Однажды после гастролей цыганского театра «Ромэн» довольно сдержанные в эмоциях японцы высказались на страницах своей печати буквально так: «Россия подарила миру великого драматурга Чехова и талантливейшего певца Сличенко…» И хотя целый ряд блестящих имён, начиная с самых вершин – Пушкина и Шаляпина, оказался не назван, это была правда. Николай Сличенко – исключительное явление русской культуры, её достояние. А для нас, его соотечественников, и родное, любящее сердце. Ведь когда мы слушаем певца, наша душа отзывается на сокровенное и не может не соединиться, не петь вместе с ним. Наверное, и потому, что каждую песню, романс он проживал как часть собственной жизни. И всегда пел как в первый и последний раз, наразрыв. Никто и никогда уже не исполнит так исповедально есенинские «Письмо к матери», «Клён ты мой опавший», «Отговорила роща золотая»… При неизмеримом сценическом обаянии, при Богом дарованной гармонии внешней и внутренней красоты, Николай Сличенко был артистом истинно народной славы, любимцем публики, единственным и неповторимым в искусстве. И похожих уже не будет никогда.
Встреча с Николаем Алексеевичем – подарок судьбы. Я пришла в «Ромэн» в тревожное время, на изломе эпох. Сличенко увлечённо репетировал. Был конец 90-х, самый разгул «демократии», грозящий гибелью русской культуры. «Ромэн», как и многие другие театры замученной «реформаторами» страны, еле сводил концы с концами. Артисты уходили в поисках заработка в другие сферы, далёкие от искусства, да и как было их удержать… Уезжали в чужие страны, как знаменитая чета Волшаниновых… «Не вини коня – вини дорогу…» Но Сличенко, его многолетний главный режиссёр и художественный руководитель, не сдавался и делал всё возможное и невозможное, чтобы сохранить единственный в мире цыганский театр. И – сохранил! Коллеги, как и зрители, его не просто любили – обожали! Ему верили как предельно честному, правдивому, порядочному человеку, положившему жизнь на алтарь искусства.
И спустя много лет помнятся его слова – человечные, полные, казалось, простых истин, и, вместе с тем, мудрости и предвидения, раскрывающие его одержимую искусством пламенную личность, особенную судьбу. К ним, нет-нет, прислушиваешься и обращаешься за духовной поддержкой.
– Николай Алексеевич, когда вас слушаешь, создаётся впечатление, что каждый раз вы обращаетесь к какому-то конкретному лицу. Если это есенинское «Письмо к матери», кажется, будто адресовано оно вашей маме, «Милая» или «Только раз бывает в жизни встреча» – не иначе, как посвящение любимой. Помнятся телевизионные «Голубые огоньки», когда перед вами сидела красавица-жена, артистка «Ромэна» Тамилла Агамирова, и вы пели «Очи чёрные» именно ей…
– В нашей работе это называется подтекстом, или внутренним монологом. Часто, когда я исполняю песни или романсы, передо мной возникают образы самых близких людей, в это время я нахожусь как бы вместе с ними – живы они или нет. И все ноты, звуки, паузы, тишина или громкость связаны с их присутствием рядом. Получается – не просто песня, а целый рассказ, мини-спектакль, где можно побеседовать, вздохнуть глубоко, до боли в сердце, испытать просветление. Исполняя «Письмо к матери», я всегда видел перед собой свою маму, обращался к ней, и комок подкатывал к горлу…
– Так вышло, что вас воспитывали мама и дед. Была в вашей семье какая-то заповедь или житейская мудрость, которая передалась от родных на всю жизнь?
– Сколько себя помню, мы никогда не жили богато. О военных годах и говорить не приходится. Если сказать, что моя бабушка умерла… от голода, – можно понять, как мы тогда жили.
