Из всех строений в хуторе Петровском уцелела лишь братская могила, да полтора десятка домов. Особенно досталось окраине. Её в упор расстрелял танк, экипаж которого облюбовал под огневые позиции хуторское кладбище.
Теперь, если судить по картонке с надписью «Мины», оно – самый невостребованный объект. Об опасности напомнил и приставленный ко мне в качестве гида автоматчик:
– На открытое место не выходите, иначе схлопочете пулю с той стороны…
Сопровождающий заводит меня в один из относительно сохранившихся домов:
– Здесь, – рассказывает молодой человек, – жили дед с бабкой. Хорошие были люди, бабка обалденные вареники с вишнями варганила. Где хозяева теперь? Да там, где и все, кому не суждено уцелеть на войне…
Не в силах больше мириться со смрадом мышиного помета, выходим во двор. Росший здесь десятками лет спорыш ещё сопротивляется заокеанским сорнякам. Зато сад и огород они заполонили без остатка. Местами амброзия сравнялась с молодыми деревцами и теперь прячет от человеческого взгляда осенние яблоки.
– В сад нельзя, – предупреждает гид. – Оттуда прямая дорога в райские кущи, по соседству с которыми черти гремят раскаленными сковородками.
Однако я пренебрег советом. Да и здравый смысл подсказывал – какой же дурак станет минировать сорняковые джунгли. Перегнулся через обветшавший штакетник и сорвал умытое дождиком яблоко. Глядя на меня, рискнул и гид. Он наломал целую охапку сентябринок для дамы сердца.
Запретный плод оказался тяжелым, словно вобрал все горе донецких степей. И в то же время он показался мне удивительно солнцеликим. Если такое яблоко оставить на полке в сенцах, то высветятся самые потаенные уголки.
– Время возвращаться, – молвил гид и двумя пальцами снял с затвора автомата легкое облачко паутины.
Точно такие же произведения осеннего ткачества облепляли обугленные стропила, или, благополучно миновав препятствия, плыли над хутором, где о мирной жизни напоминал лишь запах яблок, которые взяли от земли силу её притяжения, от солнца – жар лучей, а от войны – горечь запустения.
Фото автора