Нас даже в письмах называли: «Лаврушинцы». Папа в письмах иногда подписывал шутливо: «Лавруха».

Родительский дом вместе с местностью, где он расположен, – это твоя колыбель. У нас был редкой красоты и торжественности вид из окон. Они смотрели прямо на Кремль, на всю его панораму, и от этого великолепия нельзя было глаз отвести. И когда люди впервые входили в комнату и видели это чудо, восклицали: «Да, у вас прямо государственный вид!», «Вот теперь я понимаю, что я в Москве», «У вашего окна можно молиться!»

Когда я говорила по телефону, глядя, в окно, то вставляла в разговор замечания: «Ой, какая метель, даже Кремля не видно». Или: «Какой царственный Кремль сегодня. Как видение в снегу, в тумане. Вокруг всё понастроено – надолбы, искажено, снесено… А он стоит! И мы живы» – «У тебя всё меряется по Кремлю», – говорила мне подруга.А как же. Когда по телевизору передают поздравление с Новым Годом президента, показывая всю панораму и отдельные здания Кремля, мы то в окно смотрим, то в телевизор: одно и то же. Кремль – это центр мироздания. Стоит! Наполеон надругался, пытался уничтожить. Революция стреляла… Починили, поправили, освятили… Стоит!

Папа писал: «А мне Москва не легко далась:

Из тундры в берестяных сапогах

Я шёл пешком в осеннюю грязь

К её святым берегам.

Он всегда знал, чувствовал, что Москва – священная, Кремль – святой. Есть у него и такие строчки в стихотворной тетради: «Всё те же рифмы: «Земля – Кремля»… Слова примелькались, присохли, а вернулся из деревни, глянул и не нарадуюсь: это же сказка. И «начинается земля, как известно, от Кремля». «Родина моя белоствольная. Москва – белокаменная. Собор Московской Богоматери».

И уже его внучка Лидочка писала: «…Погода у нас сказка, за окном сияет Кремль, золото куполов отражается в золоте деревьев, вот он вечный круговорот в природе – одно, отражаясь в человеке, выходит чудным творением, в свою очередь отражая то, что создало его… Купола так сияют, что кажется сейчас зазвонят.[3]» А когда я везла в коляске своего старшего внука (правнука А.Я.) по Лаврушинскому переулку к набережной, то спрашивала: «Кирюша, где наше сокровище?». И Кирюша, вытянув ручку и указательный пальчик с радостной уверенностью показывал на Кремль.

Очень жалко, что после так называемой перестройки стало исчезать понятие: Родительский Дом. Какой бы он ни был – у кого большой, у кого маленький, рядом был сад, двор, где ты рос с соседними ребятами, играл в лапту, в классики, казаков-разбойников, приобретал друзей… Теперь смысл этого понятия разложен на цифры: двушка, трёшка, однушка…

У наших друзей – семьи художника была очень небольшая квартира – такие прозвали хрущёвками. Но для своих детей они сумели превратить её в родительский дом. В нём был свой неповторимый стиль из оставшихся от предыдущих поколений старинных вещей, книг, картин, автор которых тут же присутствовал. Всё было романтично, удобно. Сам хозяин и антресоли сделал красиво, расписал стёкла в перегородках и много всего…

Но чаще всего родительский дом бывает в деревне, откуда родом бо̀льшая часть русского населения, ставшего горожанами. Недаром так популярна песня «Родительский дом – начало начал, Ты в жизни моей – надёжный причал…»

И сейчас ещё сохранившиеся русские избы превращены бо̀льшей частью в дачи, куда уставшие от городской жизни приезжают на лето дети бывших жителей деревень. Но в некоторых немногих избах ещё живут их хозяйки, и хотя им тяжело оставаться на зиму одним: воду принести, снег расчистить, дров принести,.. Но бабушки этих доживающих деревень, превратившихся в дачные посёлки, бабушки доживающих домов – как капитаны тонущих не просто кораблей, а миров, целых столетий, поколений, казалось незыблемого уклада жизни, неповторимого живого языка, наречия, говора – до последнего не сдаются. Старухи, доживающие в своих избах-кораблях среди волн-сугробов, хранят их, покидая их последними, как капитаны. Уезжают на своих русских печках в сказку, как героиня в повести Александра Яшина «Баба Яга» – Устинья.

Мы живём в городе скученно, хотя бо̀льшей частью в отдельных квартирах, но отстранённо друг от друга. Даже соседей не всегда знаем. А в деревне каждый в своей избе, но все связаны одной любовью к своей деревне, зная всех жителей. Зная, кто здоров, кто немощен. Даже по утреннему дыму из трубы всё ясно: «поплыл» ли этот дом-корабль ещё в один день, жив ли хозяин. Раз печка топится, значит всё хорошо.

Яшин любил всё, где он вырос. Сравнивал русские избы с надёжным Ковчегом и с финскими домиками: «Русские избы рубленные, бревенчатые, не из досочек, не то, что какие-то финские домики». В шестнадцать лет он записывает: «Только тогда я буду постоянно жить в Москве, соглашусь на это, когда вы перенесёте её на мою родину».

Вот запись 1951 года: «В Пермасе, когда увидел реку Юг, опять, как бывало, заволновался.

– Какой маленький Юг, оказывается! – сказал кто-то.

Для кого-то это просто речка, а для меня Юг – это и Волга, и Дон, и Днепр!»[4]

А вот запись 1937 года:

«Ездил в Дунилово. На реке была поднята вода – спущена запруда (плотина), шёл лес. Переправлялся на брёвнах. Парень хотел перенести на спине, но оборвались оба.

Был в церкви. Седой поп с внучком живёт в сторожке. Нет ни дьякона, ни псаломщика, ни сторожа. Видел явленную икону. Оправа сделана Никольским купцом Рыжковым.

Шёл лес и по Анданге.

Был на Бабьей дороге и на Анфаловой гриве. Видел раскопки, камни.

За Андангой райские земли. Курортные окрестности. Крым! Кавказ! Нет, лучше, красивее, потому что роднее!»

Родные!!! Родина, что может быть прекраснее её! И у каждого своя. Главное понять это, увидеть.

 

Сколько любви у него к родительскому дому – простой избе. Сравнивает её с невестой.

…Отныне стала небогатая

Изба,

         где столько лет я прожил,

Душе моей навек засватанной

Ещё дороже.

 

На излучине Юг-реки, с детства любимом месте – Бобришном Угоре он построил избушку, где надеялся жить и работать. Здесь же, на Бобришном Угоре он завещал себя похоронить.

Но вернёмся к Лаврушинскому, городскому дому, в котором мы поселились и прожили в нём вместе более шестидесяти лет.

Дом наш начинался, как у всех – с прихожей, где висели по обеим сторонам пальто, куртки, шапки на вешалках. Мама отгородила эту часть длинной толстой занавеской, завязав с двух сторон посередине шнуром. Получилось как в театре – за кулисами. Дальше передняя продолжалась коридором, по обеим сторонам которого родители водрузили простые полки, сделанные пленными немцами ещё на Беговой. Они переехали с нами.

Кроме полок с книгами, с самого начала у нас в доме жил рояль. Даже на Беговой. Папа приобрёл его для мамы. Но потом и мы все учились музыке, играли. В доме почти всегда звучала музыка. И только младший брат Миша кончил Московскую консерваторию, стал пианистом и преподавателем.

Папу никогда не раздражала наша учебная игра. Помню даже, когда я играла вальс Шопена, он вошёл в комнату и сказал: «Ты даже не представляешь, как это хорошо!» Приходили к нам и играли иногда профессиональные пианисты, самой известной из которых была Мария Вениаминовна Юдина – близкая знакомая бабушкиной юности. Но больше всего мы любили, когда садилась за рояль наша мама.

О нашей маме много можно рассказать. Она всегда любила математику. И, когда вечером ложилась с неприятным настроением, то просила: «Дайте мне решить какую-нибудь задачку или пример, мне надо успокоиться». Но учебники, по которым учились наши дети и которые мы ей предлагали – она браковала…

Помню, как она в кухне мыла посуду в раковине и пела. Или она моет, а я рядом стою и рассказываю ей что-то из заинтересовавшей меня книги – то, что прочитала.

