Московский Воспитательный дом в 1812 году оказался островком спасения в бушующем море огня, буйства и насилия наполеоновской армии. Не только дети и персонал Воспитательного дома, но и многие москвичи-погорельцы нашли там свое спасение, покров и пристанище. И все это благодаря главному надзирателю Воспитательного дома Ивану Акинфиевичу Тутолмину. Но сначала несколько слов о самом Воспитательном доме.
Он был учрежден в 1763 г. на основании «Генерального плана Воспитательного дома», составленного И.И. Бецким, как благотворительное закрытое учебно-воспитательное учреждение для «приёма и призрения подкидышей и бесприютных детей». По высочайше утвержденным правилам, младенцев обязаны были принимать «не спрашивая притом у приносящего, кто он таков и чьего младенца принес, но только спросить, не знает ли он, крещен ли младенец и как его имя».
Первоначально в стенах Дома детей обучали различным ремеслам: столярному, слесарному, каретному, кузнечному, седельному, портному, башмачному, оловянному, медному, золотому и серебряному, инструментальному, типографскому, переплётному, хлебному, токарному, часовому, гравировальному, перчаточному, галантерейному, а также бухгалтерии, аптекарской и хирургической наукам. Затем от ремесленного образования постепенно перешли к образованию общему, классическому, способному подготовить будущих студентов университета и государственных служащих. С 1807 г. вводятся Латинские классы, позднее – Повивальный институт и Классические курсы для подготовки к поступлению на медицинский факультет университета и Французские классы для будущих гувернанток.
Вступив в управление Московским и Петербургским Воспитательными домами, императрица Мария Федоровна создала целую систему заведений, которые составили «Ведомство учреждений императрицы Марии», просуществовавшее до 1917 г. К 1812 году ею были основаны: Мариинский институт для сирот и детей разночинцев (1797), институты повивального искусства в обеих столицах (1797 и 1801), Училище ордена Святой Екатерины для дочерей бедных дворян и чиновников в Москве (1798), мануфактура в селе Александрове (1799), Коммерческое училище в Санкт-Петербурге (1800), Воспитательный дом в Гатчине (1803), больницы для бедных и вдовьи дома в обеих столицах (1803), Мещанское училище для девиц, названное потом Александровским, в Москве (1805), опытное училище для глухонемых в Павловске (1806). Здесь мы будем говорить только московских учреждениях Ведомства императрицы Марии Федоровны.
После оставления русской армией Смоленска тревога в российском обществе за судьбу Москвы возрастает. Письмом от 9 августа 1812 г. вдовствующая императрица Мария Федоровна повелела почетному опекуну А.М. Лунину, возглавлявшему Московский Опекунский совет, заблаговременно подготовить к эвакуации состоящие под ее начальством заведения. «Я уверена, что с помощью Всевышнего при храбрости и неустрашимости наших войск таковой случай существовать не будет; но лучше подготовиться ко всяким несчастьям и заблаговременно сообразить все меры предосторожности, дабы в решительную минуту осталось одно только исполнение» – писала она[1]. Причем она рекомендовала эвакуировать прежде всего деньги, вещи и документы, не предполагая эвакуировать воспитанников на том основании, что «сие человеколюбивое заведение будет неприятелем уважено и не только не подвергнется расстройке, ниже какой-либо опасности, но паче надеяться можно на всякую защиту»[2].
Воспитанниц Екатерининского и Александровского училищ Мария Федоровна рекомендовала передать родителям, поскольку большая часть из них была из Москвы и Московской губернии, остальных же эвакуировать в Казань.
Встречным письмом от 12 августа А.М. Лунин выражал императрице свою озабоченность нарастающей близостью неприятеля к Москве и говорил о необходимости принятия мер осторожности. «Потеря Смоленска и отступление наших войск во всех состояниях здешнего общества произвело уныние превеликое, и непрестанно только и слышно, что Боже нас спаси, и Боже дай, чтоб Государь скорее поручил начальство армии заслуженному и опытному из старших почитающихся у нас генералов – князю Михаилу Илларионовичу Кутузову. Сие поистине есть глас и желание общее, и исполнение которого несомненно обрадовало бы и ободрило всех очень много», – писал он в заключение[3].
Переписка между Санкт-Петербургом и Москвой со всей очевидностью не поспевала за развитием событий. В ситуацию вмешался главнокомандующий в Москве граф Ф.В. Растопчин, который 14 августа написал А.М. Лунину о назревшей необходимости эвакуации.
На другой день, на чрезвычайном собрании Московского опекунского совета было принято решение об эвакуации в Казань воспитанниц Екатерининского и Александровского училищ, а также Сохранной и Ссудной казны, ломбардных вещей, канцелярии и бухгалтерии, «со всеми чиновниками и служителями, при них находящимися»[4].
21 августа такая эвакуация состоялась: в 4 часа утра отправился в Казань обоз Московского Опекунского совета со всеми деньгами, делами и вещами, под руководством почетного опекуна А.М. Лунина, а в 6 часов утра были отправлены в путь и воспитанницы Екатерининского и Александровского училищ: первые – в каретах, вторые – в повозках, в сопровождении почетного опекуна Н.И. Баранова. К этому времени из 155 девиц Екатерининского училища оставалось 98, а из 108 девиц Александровского училища – только 38. Для эвакуации Опекунского совета и обоих училищ главнокомандующий в Москве граф Растопчин предоставил 300 подвод и дал конвой Московского гарнизонного полка в составе двух обер-офицеров и 50 рядовых «хорошего поведения»[5].
После их отъезда начальником всех учреждений ведомства императрицы Марии Федоровны в Москве остался почетный опекун, главный надзиратель Воспитательного дома Иван Акинфиевич Тутолмин. Помимо Воспитательного дома, попечению Тутолмина препоручались оба дома, оставшиеся после отъезда воспитанниц Екатерининского и Александровского институтов «со всею мебелью, книгами и прочими классическими и комнатными вещами, также бельем и платьем», два Вдовьи дома (Лефортовский и Кудринский) и инвалидный дом госпожи Шереметевой. На содержание всех этих учреждений была оставлена сумма 119165 руб. на два месяца. Из числа домов, поступивших в распоряжение Тутолмина, Вдовий дом, расположенный в Лефортовской части, близ военного госпиталя, был им первым уступлен, по просьбе графа Растопчина, для размещения раненых русских воинов.
«Чувствуя во всей мере долг мой пещись о благосостоянии вверенного мне дома и всех его заведений и о сохранении казенного интереса, буду я употреблять отпущенную мне Опекунским советом сумму не иначе как с крайней экономией, приложив все мое старание буде бы по нынешним смутным обстоятельствам случилось что-нибудь необычайное, сохранить оную всеми возможными средствами; главнейшее же попечение мое будет в отыскании удобнейших средств к спокойствию и сохранению надлежащего порядка в доме, со всеми его детьми воспитанными благотворною рукою и беспримерным милосердием Августейшей и чадолюбивой их Матери. В нужных случаях я не премину относиться высочайшим именем Вашего Императорского Величества к здешнему главнокомандующему, к которому по отбытии Совета не преминул я явиться для испрошения себе, как начальнику всех заведений Вашего Императорского Величества, нужного покровительства, и который обещал мне во всех случаях оказывать всевозможное свое вспоможение», – писал 26 августа И.А. Тутолмин императрице Марии Федоровне[6]. Но он, конечно, не мог предвидеть того, что обстоятельства, в которых ему предстоит действовать, окажутся настолько чрезвычайными, что выйдут за рамки любых предначертаний, что в этих обстоятельствах он окажется предоставленным исключительно своим собственным силам, лишенным какой-либо поддержки, и что выполнение им своего долга потребует от него таких усилий, которые он, вероятно, и сам не ожидал у себя обнаружить.
Уже на следующий день было им получено повеление императрицы Марии Федоровны: «При отправлении письма моего к Александру Михайловичу Лунину с предписанием о мерах предосторожности, которые в случае нужды почитала я потребными, я думала, что по законам между просвещенными народами всегда и в жесточайших войнах наблюдаемым, такое богоугодное заведение каков Воспитательный дом, яко убежище сирот, не может быть подвержено никакой опасности, хотя бы, от чего Боже сохрани! крайнее нещастие воспоследовало. Но дошедшие до меня известия о свирепостях неприятеля подают мне повод к опасению в рассуждении взрослых наших питомцев обоего пола, в том числе воспитанниц приуготовляемых к званию наставниц, и воспитанников, обучающихся латинскому языку и наукам. Помышляя, что жизнь, честь, невинность и нравы могут подвержены быть крайней опасности, я почитаю необходимым удалить из Москвы всех воспитанниц свыше 11-ти и воспитанников свыше 12-ти лет»[7].
Следуя данному повелению, почетные опекуны, находящиеся в Москве: Ю. А. Нелединский-Мелецкий, князь С. М. Голицын и А. П. Нечаев, съехались 28 августа к И. А. Тутолмину в Воспитательный дом, где имели чрезвычайное собрание, на котором журналом положили «всех взрослых воспитанников свыше 12-ти лет, а воспитанниц свыше 11-ти лет немедленно отправить в Казань чрез Владимир и Нижний Новгород сухим путем, поелику по наступлении холодного осеннего времени на воде здоровье детей, а особливо малолетних, может быть подвержено большой опасности»[8].
