Вы спросите меня, откуда я беру свои идеи?..
Я улавливаю их на лоне природы, в лесу, на прогулках,
в тишине ночи, ранним утром, возбуждённый
настроениями, которые у поэта выражаются словами,
а у меня превращаются в звуки, звучат, бушуют,
пока не станут передо мною в виде нот.
Людвиг ван Бетховен
Так и звучит в душе протяжная мелодия баяна из поэтичного фильма Геннадия Шпаликова «Долгая счастливая жизнь» с Инной Гулая и Кириллом Лавровым. Немножко грустная, задумчивая, как расставание с юностью, но волнующая затаённым ожиданием и исполненная светлых надежд: всё лучшее ещё впереди… Образ неистребимости жизни, силы жизни, который всегда видел в музыке Вячеслава Овчинникова Сергей Бондарчук, освещает всё созданное им на земле за его долгую и, наверное, всё-таки счастливую жизнь.
В детстве он любил стоять у патефона и слушать «большие» пластинки. Одной из самых «заигранных» была Патетическая симфония Чайковского. Сам не зная, почему, уже тогда он представлял почти всё, что видел вокруг, в музыкальных образах: яркую бабочку, порхающую в летний полдень на лесной опушке, солнце на реке, играющее радугой, дуновение ветра и волнение перед грозой воронежской степи… А однажды его музыка зазвучала в нём властно и настойчиво – существовать без неё он уже не мог…
В 1945-м, как окончилась война, в разрушенном Воронеже вместе со своим сверстником Толей Полетаевым, будущим известным дирижёром и создателем оркестра русских народных инструментов «Боян», сын военного, он поступил в музыкальную школу.
– Жили мы в разных районах: наша семья ближе к центру, Слава с родителями и тремя сёстрами – на краю города, – рассказывал при нашей встрече Анатолий Иванович Полетаев, когда я собирала воспоминания о Вячеславе Овчинникове. – Обычно он заходил за мной, и мы бежали вместе в школу. Прыгали на ходу в трамвай, цепляясь за дверные ручки и вскочив на подножки, и полчаса добирались до места.
Сидели мы за одной партой. Я был баянистом, он – скрипач… Уже с тех пор Слава Овчинников мечтал быть Бетховеном, чувствовал себя его собратом. Это его кумир. Даже внешне стремился походить на него, той же причёской. Через два года обучения к нам в школу приехал известный скрипач из Москвы, ученик Ойстраха, и, увидев у Славы особенный талант, уговорил его родителей отпустить сына учиться в Центральную музыкальную школу. Так в одиннадцать лет мой друг уехал в столицу…
Вячеславу Овчинникову было девятнадцать, когда он завоевал умы и сердца своей музыкой. Его Первой симфонией дирижировал Александр Гаук. Ученики знаменитого дирижера вспоминали, что как-то придя на занятия в класс, Александр Васильевич был сильно взволнован, и, против обыкновения, долго не мог начать урок: он находился под впечатлением симфонии студента, которую в то время репетировал с оркестром.
В Московской консерватории Овчинников учился композиции в классе преемника школы Римского-Корсакова, профессора Семёна Семёновича Богатырёва, ценившего в своём ученике феноменальные музыкальные способности.
По воспоминаниям однокурсника, композитора Эдуарда Артемьева: «Прямо скажу, на занятия Слава ходил редко и вращался в других кругах. У него были врожденная техника, дар, всё у него легко получалось. Он сразу выделялся среди нас как серьезный, готовый композитор и удивлял талантом, настолько поражая своими сочинениями, что это казалось недостижимым. Но тем самым подхлестывал, заводил и меня, и других: может, со временем, и у нас получится. И мы тянулись за ним.
Профессор Богатырев, руководитель класса свободного сочинения, просто обожал его. Строгий, сдержанный, педант, человек высокой культуры, Семён Семёнович потакал Славе, защищал его перед учебной частью, когда над ним сгущались тучи…
Овчинников жил отдельной жизнью. Дружил с Андроном Кончаловским с фортепианного отделения. Слава вообще был принят в их семью как родной. Наталья Петровна Кончаловская высоко ценила его талант и относилась к нему как к сыну, наравне со своими детьми. Он и жил-то больше не в общежитии, а у них на даче или в московской квартире – и ночевал, и столовался. Мы виделись иногда на занятиях по гармонии и полифонии, эпизодически на лекциях по теоретическим предметам, но это были редкие случаи. Запомнилось, что он ходил в перерывах с партитурой и карандашом в руках и всё время что-то записывал.
Слава начал рано зарабатывать, лет с двадцати. И зарабатывать довольно серьёзно. Но, добрая душа, обычно всё раздавал, иногда прогуливал.
