Потрясающий артист, великий танцовщик, признанный лидер-премьер балетной сцены, любимец публики, он имел без преувеличения миллионы почитателей во всем Советском Союзе даже среди тех, кто никогда не бывал в Большом театре. Его показывали по телевидению (а было-то всего три программы), о нем писали центральные газеты и журналы, он снимался в кино, проводил творческие встречи, а фильм «Спартак» с его легендарным Крассом шёл на широком экране кинотеатров больших и малых городов. Его фотографии, как и знаменитых кинозвёзд, вырезали из журналов и развешивали в комнатах общежитий и квартир, украшая ими мир своей души. Да, Боже мой, кто не знал тогда в нашей стране Лиепу, Плисецкую, Максимову, Васильева!.. Они были кумирами. Не в кругу избранных, нет, – они были кумирами народа. Работая на фабриках и заводах, в школах и больницах, люди тянулись к ценностям культуры, и даже такое элитарное искусство, как балет, становилось доступным, понятным для многих.
В постсоветское время зачастую приписывали поклонение Марису Лиепе за его западный лоск, прибалтийское происхождение. Да нет, он, прежде всего, считал себя русским артистом, целиком преданным традициям отечественного театра, своей стране, придавал огромное значение в искусстве преемственности поколений и преклонялся перед памятью учителей, к которым приходил на могилу чуть ли не после каждого спектакля с огромным букетом цветов.
Полное имя, с каким он явился на свет 27 июля 1936 года в столице Латвии Риге, – Марис Рудольф Эдуардович Лиепа. Он был вторым ребёнком в семье Эдуарда и Лилии Лиепы. Родители переехали в Ригу из Лиепаи (фамилия-то корневая!), города на побережье Балтийского моря, откуда был родом отец. В молодости Эдуард Лиепа пел в хоре, работал на мыловаренной фабрике. Когда потерял голос, с пением пришлось расстаться, но привязанность к музыке, большой культуре сохранилась на всю жизнь. Отец стал машинистом сцены в Рижском театре оперы и балета, и так или иначе с ранних лет дети могли приобщаться к атмосфере искусства.
Детство прошло в гитлеровской оккупации. Какой там достаток – семье приходилось туго. Мама, окончив финансовый техникум, долго не могла устроиться на работу. И все-таки, несмотря ни на что, сестра Эдите мечтала о балете. А маленький Марис любил не танцевать, а петь. Семи лет его определили в хор мальчиков Рижской оперы, который тогда участвовал в постановке спектакля «Кармен». Худенький, слабый ребёнок крепким здоровьем не отличался, часто болел. После войны друг отца, артист балета, посоветовал отдать Мариса в балетную студию при Латвийской опере, позже преобразованную в Рижское хореографическое училище, чтобы укрепить сынишку физически, поставить на ноги. Мама интересовалась балетом, хотя поначалу была против этой затеи: в будущем хотелось думать о «нормальной» профессии для сына, например, врача, но отец настоял на своём. В результате специальность врача выбрала Эдите.
Поначалу в балетной школе Марису не приглянулось. Но когда детей стали занимать в театральных спектаклях, повеселел и проявил интерес. Его первым учителем, передававшим свой опыт, был характерный танцовщик Валентин Блинов. С его помощью к тринадцати годам Марис уже танцевал не только в детских балетах, но и в классических спектаклях: исполнял краковяк и мазурку в «Бахчисарайском фонтане», половецкого мальчика в опере «Князь Игорь», а в «Ромео и Джульетте» ему достались сразу несколько ролей – Шута, друга Тибальда, слуги Монтекки и юноши из толпы. Подростком он увлёкся и спортивным плаванием, занимался гимнастикой. Спорт закалил волю к победе, упорство в достижении поставленной цели. В 1950-х Марис Лиепа не раз завоевывал титулы чемпиона и рекордсмена Латвии по плаванию вольным стилем.
Четырнадцатилетним он в первый раз увидел Москву. На Всесоюзный смотр хореографических училищ собрались юные танцовщики со всей страны. Приехали и ученики балетной школы Риги. Марис, как галантный кавалер, танцевал с девочками па-де-труа из «Щелкунчика», зажигательную «Чешскую польку» и латышскую «Мазурку», специально поставленную для него учителем. Темпераментного, артистичного мальчика отметила входившая в жюри конкурса сама Агриппина Яковлевна Ваганова. Рижское училище заняло тогда высшее призовое место. И Марис впервые ощутил, что такое успех на сцене. Но самым радостным событием, заставившим учащённо биться сердце, оказалось посещение Большого театра. Огромный зрительный зал, сверкающий огнями, роскошное убранство партера и лож – всё это не могло не подействовать на детское воображение. В те дни он успел посмотреть балеты «Медный всадник» и «Тщетная предосторожность» и самые чудесные впечатления и радужные надежды увёз с собой домой. А вскоре в Риге его увидели отдыхающие на взморье педагоги Московского хореографического училища Елена Сергиевская и Николай Тарасов. Случилось это… на соревнованиях по плаванию, в которых Лиепа снова стал победителем. Тарасов, признанный педагог классического танца, воспитавший не одно поколение артистов балета Большого театра, запомнил его раньше, в спектакле «Ромео и Джульетта», где Марис танцевал одного из трубадуров. Три года спустя, набирая мужской класс в МАХУ, Николай Иванович перевел одарённого юношу к себе.