Голос её, вид, всегда был исцеляющий. Она всегда умела и своих и посторонних людей утешить, приласкать, сказать что-то доброе. Она сама писала стихи. И последнее написала за два месяца до кончины. Про своих родителей, когда они жили в Евпатории и благодарила Бога за то, что он ещё подарил ей такую радость. Там есть такие слова:

 

…Я обожаю дивный город мой,                                           

Ищу отца и мамы лица,

По Санаторской улице домой,

Спешу, чтоб в детство возвратиться.

 

«Откуда я родом? Я родом из детства, как бывают родом из какой-то страны», – так писал Антуан де Сент Экзюпери, и это относится к каждому человеку. Конечно, мы пришли откуда-то издалека, более дальнего, чем все расстояния на нашей земле, и уйдём в дальнюю даль, но детство, люди, встретившие тебя в этом мире и окружавшие тебя, обстановка, природа, среда – всё, всё, через что ты знакомился с миром – всё это поддержало в тебе основы заложенной личности. Счастье родительского дома, покрова их над тобой. Есть у кого спросить, есть кому сказать, понять, пожалеть, есть те, с кем всегда хочется встречи, быть рядом. Радость!

Мама садилась за рояль всё реже. У неё просто времени оставалось очень мало от всех хлопот-забот. Но это всегда было радостью и для нас, и для неё. Вот она ставит ноты на пюпитр, открывает их и тихонько разбирает по нотам Шопеновский ноктюрн, своего любимого композитора. Или этюд Скрябина… Она так подбирает ноты, читая их с листа, словно пробует, как они звучат. Кажется, что она не разбирает, а сама сочиняет. В доме сразу уютнее – живая музыка. Кто-то из музыкантов как-то сравнил запись на плёнку, пластинку, кассету, диск, что это как консервы, а живая музыка – это живая.

Приезжала папина сводная сестра и пела нам простые колыбельные, которые я до сих пор помню и потом пела своей дочке и своим внукам: «Спи-ко, Аня, Бог с тобой, Божий Ангел над тобой. Божий Ангел над тобой, над головушкой твоёй». Или: «Баю, баю, подбаень, в поле бегаёт олень. Мы оленя убьём, Лиде шубку сошьём. Из остаточка выйдет шапочка». Или: «Баю, баю, баеньки, скатаем Мише валенки. В самый раз по ножкам бегать по дорожкам»…

А мамина колыбельная была особенная, другая, про белого лебедя с лебедятами, со малыми со ребятами, на которого напал злой коршун.

У нашего папы тоже была заветная песня, он пел её, когда вёз нас куда-нибудь на своей машине, которую он приобрёл на Сталинскую премию.

Помню, как мы шли с папой по нашему заветному кругу: Лаврушинский, выходили на набережную, переходили через малый Москворецкий мост над Обводным каналом. Он любил, чтоб его кто-то из нас прогулял. Вечером, уже в пальто, в коридоре звучал его вопрос: «Кто меня прогуляет?» Прогуливали по отдельности, и беседы были с каждым индивидуальные.

Если прогулка была Малым кругом, то сворачивали на Болотный сквер, проходили Фалеевским переулком к Москве-реке и, пока по нему шли, любовались сокровенным видом Кремля в узкой раме переулка, который подводил к расширению вида и открытию всего Кремля с этой стороны реки. И потом уже по Малому Каменному мосту возвращались. А большой круг – это дальше пройти по Большому Москворецкому мосту и перейти на Кремлёвскую набережную под сень деревьев – народу там почти не бывало. В то время сделали новую модель легковой машины и папа рассказывал, как Сталину называли разные имена новой машины. Хотели назвать «Родина», но Сталин со своим акцентом продемонстрировал, как это будет звучать: «Купил «Родину», продал «Родину». Не разрешил. И стала тогда машина «Волгой».

В машине мы все забивались на заднее сиденье, а папа за рулём, перед тем как заводить машину, запевал: «Летят перелётные птицы В осенней дали голубой, Летят они в жаркие страны, А я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, Родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий, И Африка мне не нужна.» Мы хором подпевали ему. Удивительно современная песня. Вечная.

А Ф.М. Достоевский в своё время задавался вопросом: «Неужели ж и в самом деле есть какое-то химическое соединение человеческого духа с родной землёй, что оторваться от неё ни за что нельзя, и хоть и оторвёшься, так всё-таки назад воротишься.»[5]

 

На фоне соседских семей – у кого один ребёнок, редко у кого два – нас казалось очень много, и называл нас папа или кто другой: «яшинский колхоз».

В какой-то год он решил показать нам море и всех свозить на море, говоря: «Я ваш шофёр». Мама сидела с ним рядом и часто читала ему вслух и всем нам или пояснения о том, что мы проезжали, или книгу, которую выбирал папа. И они делились потом мнениями. Папа очень доверял ей.

Путешествие он строил так, чтобы всё важное, встречающееся на пути, не пропустить. Так он нас свозил в «Ясную Поляну», «Спасское-Лутовиново», останавливался у каждого значительного памятника, рассказывал, что происходило на Курской Дуге у танка, установленного рядом с шоссе.

Возил он нас и в Ленинград в Лебяжье, Ораниенбаум, место своего служения во время войны. Не однажды мы его просили: «Пап, расскажи о войне!» Он застывал, потом поворачивался и со слезами уходил: «Нет, не могу ещё. Не улеглось!»

 

Так вот книги. Когда входишь в наш дом, ты как бы окутан с двух сторон книгами. Отец собирал их всю жизнь. До войны, во время войны: в дневнике военного времени есть запись, что шесть томиков Пушкина он выменял на гильзы… В мирное время привозил книги из разных командировок, со Съезда писателей и, надписывая каждому, давал наставления, советы. Например: «Любимая доченька Наташа! По твоему заказу купил для тебя на съезде писателей несколько интересных книг. Эта, кажется, самая интересная из всех[6]. А чуть подрастёшь – прочитаешь «Спартака» Джованьоли, которого я тоже передаю тебе. Отец. 25/XII -54 г.»

Вот ещё подаренная книга «Умелые руки»: «Нашей любимой старшей дочери Наталье в день, когда ей исполнилось десять лет. Люби книги, родная, береги их, начинай собирать свою библиотеку…», «Наташенька, люби книги, береги их, читай больше. Твой папа». А вот красочная обложка «Русские богатыри» с всматривающимся в даль Ильёй Муромцем в доспехах, с копьём в руке и задание: «Наташа! Эти былины ты должна очень хорошо знать. Первый раз прочти их все в течение мая 1953 года. Отец». Дарил всем детям: «Сыну Мише из Владивостока для его первой библиотеки с любовью Отец». И ещё есть такая запись: «Своим детям я буду сначала давать русскую литературу, а уже потом западную».

В нашем доме жило много писателей, многие из которых часто бывали у нас, не говоря уже о приезжавших из Вологды. И накапливалось много книг с дарственными надписями разных авторов. Помню, когда я лежала с высокой температурой, болела свинкой, из соседнего подъезда мне принесли книгу Агнии Барто со стихами: «Дорогой моей читательнице – Наташе. А. Барто. Читай стихи, смотри картинки, выздоравливай от свинки».

Основой папиной и нашей библиотеки была художественная литература. Яшин не мог жить без книг. Он мог бы вслед за Горьким сказать: Книги – мои университеты. Пушкин умирая, прощался с книгами: «Прощайте, друзья мои»…

Надо сказать, что у папы был каллиграфический почерк. Стройный, чёткий. И не только у него в районном городке Никольск. Почти у всех. Сейчас я подобных не видела почти ни у кого. Такие учителя были, которых отец вспоминал всю жизнь.

В книжном шкафу в кабинете лежали папки с рукописями отца, но и хранились некоторые особенные книги.

Сохранилась старинная высокая книга «Моя первая священная история в рассказах для детей» священника Воздвиженского. С крупным шрифтом и с картинками, с маминой подписью на титульном листе: Злата Ростковская. Из маминого наследства.

Светлая обложка, разделённая на множество клеточек-окошечек с детскими головками в них. И посередине между ними, в окантовке, слова, которые запомнились на всю жизнь: «Бойтесь дети лени, как дурной привычки – И читайте в сутки вы хоть по страничке». На последней странице стояло число и папина подпись, когда он её прочитал, как и на всех других прочитанных им книгах.

Память о человеке – молитва. Но и она состоит из Слов. И самая главная книга в мире – это Библия.