Опекунский совет постановил также: «Взрослым воспитанникам, дабы неприятель не принудил подъяти их оружие против отечества, заблаговременно предложить не пожелают ли вступить в военную службу и кои пожелают, уволить с письменными видами и с награждениями по 25 р. каждому». После этого 17 человек из числа старших воспитанников ремесленных классов объявили о своем желании вступить в военную службу.
«Воспитанников сих убедительнейше просили у меня шефы вновь формирующихся полков, которых почетные опекуны об них предваряли, – писал И.А. Тутолмин Марии Федоровне, – но как я по долгу моему обязан пещись, чтобы участь воспитанников не была стеснена ни в каком случае, и потому за лучшее рассудил поместить их во временное ополчение, где они будут вместе и [я] могу более иметь об них сведения, которых и представил лично, при именном списке Г. главнокомандующему тем ополчением графу Ираклию Ивановичу Маркову, и он, по просьбе моей, принял их унтер-офицерами»[9].
Утром 31 августа главнокомандующий в Москве обратился к главному надзирателю Воспитательного дома с не терпящей отлагательства просьбой позволить размещать в освободившихся зданиях Екатерининского и Александровского институтов прибывающих в большом количестве раненых. Иван Акинфиевич не мог в этой просьбе отказать, несмотря даже на то, что императрица Мария Федоровна писала ему о нежелательности подобного использования помещений обоих институтов, опасаясь вредных последствий для здоровья воспитанниц в будущем. Но, конечно, она не могла ожидать, что обстоятельства, в которых окажется Москва, будут настолько чрезвычайными.
В тот же день в 11 часов утра, на 200 подводах, в сопровождении воинской команды из 12 рядовых с одним унтер-офицером, были, наконец, отправлены в Казань старшие воспитанницы и воспитанники Воспитательного дома. Иван Акинфиевич включил в их число также и девочек моложе предписанных 11 лет, если они были велики ростом. В Доме оставались только те взрослые воспитанники, которые были слабы здоровьем или больны и которые, по заключению доктора Саблера, не могли бы выдержать дороги. Все отправленные дети были осмотрены доктором Саблером, который отправлялся вместе с ними и которому были отпущены необходимые в дороге медикаменты и принадлежности.
Когда же все уже было готово к отправлению, из Московского университета прислали девятерых своих студентов с уведомлением, что университет, выезжая из Москвы, не имеет средств куда-либо их отправить. Иван Акинфиевич «нашел полезным отправить их вместе с воспитанниками, дабы не оставить их праздными и не лишиться людей, получивших уже довольные познания в науках».
С этим же обозом была им также отправлена («для надежнейшего и безопаснейшего сохранения») церковная серебреная утварь, перевезенная прежде в Воспитательный дом из церквей обоих институтов и вдовьего дома.
«Отправление сие я на два дни снабдил домашним хлебом и провизиею, какою только можно было, – писал Иван Акинфиевич Марии Федоровне. – А как по положении Совета для оного отправления на все расходы и содержание отпущено 40000 руб., которой суммы довольно достаточно, то я из оной же искупил все вещи на первый случай при отправлении потребные, о коих имею щастие всеподданнейше при сем поднести Вашему Императорскому Величеству щет, остальные же затем деньги вручены мною первому бухгалтеру Шредеру, которого я снабдил предписанием, именными списками и для записки расходов шнуровою книгою»[10].
По отправлении обоза Воспитательного дома, Иван Акинфиевич «остался в Доме при самых смутных и опасных обстоятельствах с малолетними, грудными и больными детьми». В этот день ему сообщили, что скотный двор Воспитательного дома, находившийся за Новодевичьим монастырем, за Москвою рекою, передовыми нашими казачьими войсками разграблен. Опасаясь лишиться всего скота, состоявшего из 51 коров и телят, Иван Акинфиевич приказал пригнать его в ночь на 1 сентября в Москву, имея в виду, в случае нашествия неприятеля, обратить в солонину и употребить его на пищу детям, что со временем и было сделано; но козы, которых насчитывалось 19, разбежались по полям, и спасти их не удалось. Иван Акинфиевич, наверное, не догадывался, что отсчет дней его подвижничества уже начался.
В воскресенье 1-го сентября в Москве, казалось, царил хаос: обозы армейские с артиллерией, зарядными ящиками, ранеными в большой поспешности проезжали чрез город и теснили друг друга; все, кто еще не успел, спешили выбраться из города, смешиваясь с движением войск; простой народ грабил кабаки, таская вино ведрами, кувшинами, горшками; люди с оружием, набранным в арсенале, останавливали прохожих, спрашивая: «Где неприятель?» – и трудно было от них отвязаться. Словом, Москва в этот день «как будто вовсе была без начальства».
Иван Акинфиевич приказал начать немедленно переводить отдельную больницу из окружного строения в квадрат, к чему тотчас и было приступлено, однако перенести все вещи, принадлежащие больнице, в тот же день не успели, а потом уже, по внезапному вступлению неприятельских войск в столицу, и не смогли, и потому Иван Акинфиевич «принужден был их оставить там и хранить за замками», которые, как впоследствии выяснилось, не оказались препятствием для французов.
В этот день божественная литургия в Москве была в последний раз, равно и вечерни со звоном были в необыкновенное время – в три часа пополудни.
2 сентября русская армия оставляла Москву. Главного надзирателя Воспитательного дома никто не поставил об этом в известность. Говорили, что армия идет преследовать неприятеля, который будто бы поворотил на Коломну, что англичане должны подойти к нам на помощь, и вдруг на тебе – французы уже тут: конец наших колонн еще проходил набережной мимо Воспитательного дома, а неприятель уже вступал в Кремль. 18 холостых пушечных выстрелов возвестили об этом Москве. Было это в 4 часа пополудни.
Тут оказалось, что караульные и рабочие Воспитательного дома все уже пьяны, – натаскали вина из разбитых кабаков. Иван Акинфиевич с помощниками бросились его выливать, обходя помещения, а иных приходилось и поколачивать, и некоторым образом порядок был восстановлен. А тем временем неприятели уже по всем улицам растекались, и цепь вокруг Москвы обводили. Надо было срочно что-то делать, чтобы обезопасить детей. Иван Акинфиевич бросился на Солянку, к зданию Опекунского совета, полагая, что французское начальство придет прежде всего туда, но никто не шел. Тогда он с двумя чиновниками, говорившими по-французски, Зейпелем и Петром Христиани, направился в Кремль. Пройдя Варварку, повернули в торговые ряды, оттуда к Лобному месту; увидели, как из Спасских ворот густые колонны неприятельских войск выступают на площадь, и, прибавив шагу, пошли туда. В Спасских воротах были очень стеснены проходящими войсками, но кое-как продрались в Кремль. Отойдя от ворот шагов на пятьдесят, увидели генерала, едущего на лошади им навстречу. Тутолмин представился ему и спросил, нельзя ли видеть командующего войсками? Тот спросил: «Для чего?» – «Просить его покровительства для Воспитательного дома и охраны». Генерал учтиво отвечал, что от императора назначен губернатором граф Дюронель, и, поворотив лошадь, повел всех троих в сторону колокольни Ивана Великого. Навстречу им вышел жандармский поручик, и генерал приказал ему: «Этого чиновника доставьте к губернатору». Они пошли на площадь против Сената, и там их провожатый велел им оставаться на месте, а сам поскакал по всему Кремлю искать губернатора. Через некоторое время он возвратился и сказал, что губернатор поехал на Тверскую «в наместнический дом». Пошли туда. После долгих исканий, наконец попали к губернатору. Уже стемнело. Иван Акинфиевич представился и объяснил графу Дюронелю, что на его попечении находится Воспитательный дом с грудными и малолетними детьми и просил его покровительства и защиты. Граф Дюронель приказал приведшему их жандармскому поручику передать своему полковнику, чтобы он дал для охраны Воспитательного дома 12 жандармов с одним офицером. Полковник, со своей стороны, назначил командиром команды самого же поручика и выделил ему 12 человек жандармов. В таком составе они направились к Воспитательному дому. Прошли Казанскую церковь, повернули на Никольскую улицу; уже большой грабеж шел в торговых рядах. Иван Акинфиевич просил поручика (хотя жандармы были на лошадях, а он с помощниками шли пешком) прибавить ходу. Так дошли до Воспитательного дома, и, слава Богу! никто еще на него не покусился. Для жандармов уже приготовлено было здесь кушанье и вино, но они отказались, сказав, что желают сначала позаботиться о своих лошадях, а уж потом будут просить и для себя. Иван Акинфиевич поспешил на конюшню, велел казенных лошадей вывести, а жандармских поставить на их место; чрез полчаса жандармы пришли кушать: «пили и ели аппетитно». После этого Иван Акинфиевич предложил им докторскую квартиру, в которой приготовлены были для них постели. Они поблагодарили: «Нынче поздно, мы на сене можем лечь, а завтра будем вас просить о квартирах». Поставили одного часового и сказали: «Будьте покойны». С тем и распрощались.