Первое время ему прочили амплуа характерного танцовщика – настолько эффектно получались у него венгерские, болгарские, испанские танцы. Но вопреки всем предсказаниям в своём дневнике он с твёрдой уверенностью запишет: «Я буду танцевать принца Зигфрида в «Лебедином озере». Так и случится наяву. Этот образ принесёт ему в скором времени первую славу и ореол идеального лирико-романтического героя на балетной сцене. По рассказам одноклассниц Московского хореографического, в Мариса, говорившего с мягким, не режущим слух прибалтийским акцентом, были влюблены все девчонки. Очарованные его воспитанием, манерой держаться, вместе с тем на занятиях они дивились его редкой целеустремленности и трудоспособности. С прекрасными внешними данными, отличной техникой, он одинаково сильно проявлял себя как в сольном танце, так и в дуэте. Со свойственной ему пылкостью в школьном спектакле танцевал Принца в «Щелкунчике». На выпускном концерте захватывающе ярко исполнял па-де-де из «Дон Кихота» и партию Солора в акте «Тени» из «Баядерки», вобрав от своего наставника академическую строгость и элегантность, мужественную патетику и широту. А на экзамене по актёрскому мастерству с неподдельным драматизмом показал сочиненный им самим этюд о слепом юноше, который, подобно героине оперы Чайковского «Иоланта», перенес операцию и начал видеть, открыв для себя свет.
Беззаветная преданность искусству – это тоже от учителя. Уже в начале 1980-х, знаменитым артистом Марис Лиепа напишет о своём незабываемом педагоге статью, где отметит: «Отдавая всю свою профессиональную энергию, теплоту своего щедрого сердца школе, Тарасов часто думал о будущем балетного искусства, для которого школа – фундамент и основа исканий. К этому времени у Николая Ивановича была уже сложившаяся педагогическая система и методика. Ее основные принципы неразрывно связаны с традициями русской школы классического танца, с теми требованиями, которые предъявляет театр каждой эпохи к хореографическому училищу».
В 1955-м, с отличием окончив МАХУ, выпускник вернётся в родную Ригу, и его творческий путь солиста балета начнётся в Рижской опере. «Меня, единственного отличника по всем профессиональным дисциплинам, не взяли в Большой театр, отправляли обратно в Ригу, – не без обиды вспоминал годы спустя Марис Эдуардович. – В Министерстве культуры вежливо растолковали, что национальные кадры должны закрепляться на местах и что моё место в рижском театре. Стоит ли объяснять, в каком я был отчаянии!» Но судьба повернёт иначе, и очень скоро. Он станет эталоном классического танцовщика на главной сцене страны.
Уже в декабре того же года, получив на сцене Государственного театра оперы и балеты Латвийской ССР сольные партии в балетах «Корсар» и «Раймонда», он снова поедет в Москву уже как участник декады латышского искусства. В советское время смотры и декады культур союзных и автономных республик в столице проводились систематически, выливаясь в настоящие праздники и выявляя таланты лучших из лучших. Считавшегося в театре одарённым молодым солистом Мариса Лиепу заняли в ведущих ролях двух национальных спектаклей – балетах «Лайма» А. Лиепиня и «Сакта свободы» А. Скулте. В первом он был былинным русским воином, сражавшимся с рыцарями Тевтонского ордена. Сам работал над гримом, просматривая книги по российской истории и альбомы живописи, добиваясь правдивости сходства со своим эпическим персонажем. Во втором, созданном по пьесе Яна Райниса «Играл я, плясал», – деревенским музыкантом, скрипачом Тотсом, душой латышского народа, чья скрипка воодушевляла к борьбе за свободу. Герой Лиепы погибал почти как горьковский Данте, с верой в счастье людей. Это была героическая роль, в полной мере раскрывшая его актёрские возможности, и вместе с тем, как заметила тогда Майя Плисецкая, впервые увидевшая артиста на сцене, мягкая и поэтичная. Именно благодаря прославленной балерине по возвращении в Ригу Марису Лиепе придёт приглашение на гастроли в Будапешт. Майя Плисецкая хотела видеть его своим партнёром в «Лебедином озере», столь желанным им Зигфридом! Также ему предлагают роль Вацлава в «Бахчисарайском фонтане».