И в нашем доме была Библия. Да не одна. И все они, как и мамина книга, хранились в кабинете в книжном шкафу. Библию в иллюстрациях Доре родители купили по случаю в букинистическом магазине в Ленинграде.

Вторая Библия – огромная, толстая книга была у нас почти такая же, как у тёти Дуни, нашей лифтёрши, и стояла она у папы в шкафу. Красивая, в кожаном переплёте с крестом, с тонким орнаментом и с надписью по церковно-славянски, подаренная отцу по его просьбе в его родном Никольске.

Третья «Библия в картинах знаменитых мастеров», часть вторая – Новый Завет. Санкт-Петербург. Книгу эту подарил отцу сторож Вологодского Кремля – он её вытащил из костра, в котором сжигали религиозную литературу. Отдарил в благодарность за то, что Яшин достал ему через Обком – в магазине тогда невозможно было купить – валенки.  Подарил их за то, что он сторожил вологодский Кремль, хранил старину. На обложке надпись рукой Яшина: « Подарена Зориным Мих.Мих. в Вологде 31/III-58г.»

И ещё было небольшое Евангелие. Запись в дневнике писателя: «7 апреля 1966 года. Сегодня Благовещенье, Великий Четверг, день, когда нельзя работать. Мать вчера доткала полотно, убрала стан. Выдала мне Библию и отцовское Евангелие.» И эта книга живет с нами «Новый завет Господа нашего Иисуса Христа. В русском переводе». Сзади надпись: «ДЛЯ РУССКАГО НАРОДА 25 коп». Все такие книги не напрасно жили в нашем доме. Отец перед смертью исповедался, Причастился и передал – завещал всю свою семью замечательному батюшке – отцу Александру Куликову, который и крестил меня, брата Михаила, мою дочь Лидию и стал нашим семейным духовником. Он и отпевал раба Божьего Александра.

Книги объединяют семью. Семейное чтение, обсуждение, любимые герои книг, которых не хочется называть персонажами, так как они твои любимые друзья. И мы проживали с ними ещё и их жизни, сочувствуя, сопереживая, радуясь и печалясь. Помню как наш Сашенька плакал в кровати перед сном. Мама подошла, спросив с тревогой: «Сашенька, что с тобой?» В ответ был всхлип: «Ж-жучку жалко!»[7].

Как-то я ходила по книжному коридору и, глядя на разноцветные корешки книг никак не могла решить, что выбрать. Открылась дверь кабинета и вышел папа. Я тут же спросила его:

– Пап, что бы мне почитать?

– «Почитай своих родителей!» – ответил он.

– Ну, папа! – взмолилась я, – я же серьёзно…

– Я тоже серьёзно. Почитай своих родителей: отца и мать, – повторил он.

Я запомнила эту заповедь на всю жизнь. Позже я узнала, что заповедь эта – одна из десяти заповедей Господа нашего Иисуса Христа. Папа в церковь тогда не ходил, но много знал и из Евангелия и суть христианства понимал. Думаю, что на большие праздники либо у них в деревне была служба – в часовне, либо в Пермасской церкви, в которой его крестили, и которую сейчас наконец-то возрождают.

Бывали у нас и семейные чаепития-посиделки. Собирались на кухне за круглым столом. У нас и в большой комнате был большой круглый стол. И когда приезжали к нам из Чехословакии наши друзья, то они на обратной дороге всё обсуждали, почему им так хорошо было с нами. И решили, что это из-за круглого стола – все на равном расстоянии друг от друга. Купили себе такой же. А наши чаепития бывали не просто с пряниками и печеньем, а со стихами! Все читали стихи. Кто свои, кто тут же экспромтом сочинял. В маминой семье её сестра Ирина в детстве писала стихи. Вот портрет нашей мамы-девочки:

 

Глазки – сини незабудки,

Носик круглый,

Алы губки.

Золотых волос копна –

Это Златочка – она!

А душой светлее света

Красотой небес одета.

И лицом мила всегда –

Только… плачет иногда.

 

Она такой и осталась наша мамочка: «Глазки – сини незабудки… Красотой небес одета». Я не знаю более приветливого и доброжелательного человека, чем наша мама – ко всем. Папа часто призывал: «Бери пример со своей матери!».

Мама наша, несмотря на большую занятость в помощи папе: все его рукописные страницы были перепечатаны ею, считаны, она была и первым слушателем, и ценителем, – но она и с нами была частью нашей жизни. А папы, мне казалось, нам всегда не хватало. В то время Союз писателей загружал ещё и литературной общественной работой, он часто уезжал в командировки.

Но были и печальные моменты в этой большой комнате. Помню мы все почему-то сидели за нашим большим круглым столом – словно ждали чего-то… Открывается дверь. Входит папа в слезах – я никогда такого его не видела. Сразу за ним Константин Симонов. «Умер Александр Фадеев»…

 

Всё в жизни бывает: и обиды, и ссоры, и непонимание временное. Но и тут папа мне, ещё маленькой девочке писал в письме о наших отношениях: «Конечно и ссоры бывают, но они временные. А любовь – она вечная».

Прошло много лет. Родители наши ушли. Но именно наши родители создали наш дом, РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ, построили его своей любовью, заботой, преданностью нам, детям. Так незаметно, изо дня в день, из года в год, они питали нас своими знаниями, главное – своей любовью. Скрепляли коробочки комнат как цементом своей любовью. Учили уму-разуму, когда, бывало, что и мы сворачивали с торного пути. Но они всегда были рядом, готовые подхватить нас, чтоб не улетели в пропасть.

Семья. Как она зарождается, как складывается? Сама собой, или её надо строить? Отчего зависят отношениями между членами семьи – друг с другом. Надо не жалеть ласковых слов друг для друга.

Родители, кто может быть ближе, дороже не только в детстве, но и на протяжении всей жизни. Братья, сёстры, бабушки, дедушки, потом свои дети, муж, жена, внуки. Но в основе всего родители – краеугольный камень семьи, рода, начиная с родителей наших родителей и вглубь, дальше. Так ручьи вливаются в большую реку, называемую родом, родословной. Это надо знать и помнить с детства – иметь ответственность и за родных, и за свою жизнь. Ты не сам по себе существуешь. Мы связаны многими нитями.

В один из приездов к нам, маленькая дочка Феликса Кузнецова спросила нашего Вадима: «Ты чей? У тебя есть какая-нибудь дочка?». «Есть, есть!» —  весело ответил Вадим Георгиевич Кнорре.

Помню и наши некоторые Семейные советы, которые собирал отец. Например, помню, как долго не могли дать имя нашему родившемуся младшему братику. Уже и штрафом угрожали. И с Пришвиным советовались. Но помню и шапку, в которую папа положил разные записочки, и вытянули все одно и то же имя.

Раньше я думала, что папа нам мало времени уделяет по сравнению с мамой. Общаться с ним – это почти редкость, даже когда он был дома. Радость. Ответственность, подарок. Он почти всегда был занят, дверь в кабинет часто закрыта, хотя он иногда и посвящал нас в свой мир. Когда ещё были маленькими, удавалось прорваться в его кабинет, к письменному столу, как в тронный зал. Папа для нас открывал письменные ящики, показывал, где у него лежат записные книжки, и иногда даже читал несколько строчек. Мы знали, что это была его работа и не смели дотронуться сами до чего-нибудь.

На столе с зелёным сукном под стеклом лежали некоторые бумаги с нужными ему записями. Лежало несколько старинных открыток, пришедших от мамы. Помню необыкновенное изображение воина Александра Невского на коне перед войском в шлемах и штыками. Самая необычная была репродукция картины польского художника Яна Стыки. На ней был изображён Христос в терновом венке, положивший руки на плечи уставшему старику, припавшему к Нему. Видно было, что он еле добрёл до Христа излить перед ним все свои страдания… Седой, в сапогах, знаменитой толстовке… Это и был гениальный наш писатель  – Лев Толстой.

На столе был прибор с самопишущими ручками на мраморной подставке. Деревянный очень красивый стакан из самшита, привезённый им с юга, и тесно прижавшиеся друг к другу тонко отточенные простые карандаши, ножницы… Конечно мы сами имели карандаши и даже цветные, но у папы всё казалось драгоценностью. Любая мелочь. Он доставал из стола какую-нибудь и медленно показывал нам из своих рук. Иногда разрешалось что-то подержать. Высокая настольная лампа на ножке из синего стекла и белого колпака освещала его труд.