Какой уж там покой? Всю ночь на дворе служащие Воспитательного дома сами были караульными. В тот же вечер Москва была зажжена в семи местах, и ветер раздувал пожар во все стороны. «С пожарами вместе начались грабежи, смертоубийства и всякого рода жестокости и поругания от неприятельских войск, по бесчеловечию своему, не внемлющих ни гласу совести, ни просьбам и слезам несчастных жителей. Грабежи сии продолжались до того времени, пока у бедных жителей ничего уже не осталось, и они, будучи лишены домов и жилищ, пищи и одежды, принуждены были искать себе насущного хлеба у самого неприятеля»[11].
В день своего вступления в Москву французы выпустили «Объявление московским обывателям»:
«Войско Его Императорского и Королевского Величества, занявши город Москву, приказало обывателям нижеследующее:
1-е, поднесть рапорт генералу графу Дюронелю, командующему в городе, о всех русских, находящихся у них, как о раненых, так и о здоровых.
2-е, объявить через сутки о всех вещах, принадлежащих казне, которые унесены или о которых имеют какое сведение.
3-е, объявить, где находятся мучные ржаные и питейные припасы, как у них, так и в магазинах русского правительства находящиеся.
4-е, они объявят и возвратно обратят г. генералу графу Дюронелю все оружия, как-то: пики, ружья, сабли и проч., находящиеся у них.
5-е, в прочем спокойные жители города Москвы должны быть без никакого сомнения о сохранении их имущества и о собственных их особах, ежели они будут свято следовать сему положению.
Москва, 2 сентября 1812 г. По указу Его Императорского и Королевского Величества подписал князь Нефшательский Александр»[12].
3-го числа Иван Акинфиевич получил известие, что находящиеся в зданиях Екатерининского и Александровского училищ российские больные и раненые оставлены без пищи и присмотра и что мертвые тела даже не похоронены. «Не имея никакой возможности, по смутным обстоятельствам, оказать сему заведению свое вспомоществование, предписал я главному лекарю больницы бедных, Оппелю, так как он поблизости тех училищ находится, не оставить больных по человеколюбию без призрения»[13].
В тот же день Воспитательный дом посетил генерал-интендант французской армии Дюма и стал в нем хозяйничать; он велел сломать деревянные пристройки, примыкающие к лабазам, а в самих лабазах сложить печи для печения хлеба и сделать вход в эти помещения изнутри дома.
Выходить из Воспитательного дома было уже небезопасно – «сразу ограбят, оставят, как мать родила». Жандармы не вмешивались, говорили – мы, мол, в доме стережем, а за воротами не смеем, не приказано.
4-го числа поутру поставленный французами интендант города и провинции Московской Лессепс вместе с главным надзирателем Воспитательного дома осматривали все покои в Доме для помещения в нем больных и раненных.
В тот же день откомандированные из полков рабочие солдаты, под присмотром офицеров, пришли и потребовали ломов и топоров, которые Иван Акинфиевич принужден был им выдать. Рабочие тотчас принялись за сломку строений, состоящих из конюшен и сараев директоров, обер-секретаря, 1-го надзирателя, 1-го бухгалтера и казначея; находившиеся в них экипажи все были выкинуты на двор, а некоторые из них увезены, оставшиеся же все ободраны; но затем устройство пекарен было оставлено; весь же лес, оставшийся от сломки конюшен и сараев, и даже некоторые заборы, были впоследствии сожжены французскими солдатами, привозившими раненых и раскладывавшими на дворе огни для обогрева.
4-го же сентября последовал приказ начальника главного штаба французской армии маршала Бертье об истреблении русских солдат, обнаруженных в Москве:
«Прокламацией от 2 (14-го) числа сего месяца предписывалось всякому русскому офицеру или солдату явиться в течение 24 часов к коменданту города Москвы.
Сегодня, 4 (16-го), в третий день после объявления прокламации, было арестовано несколько русских солдат, расхаживающих по улицам и поджигавших дома.
Вследствие сего, с получением сего приказа, всякий русский солдат, встреченный на улице, должен быть убит»[14].
В этот день был самый жесточайший пожар: весь город был объят пламенем; горели храмы Божии, превращались в пепел великолепнейшие дворцы и здания; отцы и матери кидались в пламя, чтоб спасти погибающих детей, и делались жертвою их нежности. Жалостные вопли их заглушались только шумом ужаснейшего ветра и обрушением стен; все было жертвою этой неумолимой стихии, даже мосты и суда на реке были в огне. Воспитательный дом находился в величайшей опасности, будучи со всех сторон окружен пламенем; все окрестные строения мгновенно пожирались огнем, а поднявшийся сильный ветер метал искры во все стороны и заносил во дворы, где сложены были дрова.
Для отвращения опасности Иван Акинфиевич расставил по все дворам воспитанников с их приставами, с шайками и вениками, и заставил их гасить искры, которые сыпались, как дождь. Во всех строениях загорались оконные рамы и косяки, и главный надзиратель с подчиненными своими бросался во все стороны, спасая Дом от погибели: разламывали соседние заборы, раскидывали строения и заливали загоравшиеся места, употребляя на то 4 свои пожарные трубы. Иван Акинфиевич сам находился в самых опасных местах, руководя тушением пожара; а при этом еще должен был уделять внимание детям и приставницам, которых для безопасности вывели во двор квадрата; их плач и вой разрывали душу.
Всю ночь продолжалась борьба с огнем, и к утру пожар отступил от Воспитательного дома, спалив все вокруг.
«Таким образом, с помощью Всевышнего зиждителя всех благ, неослабными трудами и рвением подчиненных моих, я успел спасти вверенный Вашим Императорским Величеством попечению моему Дом со всеми детьми, служащими с их семействами и пришельцами; но при сем ужасном пожаре невозможно было спасти нашей аптеки со всем строением и медикаментами, чего также нельзя отнести к нерадению оставшегося здесь, вместо отца, сыну, аптекарю же Буттеру; ибо когда я с подчиненными моими, с помощью пожарных труб, старался загашать огонь, тогда французские зажигатели поджигали с других сторон вновь; наконец некоторые из стоявших в доме жандармов, сберегавших меня, сжалившись на наши труды, сказали мне: «Оставьте, приказано сжечь». После чего все обратилось в синее пламя, и не было возможности спасти аптеку: нижний этаж каменный выгорел, и остались только стены; дом, где жил акушер Танненберг, сгорел весь, а в инвалидном доме один угол от пожара поврежден, с той стороны, где находилось необходимое место, которое сгорело вместе с конюшнею, сараем, погребом, заборами и воротами. Бывшие же в инвалидном доме казенные вещи все расхищены, кроме оставшихся некоторых, кои взяты были живущими в доме жандармами, но по выходе ими оставлены, о которых реестр при рапорте подан ко мне того дома смотрителем Ивановым»[15].
Множество обездоленных москвичей стекались под покров Воспитательного дома, и всех их Иван Акинфиевич принимал; среди них были и наши раненые, некоторые из них даже приползали; рядовых Иван Акинфиевич направлял в больницы, а трех офицеров оставил у себя. Между прочими беднягами приведена была к нему и престарелая, слепая и отягченная болезнями княгиня Екатерина Михайловна Голицына вместе с поручицею Бауер, которые лишились в огне московского пожара всего своего имущества и были несколько дней без пищи; Иван Акинфиевич поместил их с вдовами.
Несмотря на то, что пожар вокруг Воспитательного дома утих, Иван Акинфиевич не мог чувствовать себя в безопасности от поджигателей, и потому учредил из подчиненных своих круглосуточное дежурство с обходами территории Дома, и во многих местах приготовил воду на случай появления огня.
«При сих обстоятельствах, сильно угнетавших дух мой, еще другие не менее требовали моей осторожности. Беспрестанно приезжали и приходили к Дому толпы французских мародеров, кои искали пищу для злобных и развращенных их сердец грабительством и всякого рода буйствами, несмотря на имеющийся в Доме караул жандармов, который и сам не слишком мог во всей силе выполнять свою обязанность, потому что от начальства им позволено было грабительство; почему, дабы сим людям изъяснить, какое заведение есть Воспитательный дом, и дабы убеждать их к жалости к невинным сиротам, я поставил у ворот переводчиков, собрав их из служащих в Доме и посторонних, во время пожара прибегнувших к моему покрову, знающих французский язык; а еще до вступления злодеев, у всех ворот выставил доски с французскими надписями, что «Сие заведение есть дом несчастных и сирых детей». Хотя, и при таковых распоряжениях моих, не могли мы совсем избежать частых беспокойств, но, по крайней мере, во внутренности Дома сохранялась тишина. Из Дома же нельзя было выйти за ворота без того, чтобы не быть ограбленному. В первые дни и в течение всего времени я неоднократно должен был посещать определенных в городе французских начальников, кои были: первый губернатор граф Дюронель, на место которого поступил после герцог Тревизский, маршал Мортье, комендант граф де Милльо, генерал-интендант армии Дюмас, и интендант города Лессепс»[16].
5-го числа, в два часа пополудни, Наполеон проезжал по набережной мимо Воспитательного дома и, остановившись, спросил, что это за здание и почему оно уцелело от пожара? Ему ответили, что это Воспитательный дом и что он сохранен стараниями его начальника и его подчиненных. Наполеон тотчас захотел его видеть и послал своего генерал-интенданта Дюма выразить начальнику Воспитательного дома свое благорасположение. Генерал Дюма, прискакав в Дом, спросил: «Где ваш генерал?» Будучи бессменным стражем, Иван Акинфиевич подошел к нему и спросил: «Что вам угодно?» – «Я прислан к Вашему Превосходительству от Императора, который приказал благодарить Вас за труд и за спасение от огня Вашего Дома. Его Величеству угодно с Вами лично познакомиться».