Когда мы учились ещё на втором курсе и мало что умели, Вячеслав показал свои сочинения для оркестра, включая «Пьесу памяти Мориса Равеля» какой-то невообразимой красоты. Я был просто ошеломлён этой музыкой, звучанием оркестра, тем, как он смог всё это совершить. Позже мне пришла мысль, что, наверное, как бывает от природы голос у певцов, так и он рождён был композитором. Его стоило только чуть-чуть натолкнуть, и ему всё открывалось, он уже всё умел. Со студенческой скамьи помню его квартет (Эдуард Николаевич, у которого я была в доме на Войковской, наиграл мелодию на своём постоянном спутнике – синтезаторе – Т.М.). Как это божественно красиво… Я не знаю, как он работал, как писал. Но такие взлёты грандиозные! Думаю, это давал ему Господь».
Первой работой Овчинникова в кино стал телефильм по рассказу Константина Паустовского «Телеграмма» (1957 г). После этой картины его сразу заметили. Уже ранние сочинения композитора – Первая, Вторая симфонии, сюиты, написанные в юношестве, поражали самобытностью, ярким мелодизмом, зрелым мироощущением, мастерством инструментовки. Фортепианные сочинения в исполнении автора любил слушать Генрих Нейгауз.
«Я хорошо помню, как начинал Вячеслав Овчинников, концерты, в которых звучали его первые симфонические произведения, – скажет впоследствии Георгий Васильевич Свиридов, когда я готовила публикацию для газеты и в связи с этим обратилась к патриарху нашей музыки. – Это было рождение настоящего, подлинно русского таланта».
Жизнь не балует большими художественными явлениями. В советские времена они были – в литературе, музыке, на сцене и экране. Потрясением в искусстве второй половины XX века стала киноэпопея «Война и мир» Бондарчука с музыкой Овчинникова как творческое взаимопроникновение двух гениев грандиозной мощи.
Помню весенним днём толпы людей перед кинотеатром «Россия», жаждущих попасть на премьеру. Я, школьница, пропустила уроки… Но – счастье! – иду впервые смотреть на киноэкране недавно прочитанный толстовский роман, серию «Андрей Болконский»! И вот из темноты экрана, из пробуждающейся природы рассветного утра брезжит, ширится звуковая волна непостижимой музыки, вовлекая в мир, отдалённый веками, но вечный и близкий душе.
Слава «Войны и мира» обрушилась на композитора ещё в студенчестве. По признанию маститого режиссёра, работать с Овчинниковым было нелегко, но «это-то и интересно»: «Когда сталкиваются люди, которые не сразу и не во всем сходятся, тогда такие столкновения обогащают обоих, пробуждая в каждом из художников и мысль, и чувство…» С тех пор они стали сотворцами: Бондарчук работал только с Овчинниковым, снимая «Степь», «Они сражались за Родину», «Бориса Годунова». Единомышленники, близкие по духу, цель истинного искусства видели в поиске идеала, воспевании красоты мира, возвышении души человека.
Сергей Фёдорович любил Овчинникова, не пропускал его концертов. Приходил и один, и с семьёй. А однажды – вот неожиданность! – привёз ему в подарок из Италии пластинку «Русский вальс». Русским этот вальс назвали сами итальянцы, не зная имени автора. Очевидно, кто-то напел мелодию, она запомнилась, разошлась по стране… Музыка была настолько национальна по своему складу, что опознать место её рождения не составляло труда. Написал этот вальс композитор когда-то давно своей матери…
А «Первый вальс» Наташи Ростовой Овчинников посвятил её исполнительнице в фильме – очаровательной Людмиле Савельевой. Готовя публикации о композиторе, я позвонила актрисе. Людмила Михайловна охотно отозвалась:
– Конечно, нашу «Войну и мир» невозможно представить без музыки Овчинникова. Приступая к съёмкам фильма, Сергей Фёдорович Бондарчук, такой грандиозный мастер, создавший этот шедевр, не испугался пригласить тогда совсем молодого композитора, которого ещё никто не знал. И он не ошибся. Слава очень много сделал для «Войны и мира». Всё удалось ему, всё совпало с художественными решениями, идеей и задачами, которые ставил перед собой и всей нашей творческой группой Сергей Фёдорович. Картина стала событием в кинематографическом мире.