На столе лежала и пачка чистой бумаги для работы. На листах было что-то написано. Папа очень любил чистые листы бумаги, но очень экономил её, часто писал на обороте уже использованного листа. Дело в том, что в годы его детства и учёбы бумага была редкостью. Тетради выдавались в школе ограниченно. Писали на вырванных листах сзади книг, сшивали из кусочков свои тетрадочки. Писали на разных бланках с различными текстами. Даже на бересте писали.

Помню, на столе стоял очень красивый почтовый набор в виде картонного сундучка с картинками. Позже он подарил мне этот набор с надписью: «Наташе за хорошие письма и для хороших писем». Помню ещё на столе простые небольшие портреты в рамочках, опирающихся на откинутую ножку из толстого картона. Портреты Л. Толстого, В. Маяковского и кажется М. Горького. Но главное: под стеклом на столе лежала мелованная карточка, на которой было написано его рукой: «МОЛИТВА (утренняя) ПОМОГИ МНЕ, ГОСПОДИ, НАПИСАТЬ ЕЩЁ ОДНО СТИХОТВОРЕНИЕ! 1958 г.»

А когда мы все были маленькими, он приходил к нам в детскую из кабинета отдохнуть. В спортивном костюме, в валенках – по полу дуло – ложился на ковёр посередине комнаты, и начиналась наша любимая игра. «Кто первый?» – спрашивал папа. Мы забирались на папин живот по очереди, и он нас катал, стараясь подпрыгивать немного. Это называлось: «Поехали к бабушке в гости на папином животе». На поднятых ногах он нас качал, и это тоже называлось: «Поехали к бабушке в гости на папином животе». Но уже на самолёте. Это была не только зарядка, но и общение. Для нас – условно, неведомо куда, а для него – вечное желание, тоска, тяга к своей родине, своей матери, которая была для него образом родительского дома и Родины.

 

…Ведь нет всё равно на свете

 Милей твоего немудрого крова.

 

Не будет тебя – куда я поеду? –

Чужие люди займут наш угол.(…)

 

И мы, дети, барахтаясь, смеясь, знали, что это не просто игра, а как взаправдошная… Знали, что ехать к бабушке надо поездом, поэтому мы подпрыгивали на животе, свесив ноги по бокам. А с поезда надо было пересесть на небольшой самолёт АН… Поэтому вторая часть игры: теперь полетели на самолёте к бабушке в гости… Мы меняли друг друга, папа подкидывал маленьких Сашу, Зайку, Мишу, пока не закашливался от своей астмы. Думаю, если бы какой-нибудь силач предложил нам такие развлечения, они бы не заинтересовали нас. Здесь и было всё дело в том, что это твой папа, и везёт он нас не куда-нибудь, а к своей маме, нашей бабушке в его родную деревню, которая, видимо, стояла перед его глазами день и ночь, и свидания с которой он ждал без передышки – день и ночь.

И не понимая тогда всего, осталось это в нас: на папином животе – то есть жизни. Ведь живот – это жизнь. Куда поедем – конечно в русскую деревню из каменного замкнутого города. Мы взлетали, приземлялись и пролетали над реками, речушками, бескрайними лесами, над лугами с копнами сена, которые казались нам из окна настоящего самолёта детскими куличиками в песочнице.

Писем мы получали от родителей, когда они уезжали, – много.

Была и такая открытка. Родители в Кисловодске – это город, где отцу легче всего дышалось. Я с детьми, веду хозяйство. По радио передают, пишут в газетах страшные слухи, что ходит какой-то садист по квартирам, звонит, представляется «МОСГАЗ» и потом страшно убивает жильцов. Мне даже снился сон, что входит в квартиру какой-то мужчина, а у нас в коридоре маленький круглый стол сервирован: тарелки, ложки, вилки. Он берёт мельхиоровый маленький ножик с рисунком на нём. Я говорю ему: «Это же фруктовые ножи, они не режут…» Обо всём этом, о своих страхах я написала родителям и папа ответил: «Последнее письмо о «типе» нас, конечно, перепугало, мать особенно. Но мы верим в твою рассудительность и осторожность. Спаси Христос всех вас». Вот какого защитника – Спасителя призвал нам на помощь наш партийный папа. Самого главного, самого надёжного. Не звал ни милиционера, не советовал запираться на особый замок, а просто призвал к своим детям  Самого Христа. А ещё говорят, что они все были идейные и бездуховные.

Отец очень любил дарить подарки, но и получать. Привозил иногда неожиданно камушки с моря. Всегда хоть что-нибудь. Как купец из «Аленького цветочка». И всё это было для нас Аленьким цветочком.

Свозил в «Ясную поляну» бабушку Екатерину Георгиевну и её сестру – они мечтали об этом.

Маму обещал свозить во Владивосток – она там родилась. Но не получилось. Почему-то каждого человека так тянет хотя бы побывать на своей родине – начало начал.

Сыну Мише подарил на день рождения 8 костров. В нашей берёзовой роще.

Злате 11 сосенок подарил – аллею. Сам посадил. А когда Злата была маленькая, её привезли летом из детского сада, и она побежала по просеке, которую папа сам прорубил от нашей калитки в осинник. И, споткнувшись о корень, сильно разбила коленки. Плакала, промывали, смазывали жгучим йодом или зелёнкой. Заснула, а проснулась, и первое, что ей мама сказала: «Теперь можешь бегать по тропинке просеки, сколько хочешь, и не упадёшь – папа, пока ты спала, все корни выкорчевал».

Мамин голос лечил, врачевал. Он был не просто ласковый. А какой-то гладящий тебя по голове, окутывающий просыпающейся в тебе радостью жизни, перевешивающей и изгоняющий страх, примиряющий тебя с миром, со всем, что случилось…

Так было и в детстве. Наступила тёмная, неприветливая осень с дождями, с непроглядными ночами. Мы спим на своих кушетках, окно наглухо закрыто плотными шторами. Будильник уже прозвенел. Надо идти в школу. Но вставать не хочется: вылезать из-под тёплого одеяла, где можно свернуться в тёплый клубок… И вдруг в комнату быстро, легко входит мама в длинном запахнутом халате с заплетённой косой вокруг головы, как короной. Она решительно подходит к окну и раздвигает штору со своей молитвой: «Солнышко, вставай скорее! Помоги моим детям подняться, в школу пойти!»

Она учила нас самому, казалось, простому: «Солнышко никуда не делось, оно и за тучами светит!»

Отец иногда очень надолго уезжал, и очень скоро приходила телеграмма: «Вылетай. Без тебя не могу».

Надо сказать, что такое стихотворение как «Молитва матери». Это не о папиной матери – нашей бабушке. Это он с нашей мамы списал, но в атеистическое время о религии нельзя было говорить, и Яшину легче было, удобнее главным героем стихотворения сделать неграмотную деревенскую старушку/ Cтихотворение «Молитва матери» – это наша мама, это её слова-мольба к Божией Матери с просьбой дать ей любви, что ей очень много надо любви, чтобы хватило на всю семью: на мужа, на сына, на дочерь свою… Это она молилась о своей семье, а вместе с ней и наш папа. А она всегда была рядом. Начинается стихотворение так: «В комнате матери нет иконы…»

Но икона всегда у нас стояла на серванте в большой комнате – общей. Образ Смоленской Божией Матери. Мы росли с ней. Лик её, удивительный взгляд полон теплоты, участия и доверчивости. У папы в дневнике записан разговор с младшим сыном:

«Миша спрашивает, показывая на икону в золотой ризе:

– Папа, откуда у тебя такой портрет?

– Мама дала. А ты знаешь кто на этом портрете?

– Царевна[8]

Уезжая, родители всегда присылали нам письма, даже в детский сад, и от нас тоже всегда ждали. Они все с желанием научить нас, дать совет. Но были особенно редкие открытки и письма. Папа был выдумщик. Однажды он прислал мне из Гагр письмо на листке фикуса. И марка была приклеена и печать поставлена. И как это он уговорил работника почты принять такое письмо и, наверно, его не смутило: «А если каждый так будет делать?» Не будет. Это только наш отец. Сохранить этот лист фикуса не удалось. Он рассыпался.