«Я никогда не имел ни малейшего страха, и равнодушно принял оное, но утешился тем, что весь Дом от оного был приведен во окуражирование», – пишет И.А. Тутолмин императрице в своем донесении.
6-го числа был небольшой дождь, который пожарам отчасти препятствовал.
В 12 часов пополудни приехал в Воспитательный дом статс-секретарь Наполеона Делорн. Иван Акинфиевич знал его прежде, они приветствовали друг друга, как хорошие знакомые, и после нескольких общих слов Делорн взял Ивана Акинфиевича за руку и тихо сказал: «Поедемте, чем скорее, тем ему приятнее». Сели на дрожки, а верховую лошадь Делорна пустили следом. Приехали в Кремль; Делорн ввел Ивана Акинфиевича в гостиную, что подле большой тронной залы. Тут было много армейских и штатских чинов, все чем-то заняты. Минут через 10, не более, Делорн отворил двери: «Пожалуйте к Императору». Иван Акинфиевич вошел, Делорн показал: «Вот Государь». Он стоял между колонн, у камина. Иван Акинфиевич приблизился к нему большими шагами и, не доходя десяти шагов, сделал ему низкой поклон. Наполеон подошел к нему и стал от него в одном шаге. Иван Акинфиевич начал благодарить его за милость караула и за спасение дома. Наполеон отвечал: «Намерение мое было сделать для всего города то, что я теперь могу сделать только для одного вашего заведения. Скажите мне, кто причиною зажигательства Москвы?» – Иван Акинфиевич отвечал: «Государь! может быть изначально зажигали русские, а впоследствии уже французские войска». – На это Наполеон сердито заметил: «Неправда, я ежечасно получаю рапорты, зажигатели русские, они пойманы; на самом деле доказательств достаточно, чтобы понять, откуда происходят варварские повеления чинить таковые ужасы; я бы желал поступить с вашим городом так, как поступал с Веною и Берлином, которые и поныне не разрушены; но русские, оставивши сей город почти пустым сделали беспримерное дело: они сами хотели предать пламени свою столицу, и чтоб причинить мне временное зло, разрушили созидание многих веков; я могу оставить сей город и весь вред, самим себе причиненный, останется невозвратным; внушите о том Императору Александру, которому, без сомнения, не известны таковые злодеяния; я никогда подобным образом не воевал; воины мои умеют сражаться, но не жгут. От самого Смоленска до Москвы я более ничего не находил как один пепел». Потом он спросил Ивана Акинфиевича, известно ли ему, что в день вступления французских войск в столицу выпущены были из темниц колодники, и правда ли, что полиция с собою увезла пожарные трубы? – Иван Акинфиевич сказал, что он слышал об этом. – Наполеон отвечал, что это не подлежит никакому сомнению.
Входя в положение Воспитательного дома, Наполеон спрашивал: «Велико ли число детей в Доме? На какое время Дом имеет продовольствие, и откуда полагает снабжаться провиантом на зиму?» Иван Акинфиевич подал Наполеону Ведомость о числе детей 6 сентября 1812 года, которую Наполеон, рассмотрев, с улыбкою заметил: «Вы увезли в Казань взрослых девиц». Иван Акинфиевич отвечал, что Дом имеет продовольствие только на месяц, хотя обыкновенно делает подряд на целый год, но, по неимении места, запасается только на один месяц; подрядчик же теперь уехал из Москвы, следовательно, Дом лишен всех способов к получению запасов. Наполеон спросил: «Откуда город получает съестные припасы?» Иван Акинфиевич отвечал: «Хлеб из Украинских, скотину из Малороссийских, а мелкую живность из ближайших губерний; хлеб доставляется по большей части на барках весною, а часть его привозится и сухим путем зимою». Наполеон спросил еще о воздушном шаре, который англичанин Шмит делал на пагубу его армии и его самого, прибавив, что такое варварство просвещенному народу непростительно. Иван Акинфиевич отвечал, что ничего о том не знает. На это Наполеон возразил, что ему известно, что шар делался в 7-ми верстах от Москвы, но за не приведением в действие, сожжен; оставшиеся же горючие материалы употреблены на сожжение Москвы. Наконец он сказал: «Как бесчеловечно поступили русские, оставив 10 тысяч раненых солдат без пищи и призрения! Повторяю Вам еще: напишите обо всех происшествиях Москвы к своему Императору Александру, и отправьте с донесением своего чиновника: я дам ему пропуск чрез свои форпосты».
С этими словами Наполеон отпустил Ивана Акинфиевича.
«Я с ним обо всем полчаса говорил. Он стоял на одном месте как вкопанный. Фигура его пряма, невелик, бел, полон, нос с маленьким горбом, глаза сверкают, похож больше на немецкое лицо, широко плечист, бедры и икры полные»[17].
В этот же день приехали в Воспитательный дом 300 человек жандармов с полковником и офицерами и разместились во всех комнатах корделожи, заняли также квартиру доктора Саблера, а полковник их занял квартиру самого Ивана Акинфиевича; лошадей своих поставили в конюшнях, сараях и даже на погребицах; сено и весь фураж Воспитательного дома выбрали, забрали также лучших рослых лошадей – некоторых для строевой службы, а небольших поместили в обозы; экипажи иные выбросили, а иные, партикулярные и казенные, как принадлежащие конюшне, так и те, в которых кормилицы развозились по деревням, употребляли для фуражирования. Некоторые же экипажи взяли под свой багаж и отправили с обозом, от чего в летних повозках Воспитательный дом стал весьма нуждаться.
«При сих стеснениях и нужде, я принужден был еще довольствовать их своими и от всех служащих съестными припасами, до того времени, покуда они сами уже увидали, что не остается, чем питать нам себя и детей: о каковом расходе, Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше подношу у сего счет», – пишет Иван Акинфиевич в донесении к императрице[18].
7-го сентября Иван Акинфиевич отправил, по требованию Наполеона, чиновника Воспитательного дома Филиппа Рухина с письмом в Санкт-Петербург, но посланный был задержан на передовых постах отряда барона Ф.Ф. Винцингероде и препровожден в Санкт-Петербург уже под арестом. В своем донесении министру полиции Балашову Винцингероде писал:
«Милостивый государь Александр Дмитриевич!
Вчерашнего числа на передовых постах моего авангарда был удержан и доставлен ко мне служащий в императорском Московском Воспитательном доме коллежский секретарь Филипп Рухин, отправленный из города Москвы с донесениями Государю Императору и Императрице Марье Феодоровне. Не зная, кто бы мог в настоящих обстоятельствах доносить Государю Императору, быв снабженный французскими паспортами и не быв представленный конвоем с неприятельских аванпостов и чрез парламентера, я велел запечатать все бумаги, находящиеся при г. Рухине. Честь имею препроводить оные к Вашему превосходительству для представления Его Императорскому Величеству. Самого же г. Рухина вслед за сим доставлю на почтовых, но под арестом к Вашему превосходительству. Я его не посылаю с курьером, ибо сие причины большие замедления, а отослав его без караула, он мог бы выпускать вредные и ложные слухи.
С истинным почтением и преданностью честь имею быть Вашего превосходительства покорнейший слуга Винцингероде. Село Пешки»[19].
Рухин возвратился в Москву после ее освобождения.
8-го числа смотритель Кудринского Вдовьего дома надворный советник Мирицкий пришел к Ивану Акинфиевичу в самом худом рубище и сообщил, что Вдовий дом, в котором находилось до 3000 русских раненых, вследствие поджога его французами, которых он слезно просил этого не делать, сгорел; в огне погибли до 700 человек русских раненых, остальные кое-как выбрались и разбрелись; сам Мирицкий с семейством своим от пожара и грабительства лишился всего своего имущества. Иван Акинфиевич снабдил его одеждою и оставил в Воспитательном доме.
В тот же день приехал генерал-интендант Дюма и объявил именем Наполеона, что ему велено осмотреть внутренность всего Воспитательного дома. Иван Акинфиевич провел его по всем зданиям; по окончании осмотра генерал Дюма потребовал план всего строения и, получив его, взял с собою. На другой день он прислал план обратно, уже исправленный: квадратное здание было разделено на две ровные половины, и Ивану Акинфиевичу велено было передать, что половина квадрата, по окружное строение, вся займется французскими ранеными и больными и что поэтому ее необходимо освободить. «А как оные больные большею частью одержимы были поносом, то, содрогаясь о таковом бедственном положении и воображая себе, что чрез то нарушен будет весь порядок и чистота в Доме, и некоторые казенные вещи должны будем потерять, я решился об отменении сего намерения просить Наполеона», – пишет Иван Акинфиевич в своем донесении к императрице.