Мама была великой мученицей. Сколько ударов перенесла в жизни, а осталась терпеливым, добрым, сдержанным человеком. На наших глазах немцы расстреляли отца. До сих пор не проходит дня, чтобы я не вспоминал о нём. А кроме меня, тогда семилетнего, у мамы ещё четверо маленьких детей… Простая женщина, но с невероятным чувством благородства, она сумела сохранить в себе свет и пронести его через всю жизнь, оставив в наследство доброту и веру. В последние годы мама уехала из Харькова, жила с нами, нянчила внуков…
Дед был тоже чудо. Человек необыкновенной щедрой души и вместе с тем строгой справедливости. Если кто виноват – свой ли, чужой, – всегда рассудит по совести и обязательно поддержит сторону правого. А жизнь-то тоже несладкую прожил. Война всё напутала-перепутала…
Есть было нечего. Совсем мальчишкой, сразу после войны (всего-то одиннадцать лет! – Т.М.), уехал я в Новохапёрский район Воронежской области, где жили дальние родственники, и наравне с взрослыми работал в колхозе у цыган. А в шестнадцать первый раз ступил на порог театра «Ромэн», где увидел и узнал таких выдающихся мастеров, как Ляля Чёрная, Иван Хрусталёв, Иван Ром-Лебедев… Поначалу были массовые сцены, вспомогательный состав. Со временем я уже все спектакли знал наизусть.
– Скажите, вы верите в судьбу? Если начать жизнь сначала, стали бы вы артистом?
– Не знаю, возможно судьба привела бы меня к чему-то другому… Но это – судьба. От неё никуда не уйти…
Во время войны мы со знакомым мальчишкой искали деревяшки, щепки – дров-то не было. Вдруг смотрю, мой дружок из земли выковыривает дощечку правильной формы. Достал и уже топорик занёс разрубить, а меня словно что-то толкнуло внутри: «Отдай её мне», – прошу. Он ни в какую, ведь каждая деревяшка была на вес золота. Но я умолил его. Принёс домой. Доска была вся в мазуте. Мама стала оттирать её и вдруг закричала: «Сынок, это икона!» Поставила её в угол, а через несколько дней она почти полностью проявилась. Это была икона Божьей Матери «Знамение». Когда немцы снова оказались на подступах к Харькову, мама написала две записки: «уходить» и «оставаться». Свернула одинаковые бумажечки и положила под икону. А три дня спустя взяла первую попавшуюся и развернула: «Уходить». Мы снарядили маленькую повозку и вместе с другими цыганскими семьями отправились прочь из города. Ночами немецкие самолёты совершали налёты и бомбили наш караван. Как услышим рёв бомбардировщиков – в сугробы кидались, а мама сидела с иконой в руках и говорила нам: «Сидите! С нами Бог!» Мы остались живы… С тех пор эта икона с нами, в нашем доме.
– Вам, наверное, не раз предсказывали будущее? Как вы относитесь к гаданиям?
– Представьте, это меня обошло стороной. В нашей семье гадать было как-то не принято. Может, потому, что мама была глубоко верующей, православной.
Хотя человек настолько неисповедим, настолько загадка, что, по сути, мы не знаем о себе и друг о друге почти ничего. Уже не говорю о том, что мы всё чаще задумываемся о существовании других цивилизаций. В это трудно поверить, но и отрицать совсем невозможно, потому что, время от времени, мы испытываем на себе влияние сторонних сил. И гадания зачастую оказываются пророческими. Так что в этом, наверное, что-то есть.
– Что вам ближе: уединение, стремление к одиночеству или общение, желание быть среди людей?
– Это по-разному. По-разному… В принципе, во мне есть и то, и другое. Иногда испытываешь потребность уединиться, чтобы проанализировать себя, перепроверить. Бывает, нет настроения. А от этого уже зависит многое – и в доме, и на работе, и в отношениях с друзьями. Даже то, с какой интонацией произносишь «здравствуйте». Пробуешь разобраться в себе. В конце концов, понимаешь, думаешь: «Господи! Сколько творится вокруг всякого горя – не дай Бог никому! – и смерти, и убийства… А ты тут ещё со своими пустяками. Ну-ка, перестань и не гневи Бога!»
– На Бога уповаете?
– Без Бога не до порога. Конечно, мне недостаёт той глубины веры, что была у моей мамы. Но если, торопясь на работу или куда-то по делам, я выскочил из дома, не помолившись, потом страдаю весь день. Обращение к Богу помогает решить вопросы, которые мучают тебя, это великое очищение души.