Папа приучал нас писать аккуратно письма и хранить их, чтобы потом перечитывать. Он понимал, что это потом принесёт много радости.

И мы сохраняли.

Но были особенные письма. Например, такая история.

Мне не было ещё 9-ти лет, когда однажды появился в нашем доме наш маленький братик, которому долго выбирали имя и наконец назвали Михаил. Он поселился в железной кроватке с натянутыми сетками по бокам, и мы с благоговением разглядывали его. Но когда ему было около месяца, уже вечером папа вдруг позвал меня к себе в кабинет. Он сидел за столом, но уже ничего не писал, хотя ручка лежала на бумаге.

Я встала около его кресла и слушала, что он мне говорит: «Посмотри почту, нет ли там чего, письма какого-нибудь». «Папа, я только что смотрела почту – там ничего нет – пусто». «А ты ещё раз проверь», – хитро и как-то весело посоветовал мне отец…

В то время почтовые ящики висели на входной двери каждой квартиры, не так как сейчас – ящики всех квартир, собранные вместе в один блок, помещались внизу на первом этаже. Ещё была одна особенность. Почта была утренняя и вечерняя и всегда точно приходила в одно и то же время. Выйдешь за дверь, и через круглые отверстия внизу видно, есть там что-то или нет. Газеты тогда почти все выписывали, да и письма писали часто, не то, что сейчас эсэмэски: тыр-пыр… Ничего в них не расскажешь, только факт какой-нибудь… Ну и открытки посылали почти все на все праздники. Почтовые ящики висели не только у зданий почты, а и на жилых домах, в переулках – уже все знали, где быстрее опустить письмо или открытку. И все аккуратно доходили гораздо быстрее, чем сейчас. Как-то, помню, при входе в метро я хотела опустить свои открытки с поздравлениями к Новому году, но не смогла. Верхняя крышечка ящика не закрывалась над высовывающимися пачками поздравительных открыток – тогда таких много продавали не только на почтамте, а и в каждом ларьке Союзпечати многотысячными тиражами. И очень дёшево. Каждый мог купить такую открыточку, выбирая рисунок по вкусу. Всё изменилось с 90-х годов.

И вот я, подчиняясь настойчивости папы, открыла дверь на лестницу и ещё через глазочки ящика увидела, что там что-то есть. «Надо же, – удивилась, – кто-то прислал или принёс что-то». Открытка была репродукцией известной картины Решетникова «Прибыл на каникулы». На ней изображён был суворовец, отдающий честь своему деду, радостно встречавшему его. Раньше очень много было открыток с репродукциями известных и великих художников из музеев: Третьяковской галереи, Русского музея, различных республиканских музеев, с которыми поделились из основных собраний шедевров.

Вернувшись в дом, прочитала, что это мне. Твёрдым папиным красивейшим почерком: «Лаврушинский пер. д. 17 кв. 102 Яшиной Наташеньке.»

А рядом крупными корявыми буквами с ошибками такие слова: «Дарагая мая Наташа! Я тибя очинь люплю и абажаю. И ты миня люпишь?? Твой (б зачёркнуто) прат МИША ЯШИН. Прости ищё плоха пишу. 27ХI- 53 г.» Неграмотно, но смысл всего был понятен. Непонятно было только, почему это от братика Миши. Вон он лежит запелёнутый. А письмо уже написал. Удивительное письмо. Я его всю жизнь хранила в папиросной бумаге, как сокровище. На мой вопрос папа отнекивался, уверяя, что это письмо от Миши. Я, конечно, не верила, но и странно – сомневалась. Вот так он нас связывал друг с другом с самого начала общей любовью: его и нашей. Всё-таки думаю, что это папа Мишины слова записал тогда. Мне хотелось ему ответить.

Кроме писем всегда оставлял записки, так как вставал по крестьянской привычке рано: «ДОБРОЕ УТРО НАША ЛЮБИМАЯ МАМА, вставай с лёгкой ноги. Целуем тебя.

Папа, Наташа, Злата, Саша 21/VI-1950 г.»  Везде, во всём его любовь, иногда скрытная. Как Передреев написал о Яшине главное: «Какая вами двигала любовь!»

К 800-летию Вологды Яшин издал книжку: «Тебе, любимая!» Любимая Вологда!А книгу «Босиком по земле» посвятил Бобришному Угору. И сколько таких строчек-признаний у него:

«Я давно на родине не был

Много в сердце скопил тоски»

 

«Далёко где-то зацвели рябины

За Вологдой,                                                                               

А мне покоя нет.»

 

Я рассказываю Лиде о своём отце её дедушке, которого она уже, когда родилась, не застала. Но больше и чаще всех ей рассказывает о дедушке бабушка, моя мама. Они и на родину к нему вместе ездили. И стихи его вместе читали. Она привыкла к нему, хотя и не видала. Она и жила-росла одно время в его комнате-кабинете. Как-то она мне сказала, что она вологодская. «Но ты же родилась в Москве», – напомнила я ей. «Да, но сколько я жила в Ферапонтове – каждое лето, а сколько ездила в Никольск в Блудново к дедушке, так что я вологодская». «А кто тебе из наших соседей в Ферапонтове больше всех нравится?» – спросила я. «Все!» – не задумываясь, бодро ответила она. Я возразила: «Они же все разные…» «Они все хорошие, потому что живут тут, за это я их люблю».

«Пожалуй, и правда – вологодская», – подумала я, а вслух пожалела, что нет уже дедушки, так беззаветно любившего свою родину, и которому тоже в молодости казалось, что у него на родине нет плохих людей, не может быть. Видимо, такое доверие к Божьей красоте природы и такая любовь к ней, что он считал всё взаимосвязанным в мире, и не допускал даже мысли, что в ней могут жить разные люди. По крайней мере, у него на родине.

«Если бы жив был дедушка, как бы он рад был тебе, как бы любил!» – добавила я, жалея, что он сам не услышал такого от внучки, но тут же развернулась: «Хотя, кто знает. У тебя характер не простой и у него сложный, может и не любил бы…» «Это неважно! – радостно, от одной мысли, что она могла бы увидеться с дедушкой, воскликнула Лида: –  Как бы я его любила!»

«Как бы я его любила!» – как щедро, преданно, по-родному, родственному. Она выделила именно «я», главное её любовь, бескорыстная, без отдачи… Да, жаль, что не встретились здесь. Наша жизнь, земная. Есть ли и у нашей жизни пути небесные, соединится ли всё…

Детство и папино, и мамино было сиротским. Мама писала, что просыпаться голодными они уже привыкли и дальше столько пережили. Спасло то, что в Детский дом попала.

У отца ещё хуже было. Один в городе, питался только сухими ковригами, мороженной картошкой, заболел туберкулёзом. В педтехникум пришлось экзамены сдавать босым. Но вспоминал всегда только с любовью всё. И писал о своих краях, людях, лесах, как о сказочном заповеднике:

«Вероятно, для каждого любимые с детства места представляются неповторимыми. Но думается, что в отношении наших вологодских и архангельских лесов это не просто игра воображения. Таинственные волока, медвежьи буераки, жизнь среди охотников и звероловов таили в себе для детского возраста столько прелести, что, может быть, поэтому я склонен вспоминать из той поры больше хорошее, чем плохое и жестокое.

Летними вечерами в мою родную деревню нередко вместе с коровами заходили с выгона лоси. И, кажется, нигде на свете не было такого множества грибов, ягод и таких прозрачных родников с живой водой (конечно с живой!), как у нас.

Новое и старое, самобытное, как бы сплелось у нас в затейливые кружевные узоры. Рядом с колхозными электростанциями стоят ещё деревянные шатровые церкви, а в Таргногском районе женщины и по сей день носят расшитые бисером кокошники.

К северу от Вологды что ни район, то свой особый говорок.

Поныне живёт в наших местах неистребимая любовь к былинам и сказкам. В полях, на дальних сенокосах, в охотничьих избушках и на лесосплаве – нигде отдых не проходит без сказок».

У отца детство было деревенским, у нас городским. Нам он говорил: «Я – крестьянин. А вы уже дети интеллигента». В своём замечательном рассказе «Угощаю рябиной» он писал: «… всё-таки мне почему-то жаль иногда своих детей. Жаль, что они, городские, меньше общаются с природой, с деревней, чем мне хотелось бы. Они, вероятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее проходит мимо их души.