К этому времени пожар в Москве унялся, словно насытившись своей жертвой: в городе осталось не более восьмой части домов, да и те все были разграблены. Эконом воспитательного дома Х.Х. Христиани получил разрешение Ивана Акинфиевича съездить на скотный двор и посмотреть, нельзя ли спасти часть плодов и овощей, там бывших. Когда в сопровождении двух жандармов он прибыл туда, его глазам предстала картина ужаса: «Все плоды и овощи пропали с полей, заборы, деревянные строения были разрушены и сожжены. Каменное строение, двор, поля и лесочки наполнены были ранеными и пленными всякого звания; тут толпились священники, купцы, дворовые люди и крестьяне, окроме французского караула числом их было, конечно, до 6 тыс. Везде валялись непогребенные тела нещастных обоего пола, погибших от руки злодеев. Смело полагать можно, что жертв сих было до 400, ибо навозная яма была верхом накладена трупами. Сверх того лежали по полям околелые лошади, коровы и овцы»[20].
Безымянный мемуарист, проживавший в это время в Воспитательном доме, пишет: «С восьмого числа сентября, в продолжение шести недель, то есть по шестое число октября, продолжались беспрестанные грабительства, французы заставляли попадающихся им навстречу нести их ноши и добычи; хозяин из своего собственного дома должен был свое же имущество нести за ними на их квартиры, не взирая ни на какое лицо, в сие время нельзя уже было различить генерала с последним мужиком, одеяния всех были равны.
Бесчинства и ругательства французов суть приличны только им одним, как народу необузданному, раболепствуя гнусному своему вождю до безумия.
Представьте себе: они ездили пьяные на скверных клячах, накрывши их церковными покровами, в священнических ризах и с женским чепцом на голове!! Вообще, все они по недостатку мужеского платья ходили в салопах и юбках!!!
В Симоновом монастыре над воротами при входе, в образ нерукотворенного образа Спасителя вбили они гвоздь в глаз и повесили на оном человека! Вот точные изверги рода человеческого; что должны были при сем зрелище чувствовать оставшие[ся] в несчастной Москве? и притом рабствовать не только французам, но даже недостойным, скверным и не стоющим никакого внимания бритым полячишкам»[21].
10-го сентября, во вторник, Иван Акинфиевич чрез статс-секретаря Делорна подал Наполеону письмо об отмене намерения учредить госпиталь в квадрате:
«Всемилостивейший Государь! Ваше Императорское и Королевское Величество изволили удостоить невинных и несчастных детей Вашего покровительства. Я повергаюсь к стопам Вашим, прося о продолжении оного, и умоляю Ваше Величество не допустить того, чтобы заведение, основанное на человеколюбии и состоящее под Высочайшим покровительством, приведено было в расстройство. Я униженно прошу Ваше Величество повелеть поместить больных в большое окружное строение и корделожи, в которых находится теперь Ваша гвардия»[22].
Иван Акинфиевич имел серьезные основания предполагать, что из-за большой скученности в квадрате, где, кроме постоянно живущих, нашли приют многие московские погорельцы, в том числе и женщины с грудными детьми, могут вспыхнуть инфекционные болезни. Однако никакого письменного решения на свое обращение Иван Акинфиевич не получил. На словах ему передали, что Наполеон, прочитав его письмо, сказал: «Чего он хочет? Когда у него много пустых комнат, следовательно, он не стеснится». А в утешение приказал помещать в квадрат одних только раненых, а больных – в окружное строение, разделив территорию забором и сделав на французскую часть особые въезды.
12-го сентября Наполеон, через своего статс-секретаря, прислал Ивану Акинфиевичу двух сирот для помещения в Воспитательный дом и потом дважды справлялся о том, как они содержатся. Сироты и дети бедняков присылаемы были также и от французской администрации, а именно: от генерал-губернатора герцога Тревизского – 9, от коменданта графа де Милло – 9 и от французского начальства – 2, всего 22 человека; сверх того Дом принял за это время 23 подкидыша.
В пятницу 13-го сентября (ну как тут было не вспомнить о приметах!?) начали привозить французских больных в окружное строение.
14-го сентября, в субботу, прислан был инженерный офицер с рабочими солдатами, который и начал отделять половину квадрата; дети перемещены были все на одну половину. Впоследствии оказалось, что французские больные, несмотря на убедительную просьбу Ивана Акинфиевича, все вещи на своей половине расхитили, попортили, книги изорвали, шкафы, столы, стулья сожгли в печах. Для соблюдения порядка Иван Акинфиевич при входе на детскую половину поставил караульных и дал предписание своим переводчикам из служащих и посторонних, имевших пристанище в доме, чтоб они по очереди дежурили у ворот безотлучно и приходящим и приводимым раненым показывали дорогу на их половину; при этом учтиво удерживали бы всех тех, кои будут входить на детскую. Желающих же видеть заведение, провожали бы к нему, главному надзирателю. Сверх того для безопасности от пожара, соблюдения спокойствия и удаления злоумышленников Иван Акинфиевич учредил ночные обходы, употребив к тому своих чиновников с переводчиками, которые поочередно каждую ночь трижды обходили все места квадрата.
За это время в Воспитательном доме перебывало довольно много французских чиновников, желающих видеть заведенный в нем порядок, «и все они, – пишет Иван Акинфиевич императрице, – при расстроенном положении Дома, весьма хвалили заведенный порядок и чистоту, и отдавали преимущество во всем нашему заведению противу Венского»[23].
15-го сентября, в воскресенье, французы начали привозить своих раненых и размещать их в квадрате и окружном строении, где устроили госпитали, которые сами же и содержали. Количество раненых в них ежедневно достигало до 3000, а за все время их пребывания – более 8000 человек. Умирало же их ежедневно в квадрате от 20 до 50 человек, а за все время – до 1500; тела погребались на пустыре, обращенном к городовой стене Китай-города, в черте воспитательного дома; в окружном же строении умирало ежедневно от 15 до 30 человек, а всего умерло до 1000 человек, и мертвых из этого строения хоронили за чертой воспитательного дома. Хотя для предосторожности на тела и сыпана была известь, но, за недостатком ее, небольшое количество. Главный надзиратель, для отвращения заразительных болезней, хоронил мертвые тела силами своих подчиненных, иначе бы они валялись по коридорам и площадкам. Впоследствии, когда Москва очистилась от неприятеля, все мертвые тела были вырыты и сожжены за городом.
Для охраны своих госпиталей французское начальство прислало караул, который, несмотря на все возражения Ивана Акинфиевича, занял крестовую и докторские комнаты. Приходилось утесняться. В лекарствах, после того как сгорела аптека Воспитательного дома, также был большой недостаток. Иван Акинфиевич обратился за лекарствами в Покровскую аптеку, откуда Воспитательный дом до окончания войны стал обеспечиваться лекарствами.
Спустя некоторое время Иван Акинфиевич стал обращаться к французскому начальству по поводу недостатка в съестных припасах в Воспитательном доме, имея в виду оградить себя от покушений французов на съестные припасы Дома и боясь того, чтобы они не принудили его продовольствовать их команды. Хотя Воспитательный дом в запасах большой нужды еще не претерпевал, однако ж, терпел большой недостаток в муке и крупах. Иван Акинфиевич имел намерение, «получив позволение послать по деревням своих чиновников для закупки хлеба, при сем случае уведомить наши войска о неприятеле и настоящем его положении». К несчастью, по требованию его, французы выдали пшеницы 100 центеров, да круп гречневых 20 центеров, предоставив ему самому отыскать мельницы для помола пшеницы. Отправленный на поиски мельницы близ города эконом, вернувшись, сообщил, что все хорошие мельницы заняты самими французами, но есть одна не очень разоренная, которую, починив, можно использовать. Так и сделали, получив разрешение французского начальства.
По прошествии десяти дней Иван Акинфиевич вторично возобновил свое прошение, по которому французы позволили ему покупать хлеб внутри своих форпостов. А поскольку в близлежащих деревнях французами все уже было обобрано, то и не мог он воспользоваться данным позволением, а обратился с новою просьбою к французскому начальству, на которую (просьбу) в конце концов и получил разрешение послать чиновников Воспитательного дома по окрестным деревням для отыскания хлеба, выдав им от своего имени открытый лист. Французы к концу сентября уже испытывали трудности с продовольствием в Москве, и тем легче было Ивану Акинфиевичу получить разрешение на поиски продовольствия для собственных нужд Воспитательного дома. При этом Лессепс рекомендовал Ивану Акинфиевичу взять от их начальства денег ассигнациями для своих расходов, от чего Иван Акинфиевич сумел отказаться, сославшись на то, что не имеет нужды в деньгах, будучи снабжен от Опекунского совета достаточною суммою. «А это была их зловредность, – пишет Иван Акинфиевич, – чтобы ссужать меня своими фальшивыми ассигнациями, коих привезли они с собою весьма большое число, и ими даже, по повелению Наполеона, выдавали своим войскам жалованье». Стоявший в Воспитательном доме жандармский полковник принес как-то Ивану Акинфиевичу кучу сторублевых фальшивых ассигнаций и просил разменять на двадцатипятирублевые, но Иван Акинфиевич «выбожился», что не имеет таковых, а только такие же сотенные. Однако одну все-таки разменял, предполагая впоследствии показать ее императрице Марии Федоровне. Но генерал-адъютант П.В. Кутузов, принявший командование над отрядом попавшего в плен Винцингероде, попросил ту ассигнацию у Ивана Акинфиевича, чтобы отправить ее к Государю Императору.