В конце концов, все мы гости на этом свете. И чем раньше человек задумается о том, что он не вечен, тем скорее осмыслит, кто он, для чего он на земле и как жить дальше.
В театре «Современник» когда-то шёл спектакль «Спешите делать добро» по пьесе Михаила Рощина. В самом его названии – одно из спасительных ощущений себя в этом мире, способных продлить человеку жизнь. Нас и религия учит добру. Дышать-то легче, когда и ты, и тебе делают доброе искренне, бескорыстно, без ответного ожидания. Если же в основе сделка, выгода и только – это уже совсем не добро…
– Николай Алексеевич, вы разрываетесь между двумя домами – родными и театром, которым уже долгие годы руководите. Бывает, наверное, не до семьи?
– Повторю известную мудрость: «Мой дом – моя крепость». Только за этим я не вижу железных заборов или невероятных каменных дворцов, да ещё с охраной. Такие «крепости» рушатся, они нестойки. Чистота семейных взаимоотношений, поддержка друг друга, а, по сути, это можно выразить одним словом ЛЮБОВЬ – вот что помогает перебороть, пережить все невзгоды. Если есть любовь в семье, вообще ничего не страшно – ни жить, ни помирать… Дети подарили нам внуков. А внуки – это продолжение жизни, огромная ответственность, радость и муки – всё вместе. Надо для кого-то жить – иначе нельзя.
Когда бывает время и настроение побаловать немножко домашних, могу приготовить практически всё что угодно. Украинский борщ, например. И тогда уже семью за уши не оттянешь. А вообще моя постоянная забота по дому – снабжать продуктами. За хлебом, за картошкой, за молоком – это только я…
– О вас всегда говорили, что вы всё умеете и потому – находка для кино. Бесстрашно скакать на лошади – вспомнить «Свадьбу в Малиновке», бегать на лыжах…Вы всегда в форме. Спорт не бросаете?
– Долгое время я занимался йогой. Но, поскольку постигал всё серьёзно, занятия требовали больше и больше времени. Пришлось ещё раньше просыпаться. Наконец я не смог – бросил. Теперь очень жалею, но вернуться к прежнему уже невозможно. А так небольшая зарядка – и побежал. Да и какой там спорт, если каждый день на репетиции – из зала на сцену, со сцены в зал – туда и обратно столько пробегаешь, что думаешь: не одну стометровку одолел…
– Единственный в мире профессиональный цыганский театр уникален, наверное, ещё и тем, что нигде больше нет такого числа театральных династий?
– Да, это наша традиция. Бобровы, Жемчужные, Янковские, Лекаревы, Оглу…Прекрасные, талантливые семьи. У нас случается на сцене – и дед, и бабушка, и внуки. Русскую культуру невозможно представить без цыган и цыганской песни. А любовь к театру живёт из поколения в поколение. И, может, только она нас спасает. Не секрет, как театральным работникам сегодня достаётся…
Всё мечтаю о студии при нашем театре. Невезучий я какой-то на спонсоров, хотя это тоже не выход из положения – разовая помощь. А любовь к театру – это удивительная вещь. Ставим новый спектакль по пьесе нашего корифея Ивана Ивановича Ром-Лебедева. Впереди – другая работа. Ничего, авось дотянем, доживём до лучших времён… Главное, не сдаваться.
…Перешагнув XX век, мы повстречались с Николаем Алексеевичем в Колонном зале Дома Союзов, на конкурсе молодых исполнителей русского романса «Романсиада», проводимом Галиной Преображенской, где Сличенко, неподражаемый мастер жанра, вместе с Аллой Баяновой, Нани Брегвадзе и другими нашими большими знаменитостями, традиционно был членом жюри. В перерыве между выступлениями певцов-участников узнаваемый всеми и каждым, провожаемый восторженными взглядами артист спешил в фойе, где перед Новым годом развернулась выставка-продажа народных промыслов из разных областей России. Набрав не одну пригоршню раскрашенных радугой цвета весёлых глиняных игрушек и свистулек – коньков, барынек, петушков, поблёскивающих снежными искорками Снегурок и маленьких бородатых Морозов, он светился какой-то по-детски безмерной радостью, озаряя окружающих ослепительной сличенковской улыбкой…