Мне думается, что жизнь заодно с природой, любовное участие в её трудах и преображениях делают человека проще, мягче и добрее. Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека».

Предлагаем Вам в поддержку представленного текста небольшую подборку писем детям от их отца – поэта Александра Яшина и одно письмо от матери Златы Константиновны. И несколько дневниковых записей в поддержку любви, которая вечная.

(Попова-Яшина Наталья Александровна)

 

Телеграмма-письмо. Вручить первого мая 1967 года.

Москва, Ж-17 Лаврушинский 17 кв 102

Яшиным Златам.

ЗЛАТАнавсегда любимое, дорогое для меня имя. Поздравляю всю мою семью с Днём рождения младшей Златы. Желаю всем счастья и радости.

Доченька родная, любимая, не покидай хоть ты меня! Ты со всеми добра, будь доброй и ко мне.

Ни одного письма от Вас опять нет. Как всегда – ни от кого ни одного письма. Справедливо ли это? Вы знаете как мне трудно без ваших писем, без вашей любви, без вас, как я быстро начинаю тосковать. Опять – и нервничаю и обижаюсь. Это ли вам нужно?

Ещё раз желаю счастья.

Отец.

***

З.А. ЯШИНОЙ

Кисловодск, 25 декабря 1955

Любимая моя доченька Злата!

Спасибо тебе за хорошее письмо. Поцелуй за меня также Наташу за её письмо для меня.

Как бы я хотел, чтоб все вы сейчас были со мною. Особенно мне хотелось бы жить вместе с тобой, потому что ты очень добрая, внимательная и могла бы хорошо и быстро ходить со мною по горам.

Погода здесь стоит тёплая, но сырая. Наш санаторий высоко в горах, и мы то и дело оказываемся в середине облаков. Вдруг в окнах потемнеет или станет молочно-белым – и ничего не видно. Словно мы поплывём где-то высоко над землей – и ни земли, ни неба не видим.

А когда выглянет солнце, то становится очень красиво вокруг. На горизонте видны две вершины вечно белоснежного Эльбруса, а ближе к нам горы поменьше – Медведь-гора, Красное солнышко на Синих камнях. Малое седло, Большое седло. А ещё ближе – Храм Воздуха.

Эх, и погуляли бы мы с тобой! Город здесь называется Кисловодск потому, что раньше нарзан называли кислой водой. А он совсем не кислый, а приятный и полезный.

Заинька родная, скажи по секрету своей маме, что я её очень люблю, всю жизнь любил и буду любить всю жизнь без конца.

Братцам и сестре Наташе поклон. Тебя целую. Хорошо, что тебя зовут так же, как маму.                                                                 

Твой папа    

***

А.А. ЯШИНУ

Кисловодск, 12 января 1956

Сын мой родной, Александр, здравствуй!

Правда, читать ты ещё не умеешь, но я всё-таки решил написать тебе письмо. Пусть тебе девочки – сёстры прочитают.

Мы с мамой живём в горах, в том городе, откуда в прошлом году привозили тебе черкесский костюм, и серебряный кинжал, и лыжи. Здесь есть очень высокие горы, на которых вечно лежит снег. Недалеко отсюда известная гора Эльбрус. Ты такие снежные горы видал, когда мы с тобой ездили по Кавказу. Только моря здесь нет.

Я тебя очень люблю, Саша, и прошу тебя приучать себя к порядку и закалять своё здоровье. Надо раньше ложиться спать, утром делать зарядку по радио и больше гулять и больше есть. Мужчина должен быть с детства очень здоровым, чтобы после ничего не было страшно и тяжело. Главное, чтобы никогда не кашлять.

Пожалуйста, люби своих сестёр и Мишу и защищай их от других, и сам не обижай. Старайся так делать, чтобы им было хорошо жить, чтобы они были счастливы.

Скажи Мише, что я ему сейчас пошлю отдельное письмо.

Целую и обнимаю всех. Твой отец и друг.

***

Письмо Н.А. Яшиной от Мамы Златы Константиновны:

Дочурка, родная моя![9]

Это очень хорошо, что ты стала писать письма чисто, аккуратно, но при всём при этом не теряй своей искренности, непосредственности и смешливости, которые были у тебя в открытках и письмах до этого времени.

Горюешь-ли, радуешься-ли чему, заботишься-ли о чём – пиши так, как подсказывает тебе сердце. Всегда прислушивайся к своей душе и  она подскажет тебе верные слова.

А моё сердце всегда с тобой, моя любимая, моя родная, радостная Наташенька. Очень давно ничего не пишет Зайка – если ей нравится посылать нам разные открытки, пусть пишет на них..

Ты ничего не пишешь мне о том, как вы учитесь, что тебе сейчас больше всего нравится из предметов. Дружишь ли ты со своими Люсей и Раей или ещё с кем-нибудь?

Родная моя уже не так много времени осталось и мы будем вместе – обниму я вас сразу всех и по отдельности и опять всех вместе…

Папка сейчас много работает, пишет интересные стихи – в его жизни это самое главное, самое чудесное. Я иногда вдруг ясно-ясно вижу какой большой поэт твой отец. Всё что он пишет – всё не похоже на других больших или малых поэтов. У нашего отца свой голос, он видит мир и людей своими глазами, но всегда старается раскрыть правду, показать так всё, как оно бывает на самом деле. Увидеть мир своими глазами, своей душой – это значит воспринять его как художник.

Постарайся это понять, роднуша моя. Художником может быть и писатель, и музыкант, и инженер – все кто с радостью делают свою работу.

Старайся учиться так, чтобы тебе было радостно от этого: – изучать историю – это радость, удивляться законам арифметики – законам цифр, понимать красоту нашего русского языка, таинственность английского – всё это радость, радость, радость. Географию не просто зубрить, а попытаться мечтой и душой побывать и в степях, и в лесах, и в горах нашей России.

Будешь радоваться учению и у тебя легко пойдут занятия.

Сейчас мне отец прочитал новое стихотворение – о море, о величии и мощи его, о том как море и небо меняются вместе, – где в море и краски и звуки и слова – и всё это доступно душе человека, всем этим человек умеет восхищаться. Чудесное стихотворение[10].

Ну, будь здорова, моя любимая. Береги детишек. Целую крепко – твоя мама.

Кисловодск 17/II– 56 г.

***

Н.А. ЯШИНОЙ       

Кисловодск, 18 января 1956

Любимая и родная моя Наташа!

 

Нам с мамой очень понравилась твоя открытка, в которой ты пишешь, что не можешь доказать свою любовь к нам, потому что у нас в семье мир и дружба и что тебе жалко, что открытки слишком малы. Нам всё это так понравилось потому, что мы увидели, какое у тебя хорошее, доброе сердце и как сильно ты можешь любить и понимать любовь других и ценить её. Мама даже поплакала немного, так была взволнована твоими душевными словами. Ей даже стало казаться, что мы сделали неправильно в Бахчисарае, когда не взяли тебя на гору в каменный пещерный  город Чуфут-Кале и ты, бедненькая, сидела одна и ждала нас и, наверно, боялась, поэтому мы, дескать, перед тобой все виноваты.

А я, грешный, думаю, что мы сделали правильно, что пощадили, пожалели твоё сердце[11]. А особенно правильно сделала ты сама, что осталась, и не плакала, и ничего не боялась – показала себя настоящим человеком, а не капризной и сопливой девочкой. Я думаю, что всё это было хорошо и правильно: и зря мы раньше иногда  поговаривали, что у тебя дурной характер. Теперь, когда я по тебе очень тоскую, я думаю, что и характер у тебя отличный, справедливый и что ты всегда весёлая, сердечная девочка. Издалека как-то всё это лучше видно – сама понимаешь.

А чтобы тебе не было обидно, что мы были в Чуфут-Кале, а ты не была, я тебе обещаю, что в этом же году, если мы поедем в Крым, а не в другое место, я специально для тебя поверну оглобли нашей «Победы» в Бахчисарай и мы все с утра, а не под вечер, как тогда, пойдём с тобой в этот каменный пещерный город. Я тебе клянусь в этом, только ты мне сама напомни потом о моём обещании.

Вот так! Договорились?