«Первый вальс» настолько раскрывал образ моей героини в его развитии, передавая предчувствие счастья, что очень помог мне увидеть и понять Наташу. Ту тоненькую, грациозную, как писал Толстой, в шелку и бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было во всяком русском человеке… Представить, как шла она, замирая от волнения и стараясь всеми силами скрыть его, на свой первый в жизни бал…
Сначала я была только за классику. Разве возможно, думала я тогда, написать что-то лучше Прокофьева (знаменитого вальса Наташи Ростовой из оперы Прокофьева «Война и мир» – Т.М.)? Но Слава сумел захватить и завоевать своей музыкой. Когда шли съёмки, я часто заходила в его кабинет на студии, и, оставаясь в одиночестве, слушала, слушала музыку, всецело погружаясь в неё. А потом долго не могла успокоиться. Поскольку я сама из балета и была связана с балетом, а значит, с музыкой с детства, она мне давала импульс к образу…
Как сейчас перед глазами – а ведь прошло-то сорок с лишним лет! – ясный сентябрьский день, Вячеслав Овчинников и Илья Глазунов с хоругвями в торжественном шествии на Куликовом Поле. 600-летие величайшей битвы в истории Родины. Нет, его патриотизм никогда не был показным и пафосным. Державник в своих убеждениях, воин в музыке, он создавал оратории «Гимны Отечеству» и «Сергий Радонежский», сочинял оперу о судьбе поэта Алексея Кольцова «На заре туманной юности», «Элегию памяти Сергея Рахманинова»… Утверждая в творчестве жизненность симфонии как жанра, её способность воплощать в себе всю сложность окружающего мира, писал сюиты, баллады, инструментальные концерты. Музыку к первым полнометражным кинокартинам А. Тарковского «Иваново детство» и «Андрей Рублёв», к «Дворянскому гнезду» А. Кончаловского, считая для себя главным воссоздать дух времени и его героев.
Всегда узнаваемая, с её русской распевностью, космосом симфонизма и полётом в небеса, его музыка оставляет чувства гордости за своё Отчество, неистребимой веры в жизнь, дарованной Богом на земле, победы света над тьмой.
А каким прирождённым он был дирижёром! Кто бывал на концертах Вячеслава Овчинникова, никогда не забудет, как умел он встрепенуть душу Чайковским и Бетховеном, Римским-Корсаковым и Листом, Малером и Рахманиновым, глубоко постигая дух сочинений и поднимаясь до вдохновения их создателей. Это всегда были и неожиданность, и высочайшее исполнительское искусство.
В так называемое постперестроечное время, а длится оно уже тридцатилетие с лишним, композитора практически забыли. Разве что включал фрагменты из сюиты «Война и мир» в концерт киномузыки Академический симфонический оркестр Московской филармонии под управлением Юрия Симонова. Как-то промелькнула по телеканалу «Культура» передача из цикла «Острова». Открылся конкурс юных музыкантов имени В.А. Овчинникова в его родном Воронеже… Слава Богу, сохранились записи на пластинках прошлого века. Вот только так и не удалось Вячеславу Александровичу при жизни увидеть своё собрание сочинений на компакт-дисках. О помощи не хотел просить никого. Сам же не забывал поздравить по праздникам дорогих его сердцу, с возрастом став мягче и снисходительней.
Человек со сложным характером, оставаясь максималистом в жизни и искусстве, Вячеслав Овчинников с недовольством, крайне придирчиво воспринимал любую публикацию о себе. Когда-то наше знакомство началось чуть ли не с конфликта на этой почве. Но благодаря общности взглядов дружеские отношения возобладали и сохранились на всю жизнь.
Личность свободолюбивая, натура неуёмная, он не терпел подчинения. Позволял нелицеприятные высказывания в адрес даже самых непререкаемых авторитетов. Но в чём-то уже терялся, чувствовал себя бессильным: «Видимо, все думают, что у меня всё есть и я ни в чём не нуждаюсь. Раньше мне помогало государство, хотя мои взгляды не поощрялись, и в какую-то пору я был «невыездным». Но я не знал, что такое спонсоры, и мог спокойно творить свою музыку. Теперь условия изменились, и без спонсоров и менеджеров нельзя ничего сделать. В этой обстановке я ориентироваться не умею…»
В последние годы он жил домашним затворником. Как и прежде, работал ночами, и по утрам ему было звонить бесполезно. Окна квартиры выходили на перрон Белорусского вокзала. И он сочинял музыку под звук уходящих и приходящих поездов.
Большому творцу, ему стало одиноко и тягостно среди одичавшего, по его словам, накренившегося мира, поддавшегося обольщениям тьмы материальной пагубы. Этот мир он не принимал. Хотя от быстротекущей жизни совсем не отгораживался, посматривал телевизор, остро реагировал на происходящее. Болела душа о разладе (тогда ещё не войне) с Украиной… И всё-таки верил в то, что искусство бессмертно. Как верим мы, слушая его музыку, в её бессмертие.