Уже заметно становилось, что французы в Москве попали в затруднительное положение. Их апелляция к доверию населения, их обращение к окрестным крестьянам привозить в Москву продовольствие под гарантии безопасности, их организация «отеческого самоуправления» – все это оставалось без последствий и только усиливало ощущение их неблагополучия. Единственным (и курьезным!) административным успехом Наполеона в Москве оказался театр, устроенный французами в доме Позднякова, на Большой Никитской, где обнаруженные в городе немногие французские лицедеи стали давать свои представления, по большей части потешного свойства; об этих представлениях возвещали печатные объявления, расклеенные по городу. Если представить себе, что город этот являл собою одно сплошное пепелище, что по улицам валялись мертвые тела людей и животных, что сама человеческая жизнь здесь была низведена к ничтожеству, то театр на этом фоне, в особенности комедийный, выглядел каким-то абсурдом и фантасмагорией. Наполеон определенно терял чувство реальности. Его поведение в последние дни пребывания в Москве отмечено какой-то бессмысленной злобой.
Так, по его повелению, 1 октября были арестованы шестеро русских чиновников, отысканных в Москве; в их числе находился и проживавший в Воспитательном доме тайный советник А.В. Повалишин, бывший астраханский губернатор. Их продержали трое суток на хлебе и воде, грозя расстрелять, если русское правительство не освободит высланных графом Растопчиным в Нижний Новгород иностранцев. Наполеон явно не находил уже позитивных предлогов для установления контактов с русским правительством. Но, очевидно, он сам почувствовал нелепость (если не предосудительность) подобной акции, потому что на четвертый день всех шестерых русских чиновников освободили.
Того же 1 октября он повелел снять крест с Ивановской колокольни, найдя, очевидно, этот «трофей» достойным, чтобы увенчать его «русскую кампанию». Воистину, это был театр абсурда![24] В ночь с 5 на 6 октября французы сорвали крест с Ивановской колокольни, после чего следы его теряются, доказывая бессмысленность не только этой наполеоновской злобы, но и всей его «русской кампании».
Недостаток хлеба в Воспитательном доме, несмотря на все предпринимаемые меры, остро ощущался, и потому Иван Акинфиевич должен был довольствовать Дом умеренным образом: дети получали только треть хлебной порции, а взрослые принуждены были питаться одною мокрою пшеницею, которую добывали, в том числе, и на барке против Воспитательного дома, сгоревшей во время пожара и севшей на дно.
По действительному недостатку провизии интендант Москвы Лессепс доставил в Воспитательный дом 8 коров и 4 баранов; сверх того, Иван Акинфиевич посылал в поле за картофелем, которого, однако, не находили, а приносили капусту, но и за той не иначе можно было посылать, как с французскими провожатыми, которых с трудом он мог выпрашивать.
В этих обстоятельствах Иван Акинфиевич решился с 1-го октября убавить число рабочих, прачек и нянек, а кормилиц, которые пожелают идти с детьми в свои деревни, отпустить, дав им в награду по 10 рублей; таких кормилиц отправилось в деревни 37.
Рабочие люди в Воспитательном доме неоднократно хотели оставить свои должности; но дабы удержать их при столь смутных обстоятельствах и наградить за многие труды, понесенные ими во время пожара, при захоронении неприятельских тел и очистке отделений для французских лазаретов, Иван Акинфиевич выдал им двойное жалованье за сентябрь месяц.
2-го октября Иван Акинфиевич отправил своих чиновников для отыскания по деревням хлеба, «имея, однако же, более в виду, чрез таковой случай дать известие нашим войскам, что французские войска из Москвы значительным числом стали выходить и обозы отпускать, равным образом повестить обо всех в ней происшествиях»[25]. Они имели с собой открытый лист следующего содержания:
«Императорский Московский воспитательный дом, по Высочайшему Ее Императорского Величества повелению, оставлен под ведением моим в Москве, с воспитанниками обоего пола, коих со служащими ныне находится 1125 человек. При несчастных обстоятельствах, постигших сию столицу, оный дом встретил великую нужду в пропитании, в чем до сего времени по повелению Его Императорского величества и короля Наполеона помогало французское правительство, а ныне отозвалось невозможностью. В таковой крайности позволило французское правительство для отыскания хлеба по деревням отправить из служащих сего дома чиновников, дав им от себя для охранения и способствования письменное свидетельство. Почему в таковой крайности о спасении несчастных детей и при них служащих, дабы не умереть голодною смертью, отправлен от меня надворный советник Данилевский и при нем: штаб-лекарь Мщеровский, коллежский секретарь Астафьев, коллежский регистратор Зверев, переводчик Бушуев, сержант Овчинников и четверо рабочих. Об оном наиубедительнейше прошу войска и начальства, отправленным мною для покупки разного хлеба на наличные деньги, десяти человекам, по христианскому человеколюбию, оказывать всевозможное вспомоществование; в случае же недоброжелательства и неспособствования Воспитательный дом с невинными детьми и при них служащими погибнут без пищи.
Во уверение чего сей вид дан за подписом главного надзирателя и с приложением экспедиции о воспитанниках обоего пола печати.
Москва, октября 1-го дня 1812 года
Подлинный подписал действительный статский советник и кавалер Иван Тутолмин»[26].
Выехав на Петербургскую дорогу, посланные, в 12 верстах от Москвы, встретились с казачьим отрядом, под командою генерал-майора Иловайского, который в то время имел с неприятелем перестрелку, и в оной под казаком убита была лошадь. Взамен казаки взяли одну из лошадей чиновников Воспитательного дома: лошадь та принадлежала титулярному советнику Александру Кочергину, у которого, за неимением казенных, выпрошена была, почему Иван Акинфиевич вынужден был за оную заплатить сто рублей.
Потом посланные препровождены были к командующему отрядом генералу Винцингероде, который расспрашивал их подробно обо всех происшествиях, имевших место в Москве. Опасаясь, чтобы неприятель как-нибудь не проведал через посланных чиновников Воспитательного дома о столь близком пребывании к нему русских войск, генерал Винцингероде поначалу затруднялся отпускать их, но в конце концов решился, оставив у себя четырех заложников из числа посланных чиновников. Остальные пятеро, по доставлении хлеба в Воспитательный дом, должны были снова вернуться к нему с верным известием о неприятеле. Те чиновники, купив ржи пять четвертей с половиною, прибыли благополучно в Дом, объявив, что другие четверо остались скупать провизию по деревням.
10-го октября рано поутру Иван Акинфиевич, следуя договоренности с генералом Винцингероде, отправил к нему тех же чиновников, однако в селе Никольском, в 12 верстах от Москвы по Петербургской дороге, они узнали от повстречавшихся им казаков, что их корпусный начальник, генерал Винцингероде, взят в Москве неприятелем в плен. Исполнив свою миссию, все посланные возвратились на другой день в Москву.
5-го октября нагрянули в Воспитательный дом французские комиссары и заняли хлебни для печения хлебов на их армию. С этого числа французы спешно начали вывозить из госпиталей, учрежденных в Воспитательном доме, своих легко раненых и выздоравливающих, отправляя их из Москвы по Можайскому тракту, а на их место помещали раненых из других своих госпиталей.
6-го октября, в воскресенье, большая часть французской армии стала готовиться к отбытию из Москвы. Перед выходом своим французы уверяли, что они надеются непременно в скором времени опять возвратиться в Москву.
7-го октября, в понедельник, в 5 часов утра, французские войска выступили из Москвы по Калужской дороге вместе со своим предводителем – Наполеоном; свои тяжелые обозы они отправили по Смоленской дороге. Того же числа все жандармы, бывшие в Воспитательном доме, ушли, оставив натасканные ими вещи и напитки в шкафах за своими печатями с тем условием, что, если через две недели они не возвратятся, то предоставляли пользоваться ими кому угодно. В Москве же остались только войска под начальством маршала Мортье – не более 3000 человек. Перед выходом жандармов Иван Акинфиевич обратился письменно к маршалу Мортье, чтобы он благоволил приказать офицеру, командовавшему караулом при лазаретах, охранять также и Воспитательный дом.
В этот день загорелся Симонов монастырь, Петровский дворец, и видны были еще в нескольких местах вновь открывшиеся пожары.
Не получив ответа от маршала Мортье, Иван Акинфиевич 8-го числа повторил свою просьбу, также письменно, интенданту города Лессепсу. На другой день Лессепс прислал в Воспитательный дом своего адъютанта для устройства порядка в карауле и передал для Ивана Акинфиевича письмо, в котором просил принять под свое покровительство французских раненых и больных, находящихся в Воспитательном Доме, а также лиц французской нации, проживавших в Москве. Наши казаки уже наезжали в предместья Москвы и выгоняли ото всюду французов; их раненые толпами тащились в Воспитательный дом, некоторых переносили на носилках, как в единственное убежище от предстоящей опасности. Иван Акинфиевич не находил возможным не принять их.
10-го числа во весь день слышны были частые ружейные и пистолетные выстрелы, к вечеру пальба усилилась, причем были слышны и пушечные выстрелы, что продолжалось почти всю ночь. В девятом часу вечера снят был французской караул в Воспитательном доме, из чего не трудно было догадаться, что французы из Москвы уходят совсем.