Тебя же я прошу никогда не думать о себе плохо: ты совсем не боязливая, когда захочешь, и добрая. Другие злятся, потому что хотят зла людям, а мы с тобой (отец и дочь) просто иногда нервничаем. Прекрасный ты человек – мы с мамой это сейчас хорошо понимаем. И можешь не сомневаться в том, что мы тебя всегда горячо любим и любили и всегда хотели тебе только хорошего, даже когда поругивались с тобой.

Так моя доченька

Теперь выслушай кое-какие советы. Почему ты для школы, для учительницы, в тетради пишешь красиво и ровно, стараешься, чтобы тебя похвалили не только за содержание, но и за красоту, за форму, а нам с мамой пишешь небрежно, криво, коряво, кое-как. Извини и меня, что напачкал на этой странице. Но мне некогда переписывать, хотя надо было бы. Письма тоже надо писать старательно. Ты же уважаешь и себя и нас, значит, и нельзя так водить помелом по бумаге. А то уже и Злата тебе подражать стала.

Ещё один совет. Мы с мамой бережём все ваши письма и открытки. Берегите и вы наши письма, складывайте их в одно место, сохраняйте. После, когда вы будете уже взрослыми, а мы старичками, эти письма для вас будут очень дороги, как для нас – ваши письма.

Скажи об этом Заиньке, Саше и Мише, пусть и он поймёт.

На открытках письма не пишут, они не для писем, а для всяких поздравлений, новогодних, например, и для коротких сообщений. Письма надо писать на хорошей бумаге.

И ещё. Я не люблю слово «Ната». Такого имени нет. Есть хорошее русское имя – Наталья, Наташа. Раньше были даже такие царевны, красавицы сказочные. А «Натка» – это искажённое имя, мещанский вкус. Не подписывайся больше так.

Ну, обнимаю тебя, целую. Поцелуй сестру и братьев. Привет всем.

Твой отец

***

ДЕТЯМ

14 июля 1958

Родные мои, любимые, ласковые мои,

Наташенька, Златочка, Сашенька!

Я к вам скоро опять приеду, чтобы увезти вас в Москву. Живите спокойно, будьте внимательны к бабушке. А главное – старайтесь как можно больше увидеть, узнать, почувствовать, – времени у вас для этого осталось мало, а надо, чтобы деревня осталась в вашей памяти на всю жизнь. Жить в России и не знать деревню нельзя.

Я в Вологду ещё не ездил. Сдавал стихи в печать: тринадцать стихотворений из тех, что написаны в Блуднове, взял А. Твардовский для «Нового мира» (№8), он теперь главный редактор этого журнала. И ждал выхода в свет своей книги в Гослитиздате из серии «Библиотека советской поэзии». Книжка уже вышла. Вам её на днях пошлют.

Мама чувствует себя лучше. Она у нас поправится, но требуется ещё терпение и время.

Вчера мы ездили с ней к Мише во Внуково, увезли ему много игрушек, и весь день он был счастлив. Показали ему новый немецкий электрический теплоход, который он от своего имени направляет Саше (я привезу). Теплоход может ходить по воде на любые расстояния, мотор работает несколько часов, потом стоит сменить электробатарею (от карманного фонаря), и всё начинается сначала. Мы испытали теплоход на речке у Миши во Внукове и на пруду у Твардовского. Привезу ещё для Саши его пневматическую винтовку с новой тысячей пуль. Думаю, что надо привезти Заиньке её куклу, но пока мама не решается отправить её в далёкий путь. Напишите, пожалуйста, в Москву, что привезти для вас – для Наташи и Златы, чтобы вы в последние 10–15 дней могли там ещё поиграть. Просите, не стесняйтесь, деньги у меня сейчас на это есть. Могу, конечно, привезти один велосипед, но его придётся оставить там. Нужно ли это?

Мама очень рекомендует вам (Наташе и Злате) – и я рекомендую – срочно начать записывать частушки от девушек (да и от ребят – не грубые, не вульгарные). Можно ещё написать не одну тетрадку. Это может очень пригодиться для творческой работы. Если будут очень хорошие – можно и опубликовать кое-что. В частушках  всегда сказывается подлинная жизнь деревни. Мне в моей работе они всегда очень помогали.

Завтра или послезавтра я выеду в Вологду. Мама не решилась ехать, боится за своё здоровье.. А я ждал её. В Вологде пробуду не очень долго. Вернусь в Москву на несколько деньков, приведу «Победу» – и к вам. Ласку с дачи украли. Не везёт нам с собаками.

Привезу киноаппарат, и будем показывать свои картины.

Я очень вас всех люблю, родные мои. Не сомневайтесь в этом. Конечно, прожить всю жизнь вместе и ни разу не поссориться тоже невозможно, но ссоры – это явление временное, преходящее, а любовь – она остаётся, она вечная. Мне иногда кажется, что Наташа порой сомневается в моей любви и не очень любит меня, но я её люблю очень и всегда – это точно. Ну, вот, пожалуй, и всё. Встречался я здесь с Овечкиным, с Твардовским, всё время был вместе с Тендряковым. Это всё писатели, которых вам ещё надо узнать и полюбить. Это хорошие люди.

Целую вас. Ваш батько

***

ДЕТЯМ

Владивосток, 8 декабря 1959

Любимые мои сыны Саша и Миша!

Я живу в том городе, в котором родилась наша мамочка, наша Злата Константиновна. Посмотрите на него на карте, он стоит на берегу Великого, или Тихого океана. Здесь пока ещё не холодно, хотя снежок тоже есть, но очень сильно светит и греет солнце. В порту всё время стоит огромное количество военных кораблей и океанских пароходов, самых разных. Я бывал уже на многих судах. На одном краболовном судне мне подарили живого краба не меньше метра шириной. Мы его сварили и съели – необыкновенно вкусен, с консервами не сравнишь. А панцирь от него я вам привезу.

Посылаю вам две одинаковых книжки «Животные Севера».

Поцелуйте маму за меня и сестёр своих.

Обязательно будьте здоровы! Берегите нашу маму, я её не очень умею беречь, и это самое моё большое горе в жизни.

Люблю вас!

Отец

***

СЕМЬЕ

Воскресенье. Гагра, 21 ноября 1965

Родные мои, милые мои, все снизу доверху

И сверху донизу!!

Сегодня, 21/XI, ни одного письма от вас не было. А если бы вы писали каждый по одному письму через пять дней (через 4 дня!), я получал бы ежедневно. А если вы будете требовать от меня ответа  н а   к а ж д о е  письмо, мне придётся целые дни писать письма. Неравные у нас условия.

Дорогой и любимой нашей матери большущее спасибушко за  доброе письмо. Я отвечаю её всё тем же, м.б., даже в бо̀льшей степени, но только пусть она делает иногда скидку и на мои настроения.

Саша, сын мой старший, наконец-то написал мне. И очень хорошее письмо написал. Но что бы ему написать сразу, как он прилетел домой, и рассказ начать с дороги, с Адлера.

Пусть Саша никогда не сомневается в большой моей любви и преданности ему и верит мне, что я могу быть ему только другом и очень верным, если      он того пожелает. Впрочем, это одинаково относится ко всем вам сверху донизу и снизу доверху.

А подумал ли ты, Саша, о машине, об аккумуляторе. Его надо не только подзарядить, а и прикрыть от холода, как это делал я в прошлом году (сначала кислотоупорной резиной, потом тряпьём).

А что ты сделал с пестиком от Барклая, с пыжовником? Потерял его? Почему молчишь?

Маме: Феликсу Кузнецову не звонила о «Подруженьке»[12]? А в журнал «Москву»? Написала ли гл. редактору «Правды Севера» о том, что меня в Москве нет и что хорошо бы получить ещё один номер газеты (это в Архангельск). Я не пишу отсюда только потому, что забыл его имя-отчество. А фамилия Стегачёв, (…)

Удивительные письма от Златы и от Наташи (последняя перестала писать, как только заполучила мать). Неужели же никто из вас не станет заниматься всерьёз литературной работой? Саша будет музыкантом – это ясно. А остальные?

Весь ваш.

Отец

Здесь льют дожди, схожу в столовую и сушу ботинки и ноги – лужи кругом, не обойдёшь. Правда, тепло, градусов 18–20 тепла.

Почему только 4 книжки «Босиком»[13], а не пять? Но досылать уже не надо.

