Погосты первопроходцев Дикого поля чем-то напоминают протянутые за подаянием ладони нищих. Оплывшие могильные холмики похожи на пропитанные грязью мозоли, а обесцвеченная ненастьем полынь кажется бахромой изношенных манжет.
Однако мне нечем осчастливить протянутые ладони. Поэтому в душе зарождается чувство вины перед рубленными из песчаника крестами.
Они безвозвратно увязли в скудной почве и обросли лишайниками. Но если потревожить перчаткой их покой, обнажаются древнегреческие письмена.
Прошу своего поводыря восьмидесятипятилетнего старца Христофора перевести содержимое эпитафий, однако он виновато пожал плечами:
– Всего две зимы в школу ходил. Язык предков понимаю, но вот чтению не обучен.
– В таком случае ответьте: что побудило вас похоронить супругу на заброшенном погосте?
– Чего ей среди чужих делать? Здесь все наши, начиная с прадеда Ставра, который сто два года прожил. А вот могила моей Доры, – опустив в кладбищенскую траву правое колено, Христофор очищает фаянсовую тарелку от прилипшего яблока. – Сильно они этот фрукт любили, – продолжает старец, выкладывая на тарелку добытое из полотняной сумки новое яблоко. И – Дора, и – Сонька…
Кто такая Сонька, я уже знаю. Трехцветная кошка, которая пятнадцать лет кряду следовало за хозяйкой.
– Когда во дворе разорвался снаряд, – вспоминает поводырь,– Дора штопала в кресле шерстяной носок, а Сонька дремала у неё на коленях. Их так и убило одним осколком… Потом меня язычником обозвали. А я решил — уж коль они вместе до выпадения зубов прожили, то пусть вместе и будут.
Поднявшись с колена, старец добывает из той же полотняной сумки заткнутую пробкой поллитровку.
– Сельский батюшка против того, чтобы поминки на кладбище устраивать, – говорит Христофор. – И за Соньку меня отчитал. Нельзя, говорит, животине вместе с христианином в одной могиле лежать. Но я думаю, что прав не он, а Господь, который поселил на земле бок о бок человека и зверя.
Фото Юрия Хобы