В Воспитательном доме приняли все возможные меры предосторожности, никто не помышлял о сне. Во весь этот день в городе был ужасный пожар. Сначала зажгли большой питейный магазин. После обеда загорелся великолепный дворец в Кремле, потом военный Комиссариат, Хамовнические казармы и некоторые другие строения. Вечер был холоден, и дождь шел беспрестанно. Но всех кровлях Воспитательного дома расставлены были люди, а ворота охранялись довольным числом людей, потому что беспрестанно проезжали неприятельские разъезды, и слышен был сильный шум и конский топот ретирующихся французских войск. Около половины второго ночи огонь в Кремле погас, и в это самое время раздался там страшный взрыв, от которого, казалось, земля ходуном заходила, а потом, в течение часа, последовало еще четыре таких же взрыва. От этих ударов в Воспитательном доме было «наичувствительнейшее потрясение»: хотя все окна предварительно были открыты, множество стекол разбилось и треснуло, во многих местах повылетали рамы и двери и обвалилась штукатурка. «Дети не были слишком встревожены, потому что я заблаговременно о сем предупредил как их, так и служащих, и все мы по совершении бедствий и ужасов остались живы», – пишет Иван Акинфиевич, из чего следует, что он, очевидно, имел информацию о готовящихся взрывах или же сам догадался о них, основываясь на своих наблюдениях.
11-го октября, по выходе французов, поутру горел арсенал и магистрат. В этот день вступил в Москву генерал-майор Иловайский 4-й со своими казаками. Иван Акинфиевич письменно сообщил ему о нахождении в Воспитательном доме французских раненых и больных, и просил его об охранительном карауле. Тем не менее, Воспитательный дом не избег набега толпы крестьян и казаков, которому (набегу) в этот день и два следующих подверглась вся Москва.
«Между тем вскакали в Дом казаки, сопровождаемые толпою крестьян, коих накануне того дня французы заманили в Москву, обещая отпустить им соли, с тем намерением, чтобы при сем случае воспользоваться их лошадьми, и ворвавшись в окружное строение, вооружили крестьян отнятым у больных и раненых французов оружием, ограбили оных французов и расхитили все имущество живших в том строении служителей, также пограбили принадлежащие к отделенной больнице вещи, кроме платья и белья, преж сего успели унести, чему свидетелем был, живший во все время у нас, тайный советник Повалишин»[27].
Вечером того же 11-го октября вошел в Москву с гусарским полком генерал-майор А.Х. Бенкендорф, который снабдил Воспитательный дом караулом и оказывал ему всевозможное пособие по принятой им на себя в городе должности коменданта. Иван Акинфиевич просил его также об охране всех прочих заведений ведомства императрицы Марии Федоровны, а именно: больницы бедных, институтов Екатерининского и Александровского, Вдовьего (Лефортовского) дома и Павловской больницы.
14 октября, в день рождения императрицы Марии Федоровны, в домовой церкви Воспитательного дома, единственном оставшемся неприкосновенным храме Москвы, была совершена литургия, посвященная избавлению столицы от врага и спасению Воспитательного дома; литургию совершал архимандрит разоренного Симонова монастыря Герасим с посторонним духовенством, поскольку священники храма Воспитательного дома еще не вернулись; на литургии присутствовал г.-м. А.Х. Бенкендорф со штаб- и обер-офицерами.
В этот же день генерал-майор И.Д. Иловайский 4-й сделал объявление об открытии в Москве торговых дней:
«Хвала Богу! Первопрестольный град очищен от врагов; окрестные жители могут быть теперь спокойны и привозить безопасно в древнюю столицу все произведения земли и изделия свои. Обитатели Москвы нуждаются в жизненных припасах. Я уверен, что всякий русский будет продавать привезенное им за умеренную цену. Торговые дни назначаются те же, что и прежде. Приезд в Москву обеспечен воинскими отрядами.
Господь милосерд, Государь наш благотворителен, народ русский единодушен, и скоро древняя столица возвратит прежнюю свою славу и благоденствие»[1].
И в скором времени началась привозка жизненных припасов в Москву, которые покупались для Воспитательного дома по умеренным ценам; а в первой декаде ноября явился к Ивану Акинфиевичу прежний подрядчик, московский купец Окороков, и объявил, что готов продолжить поставку в Воспитательный дом съестных припасов до оговоренного ранее времени, то есть до 1 февраля 1813 г.
В Москву стали навозить печеный хлеб и калачи, и невозможно себе представить, с какою жадностью народ толпился около этих продавцов! Что не удивительно, ведь многие в продолжение всего этого плачевного времени и куска хлеба в глаза не видали.
После ухода наполеоновской армии в Воспитательном доме осталось 1132 француза, из них 10 раненых и больных офицеров, при них 12 служителей, 1098 рядовых, при них 10 приставников, а также доктор и лекарь[2].
«Но для сих больных не оставлено ни пищи, ни лекарств и никаких других потребностей, – писал Иван Акинфиевич графу Растопчину, – с 11 числа сего месяца я вынужден довольствовать от дома, о чем прошу Ваше Сиятельство приказать сделать справку, дабы я мог оправдать себя перед Ее Императорским Величеством Государынею Императрицею; касательно же до оных помещенных в доме французов раненых и больных, которые Дому делают большую тягость в продовольствии, а в комнатах великую нечистоту и неопрятность, так как было в бытность их начальства, при котором естественное испражнение продолжали в тех же комнатах, в которых они лежали, и тем воздух в целом доме сделался заразительным; почему ныне г. обер-полицмейстер переводит их в другие больницы. А как сначала из раненых и больных, состоящих в оном доме, ежедневно умирало в квадрате от 20 до 50, и оные тела похороняемы были за квадратом на пустыре к городовой стене города Китая до 1500 тел. Хотя для предосторожности на тела было сыпано по недостатку малое число извести, но со всем тем весною от многочисленных тел может быть заразительно, равно и в окружном строении Воспитательного дома умершие были похороняемы близ оного строения ежедневно от 15 до 30 и оных похоронено до 1000 тел»[3].
25-го октября вывезли, наконец, из Воспитательного дома всех раненых и больных французов, оставив только 10 раненых французских офицеров с их денщиками. Помещения Воспитательного дома, освободившиеся после них, представляли собой нечто ужасное! Смрад и нечистота были величайшие! Иван Акинфиевич немедленно занялся их очищением и приведением в возможный порядок.
«Но жить в сих помещениях, – писал он императрице Марии Федоровне, – еще долгое время нельзя будет, ибо вкоренившиеся язвительные мокроты, протекшие в отделениях сквозь полы, а в коридорах не прошедшей нечистоты и вони, никак не возможно скоро вывести и всех оных мест вычистить и осушить. Нужно иметь время. Для чего я намерен всю зиму оставить окна и двери открытыми и в надлежащее время производить различного рода курения; сверх того все комнаты, кои занимались французскими лазаретами, требуют больших поправок; ибо полы, двери, окна, печи и стены весьма много попорчены, перегородки почти во всех выломаны и выкиданы; разная мебель и другие вещи, как казенные, так и служащих, переломаны и сожжены. От печей все вьюшки и тарелки выкинули, топку производили беспрерывно, никогда не закрывая оных, от того много истребили дров»[4].
Кроме того, обнаружилось, что в библиотеке, находившейся на половине Квадрата, занимаемой французским госпиталем, печати сняты, замки сбиты, часть книг испорчена и расхищена. В архиве, где стояли жандармы, бумаги и книги были разбросаны, многие из них безвозвратно утеряны[5].
Осматривавший в это время Воспитательный дом гражданский губернатор Н.В. Обресков не мог не удивляться, как в таких условиях Ивану Акинфиевичу удалось уберечь детей и содержать их и в порядке.
О состоянии детей и лиц, проживавших в Воспитательном доме во время оккупации, Иван Акинфиевич сообщал императрице: «Дети, в Доме находящиеся, как малолетние, так возрастные, оставленные за болезнями и по времени выздоровевшие, так же из воспитанниц учительницы и помощницы, по желанию их, не отправленные в Казань, и все посторонние благородные молодые женщины, девицы и мужчины, имевшие у меня во все время прибежище, благодарение Всевышнему, пребыли благополучны, так что на невинность их не было сделано никаких покушений. <…> Во все время, когда только безмятежность позволяла, воспитанники обоего пола были заняты классическим учением, вязанием чулок и некоторыми рукоделиями, по сделанному мною расписанию»[6].
Когда в Москву прибыл главнокомандующий граф Растопчин, начали очищать город от мертвых тел, которых, как человеческих, так и лошадиных, тысячи валялись на улицах. Из Воспитательного дома также стали вывозить мёртвые тела, захороненные во время пребывания тут французских госпиталей. Из-за большого количества трупов и неправильного их захоронения вода, которой пользовался Воспитательный дом, оказалась зараженной. Попытки рыть новые колодцы для воды успехом не увенчались. Стали процеживать воду через уголья, а для уничтожения смрадных испарений, оставшихся от лежавших трупов, землю посыпали негашёною известью. Покои, в которых проживали воспитанники окуривали уксусом и можжевельником.