***

М.А. ЯШИНУ

1 августа 1966     

Дорогой мой друг Михайло!

Кажется, с машиной придётся расстаться, прав не получить. Жаль – хотелось поездить вместе с вами по неньке-Украине.

Сижу на даче, заканчиваем с матерью составление сборника для «Советской России». Едим смородину – её очень много – и крыжовник. В Москву почти не выезжаю. А хотел послать тебе новый номер «Юного натуралиста» – отличный журнал! – но и этого, видно, не сделать. Ну, ладно, прочтёшь здесь.

Мы очень рады, что вам хорошо живётся[14].

На днях был Вася Белов с женой, они вернулись с Кавказа. Он скоро закончит рассказ о Бобришном Угоре[15], пришлёт, почитаем вместе.

Живите дольше, раз хорошо живётся, денег можем выслать ещё – только дайте знать, не стесняйтесь.

Златка в Бородине, в туристическом лагере.

Я с Джином[16] каждое утро хожу за грибами.

Пойми, ты никогда не будешь для меня Майклом, ты русский человек, – ты – Миша, Михаил, Михайло, а не Майкл.

Твой прадед был Михайло Михайлович, крестьянин, но с государственным умом. На Михая – я ещё шёл, это всё-таки славянское имя, к тому же королевское.

Обнимаю тебя. Мама здорова, я тоже. Одни мы живём дружно. Наташе спецпривет. Вот тебе мои стихи про кулика с длинным носом.

СТИХИ ПРО ДЕРГАЧА

 

Он полсвета прошёл пешком,

Чтоб сюда подоспеть к весне.

К речке с лужком, с бережком

В нашей негромкой стороне.

 

Потому что здесь его дом,

Здесь он вылупился из яйца,

То же самое и со мной –

Каждой весной

Хоть пешком да поспеть сюда.

Отец

***

ЯШИНОЙ З.А.                    

Любимая доченька и сестричка!

Получили от тебя письмо. От тебя одной. Хорошо, что ты написала, а то бы совсем горько было. Плохо, когда есть свои родные, а писем не пишут.

В знак благодарности посылаем тебе китайские марки, которые подарили здесь по  просьбе Миши специально для тебя.

Целуем всех.

Твои верноподданные.

Отец и братец

2/X- 58 г.

 

***

З.К. ЯШИНОЙ

Вильнюс, 12 марта 1968

Милой, любимой, родной Злате.

У меня всё в порядке. В гостинице у каждого отдельный номер. Кашляю, держусь в основном на самолюбии, кофеине и антастмане[17]. Курю, к сожалению. Скоро буду в больнице.

Вех вас бесконечно люблю и целую. Простите меня за неровный характер.

Ваш отец»

 

И т ещё как завещание поэта, писателя, только что прошедшего войну – написано оно в 1946 году, но звучит и сейчас для нас:

«Удивительное, окрыляющее душу чувство любви к родной земле, страстное желание ей добра, силы, изобилия, славы порой захватывает меня всего. Хочу всем и каждому из нас счастья, успехов в работе, долгих лет жизни. И ещё хочу, чтобы ощущение радости и какого-то полёта души было доступно каждому человеку, чтобы каждый хоть раз в своей жизни испытал это благородное слияние всего себя с Родиной нашей и уже никогда больше не забывал бы этого животворящего очистительного святого чувства.

Александр Яшин».

 

Предлагаем вашему вниманию – родителям и детям небольшую семейную сагу о летнем отдыхе наших родителей с двумя маленькими сыновьями на Сладком острове, примыкающем к острову, где находился старинный Кирилло-Новоезерский монастырь Отдыхали семьёй. Мальчики открывали для себя окружающий мир. Родители занимались своими делами. У всех осталось множество впечатлений. И прекрасно отдохнули без всякой Турции и пятизвёздочной гостиницы. На подножном корму, купаясь в водах Нов-озера… и пропитываясь красотой Русского Севера. А мальчики учились, что такое сельская жизнь, помогая родителям в повседневном непростом быту. И здоровье укрепили… И семью укрепили, так как помогали друг другу и вместе восхищались тайнами красот окружающей природы. В единстве общения семья строится в своей основе и становится краеугольным камнем на все времена, даже когда дети создадут свою семью. Это их совместное общение всегда будет примером для создания своей семьи. Как я уже писала, папа очень любил подарки, и сам любил дарить. Вот в этой семейной саге «Сладкий остров» рассказывается о нематериальных подарках, но может быть самых важных.

Почитайте стихотворения, которые  и взрослым, и детям – каждому по-своему помогут понять что-то важное, глубинное в своей жизни. Те вопросы и ответы, которые предлагаются в них, касаются и взрослых, и детей, – и все они удивительно современны. Например, стихотворение «Лесосека»: «индустриальная заря», наступление на природу, на всякую живность цивилизации, губящей мир Божий. Стихотворение «Почему?» – как современно звучит о высоченных заборах, богатейших коттеджах за ними, часто незаслуженно приобретённых… «Письмо в «Лесную газету» о нашем незнании природы и небрежении к ней. А «Чудо-сабля» – о том, как ребёнок, присыщенный разными игрушками, не видит её таинственный смысл, который раскрывает в стихотворении его отец, подаривший ему эту игрушку. Советую стихотворения, да и частично прозу, читать не один раз, чтобы было именно понимание, прочтение текстов. Ещё: советую научиться вести дневник, у вас всегда будет собеседник.

[1]           Позже при Хрущёве Сталинская премия называлась Государственной премией и даже значок переделали.

[2]           В Москве до революции было запрещено возводить здания выше Колокольни Иоанна Великого. Поэтому колокольня Новоспасского монастыря выглядит недостроенной на один ярус, иначе она была бы выше кремлёвской колокольни.

[3]           До 1990-х годов языки всех колоколов были припаяны, чтобы не звонили.

[4]           Пермас – деревня, где  церковь в которой его крестили. Село стоит на реке Юг.

[5]           Достоевский Ф.М. «Зимние заметки о летних впечатлениях».

[6]           Книга Г. Мало «Без семьи».

[7]              Это о книге «Тёма и жучка» Гарина-Михайловского.

[8]           Это икона – образ Смоленской Божьей Матери – благословение З.К. её крёстной Ксении Анатольевны Половцевой, внучатой племянницы П.А. Кропоткина. Этой иконой маму и папу благословила на брак наша бабушка Екатерина Георгиевна Ростковская.

[9]              Письмо Наталье Яшиной от её мамы.

[10]          Видимо речь идёт о стихотворении «На взморье» 1953-1956

[11]          Наташа незадолго до этого болела ревмокардитом после ангины.

[12]          «Подруженька» — рассказ А. Яшина

[13]          «Босиком по земле» — книга А. Яшина – 1965 г. (Сов. писатель).

[14]          В то лето Наташа с младшим братом Мишей  жили на Днепре в Ходорово.

[15]          Бобришный Угор – место в лесу высоко на берегу Юг-реки, недалеко от родной деревни писателя. Там он построил избушку, где собирался жить и творить. И там же писателя по его завещанию похоронили.

[16]          Собака, подаренная Яшину-отцу на день рождения щенком. Есть стихотворение «Джин».

[17]          Антасман – лекарство от астмы

Наталья Попова-Яшина

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

Приятели

Как-то раз, в начале июля, собирала я подосинники возле забора, выходящего на соседнюю дачу. Камушек упал ко мне сверху в корзинку, ударил в крепки подосинник. Откуда? Кто это может быть?

Наш Пушкин

Первая мировая война, окончание которой мы отмечали в ноябре 2018 года, просматривая передачи Евровидения, а кому повезло, видя все своими глазами…

Взрыв на реке Вилие

Рассказ человека, который не погиб во время Великой Отечественной войны, тогда как часть его, увы, так и остается "без вести пропавшей" по сей день, вместе с теми, кто тоже "без вести"... Иван Тимофеевич Кузнецов всю свою жизнь старался вернуть память павшим и себе...

Мгновенья прекрасной и яростной жизни

...Потом был поставленный студенткой Лиозновой институтский спектакль«Кармен», где Инна Макарова танцевала придуманный Лиозновой испанский танец. Герасимов как раз ставил «Молодую гвардию». Позвал Александра Фадеева. Тот увидел и сказал: «Это же Любка Шевцова!»...