И все же, несмотря на все предпринимаемые меры, болезней избежать не удалось. Иван Акинфиевич писал императрице Марии Федоровне: «Ныне при всем спокойствии и при достаточной пище, к большому моему прискорбию, оказалось много больных большею частью поносом, и несколько оным померли». Доктор Черняев, пользовавший питомцев Воспитательного дома, собрал консилиум, который пришел к выводу, что причинами болезни являются: «1-е от страха, происшедшего от ужасных ударов, при взорвании Кремля последовавших; 2-е от влияния воздуха, наполненного различными вредными и гнилыми испарениями, происходящими от нечистоты, находящейся в половинной части квадрата, которую занимали больные и раненые французские солдаты, также от гниения трупов в недальнем расстоянии от квадрата и окружного строения, в мелких ямах погребенных, простирающихся числом до 2500 человек; 3-е от употребления от недостатку кваса сырой воды, от великого множества человеческих трупов и лошадей, в реке и во всех почти колодцах находившихся, испорченной; 4-е от предшествовавшего затруднения доставать все нужное для продовольствия, почему принуждены были иногда употреблять скудную пищу»[7].
Для отвращения болезни рекомендовались следующие средства: очищение воздуха во всех больницах и отделениях окуриванием кислотами по методу Морво и уксусом; запрет на употребление сырой воды, вместо которой предлагалась отварная сухарная вода с красным вином и ячменный отвар; строгая диета и лекарства.
«От употребления вышесказанных средств, – докладывал доктор Черняев Ивану Акинфиевичу 4 ноября 1812 г., – делается приметным образом успех в пользовании».
Отчитываясь о денежных расходах за время оккупации, Иван Акинфиевич писал Марии Федоровне, что «употребил все возможные старания делать издержки, только необходимо нужные, и помышляя о сохранении суммы от похищения неприятельского. Две же тысячи рублей, кои употребил я на экстраординарные расходы, в подарки некоторым французским чиновникам, принесли Дому немалую пользу. Но сверх сего употребил я, хотя беден, из своих денег не малую сумму на вспомоществование своим нуждающимся собратьям, из христианского сострадания, и некоторых снабжал платьем и обувью, по возможности своей, а из казенных денег никак не смел на сие поползновения сделать, боясь расхищения казны от неприятеля; от того единственно отпустил я с первым бухгалтером Шредером, на проезд и содержание детей, толь большую сумму 40000. Но, по милосердию Божию, я успел сохранить в целости как сумму, так и здание и всех детей со служащими»[8].
Завершая свое донесение императрице Иван Федорович писал:
«Во всех поступках моих, при сношениях моих по Дому с французским начальством, как по долгу присяги моей, так и по собственной, свойственной всякому русскому дворянину, приверженности к законному своему Государю, старался я всегда показать твердость духа и неустрашимость, и во всем сохранить пользу государственную, полагая, что лучше умереть с честью за свое отечество, нежели быть предателем своего Государя»[9].
Это донесение Марии Федоровне датировано 11 ноября, а 12 ноября Иван Акинфиевич тяжело заболел, как постановили врачи, «нервной горячкой» – сказалось перенапряжение сил и испытанных волнений протекшего времени. «Я очень нездоров, – писал он почетному опекуну Н.И. Баранову, – а притом от Государыни перепиской чрезвычайно замучен». Он слег, и хотя по выздоровлении вновь вступил в должность, но вскоре болезнь возвратилась. 21 ноября, получив милостивый рескрипт с разрешением уйти в отпуск до поправления здоровья, Иван Акинфиевич передал главное же управление Воспитательным домом вернувшемуся из Казани почетному опекуну князю С.М. Голицыну. Оставляя дела, Иван Акинфиевич просил Марию Федоровну «принять со всемилостивейшим благоволением» его ходатайство о награждении чиновников Воспитательного дома, отличившихся особенными трудами по спасению детей и имущества Дома в период оккупации Москвы неприятелем. Впоследствии все они были удостоены награждения.
Государыня очень высоко оценила заслуги Ивана Акинфиевича. В высочайшем рескрипте она отмечала, что главный надзиратель Воспитательного дома, действительный тайный советник И. А. Тутолмин «посреди ужасов и бедствий неприятельского нашествия сохранил вверенный ему Дом от разорения и погибели и усердием своим и деятельностью, во время несчастия, которому примера не было и помощию Божию более не будет, доведен был до жалостного состояния здоровья».Иван Акинфиевич был награжден орденом Св. Анны I степени; по высочайшему повелению ему производилась выплата жалованья по 1800 руб. и пенсия по 1500 руб. во все время его болезни; по смерти его, последовавшей в 1815 г., расход по погребению его принят Воспитательным домом на свой счет; вдове Ивана Акинфиевича назначена пенсия и выдано единовременно полный годовой оклад мужа, т. е. жалованье и пенсия, составляющие 3300 руб.; по случаю назначения в продажу за неплатеж долга Сохранной Казне имения И.А. Тутолмина, Государыней Императрицей 23 октября 1817 г. пожаловано 2059 руб. 90 коп. для уплаты этого долга; 17 июля 1823 г. высочайше повелено выдавать вдове И.А. Тутолмина на наем квартиры по 1500 руб. и 8 февраля 1826 г. выдано ей 12 тысяч руб. на оплату долгов.[10]
Иван Акинфиевич Тутолмин скончался на 64-м году жизни 17 сентября 1815 года и был похоронен в Донском монастыре. На его могиле был установлен памятник с изображением герба Воспитательного дома – пеликана, который «себя не жалея питает птенцов», и высечена надпись: «Сей памятник воздвигнули ему супруга, его благодарные подчинённые и те из посторонних лиц, которые в 1812 году пользовались его попечением и спасены от гладной и насильственной смерти. Во время неприятельского вторжения 1812 года, среди пожаров, грабежей и убийств, сохранил он человеколюбивое заведение Воспитательный дом с питомцами и служащими; при оном давал в нём пристанище несчастным жителям столицы и с ними разделял последнюю свою пищу».
* * *
К рассказу об И.А. Тутолмине мы прилагаем несколько документов, которые проливают свет на положение двух других учреждений ведомства императрицы Марии Федоровны в оккупированной наполеоновской армией Москве – больницы для бедных и Павловской больницы. Они наглядно свидетельствуют, что российские врачи даже в обстановке безудержного насилия, буйства и разнузданности неприятеля умели сохранить верность своему долгу и присяге.
[1] Военно-исторический вестник. (Киев). – 1909. – № 3–4. – С. 53.
[2] Военно-исторический вестник. (Киев). – 1909. – № 3–4. – С. 54–55.
[3] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 406-407.
[4] Подробное донесение… – С. 19-20.
[5] Материалы для истории Императорского московского Воспитательного дома, изданные ко дню столетнего юбилея Воспитательного дома 1 сентября 1863г. Выпуск 1-й (3-й). – М., 1914. – С. 253.
[6] Подробное донесение… – С. 20-21.
[7] Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Ч. 8. – М., 1904. – С. 404.
[8] Подробное донесение… – С. 22.
[9] Там же. – С. 23.
[10] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 413-414.
[1] Щукин П.И. Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Ч. 8. – М., 1904. – С. 372.
[2] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 373.
[3] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 377.
[4] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 379, 391.
[5] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 5… – С. 147–175; Ч. 8… – С. 372–388, 414–415; Ч. 10… – С. 144.
[6] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 394.
[7] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 388.
[8] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 395.
[9] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 398-399.
[10] Щукин П.И. Бумаги…: Ч. 8… – С. 397.
[11] Подробное донесение Ее Императорскому Величеству, Государыне Императрице, Марии Феодоровне о состоянии Московского Воспитательного Дома в бытность неприятеля в Москве 1812 года начальника оного Ивана Тутолмина. – М., 1860. – С. 5.
[12] Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников: (1812-1815 гг.). – СПб., 1882. – С. 120.
[13] Подробное донесение… – С. 5.
[14] Беляев В. К истории 1812 года. Письма маршала Бертье к принцу Евгению-Наполеону Богарне, вице-королю итальянскому. – СПб., 1905. – С. 107.
[15] Подробное донесение… – С. 6-7.
[16] Там же. – С. 7-8.
[17] Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Ч. 5. М., 1900. С. 151-161.
[18] Подробное донесение… – С. 10.
[19] Апухтин В.Р. Сердце России первопрестольная столица Москва и Московская губерния в Отечественную войну. – М., 1912. – С. 45.
[20] Х.Х. Христиани. Записка. // 1812 год в воспоминаниях современников. – М., 1995. – С. 48.
[21] П… Ф… «Некоторые замечания, учиненные со вступления в Москву французских войск (и до выбегу их из оной)» // 1812 год в воспоминаниях современников. – М., 1995. – С. 29-30.
[22] Материалы для истории Императорского московского воспитательного дома, изданные ко дню столетнего юбилея Воспитательного дома 1 сентября 1863г. Выпуск 1-й (3-й). – М., 1914. – С. 247.
[23] Подробное донесение… – С. 21.
[24] Примечательно, что именно в Москве 3(15) октября Наполеон подписал тот подробный статут, по которому до настоящего времени живет главный французский театр – «Французская комедия».
[25] Подробное донесение… – С. 15.
[26] Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников… – С. 213–214.
[27] Подробное донесение… – С. 18.