Это были Дни культуры СССР в Венгрии – акция, постоянно практиковавшаяся в социалистических странах, и, само собой, в нашей стране. По приезде в Будапешт на репетиции Марис сильно подвернёт ногу, но сдаваться не в его правилах – во всеоружии он выйдет на сцену в назначенный день. Плисецкая будет не просто довольна своим блистательным Принцем с его удобными, как она говорила, руками, но и очарована им. Марис Лиепа навсегда останется одним из самых любимых её партнёров – Базилем в «Дон Кихоте», Вакхом в «Вальпургиевой ночи», Спартаком в постановке Леонида Якобсона, Ферхадом в «Легенде о любви», Вронским и Карениным в «Анне Карениной»… Ну а сам он никогда не скрывал того, что особенно любит танцевать с Плисецкой.
Зигфрид первым проложит дорогу к славе Мариса Лиепы на сцене Московского музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, куда пригласит его художественный руководитель балета Владимир Павлович Бурмейстер. Эта, тогда новаторская постановка замечательного хореографа, и по сей день украшающая сцену МАМТа, давала новый импульс молодому артисту.
По свидетельству сестры Эдите, уехав из родительского дома с одним чемоданом, первое время он спал на раскладушке у педагога хореографического училища. Маме, для которой сын был всегда на первом месте, посылал письма, которые писал на обороте афиш, где значилось его имя, а она прикнопливала эти дорогие ей листки к стене.
Владимир Бурмейстер, переживавший расцвет своего творчества, а театр эпоху Бурмейстера, задействовал Лиепу по полной программе. Конрад «Корсаре» Адана, Феб в «Эсмеральде» Пуни, Синдбад в «Шехерезаде» Римского-Корсакова, Поэт в «Штраусиане», Лионель в «Жанне д’ Арк» – таким стремительным было восхождение его бурной, счастливой и сложной сценической судьбы. «Я начал помнить себя в искусстве и понимать искусство с момента прихода в Театр имени Станиславского и Немировича-Данченко», – считал артист.
Неизменно заслуживая восторг публики, ведущий танцовщик труппы, он набирал крылатую популярность в театральной среде, число поклонников его росло и росло. В театре Лиепа танцевал с великолепными примами – Виолеттой Бовт, Элеонорой Власовой… Работа над Лионелем свела его с самой Галиной Улановой, которая собиралась танцевать Жанну д’ Арк. И хотя эта сценическая встреча с великой балериной так и не состоялась и в спектакле у него была другая партнерша, Лионель сыграл очень значимую роль в его творческой биографии, по словам артиста, оказавшись первым шагом на пути к созданию образа Красса в «Спартаке». А блистательно исполненная вариация в «Корсаре» произвела ошеломляющее впечатление на зрителей и членов жюри и принесла золотую медаль VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве (1957).
Заветной мечтой оставался Большой театр. И эта мечта неминуемо свершилась. Летом 1960 года Мариса Лиепу пригласят на гастроли ГАБТа в Польше, где его партнершей станет головокружительно виртуозная Ольга Лепешинская, с которой он выйдет на сцену Варшавской оперы в балете Л. Минкуса «Дон Кихот». Конечно, их разделяла большая разница в возрасте – целых двадцать лет, но в свои сорок с небольшим Лепешинская была настолько задиристо юной и так ликующе взлетала над сценой, что её искрометный танец заразительно действовал на партнёра и ещё больше разжигал его темперамент, превращая спектакль в феерическое зрелище. Вот она, живая связь поколений, о которой говорил Лиепа как о величайшей ценности и без которой не было бы его самого: «Какое это было счастье в начале творческого пути в Большом театре работать рядом с таким мастером, как Ольга Васильевна. Наблюдать и учиться у неё постоянной собранности на уроках, репетициях и спектаклях. Видеть, как эта балерина, владеющая в совершенстве всем арсеналом вращательной и прыжковой техники, с предельной серьезностью перед спектаклем множество раз повторяла весь «текст» балета. И не потому, что какое-нибудь движение не получалось. Такого у Лепешинской не могло и быть. А чувство ответственности перед зрителем, перед сценой Большого театра, перед собой, перед своим именем – вот что всё время держало Ольгу Васильевну в идеальной форме».
Лепешинская относилась к Марису заботливо. Равно, как и Уланова. Да и он не обходил их чуткостью и поклонением. В своей книге «Шипы и розы Большого балета» (М., 2007) Валерий Лагунов, в прошлом солист, а позже балетмейстер-репетитор Большого театра, вспоминает дни юности: «Я очень хорошо помню балет «Ромео и Джульетта», который смотрел в Большом театре с участием Галины Сергеевны Улановой. И сел я (а мы проходили в зал как-то без билетов) на свободное место в первом ряду. Кто-то ещё присел рядом со мной – эти два места, к большому счастью, оказались свободными. А у Мариса два билета были куплены рядом. Он внимательно посмотрел весь спектакль, затем ушёл за кулисы поздравить солистку и подарить ей цветы. И, надо сказать, Галина Сергеевна тоже отвечала Марису вниманием, потому что я помню, как она в филиале (до 1961 года филиал Большого театра находился в здании «Московской оперетты» – Т.М.) танцевала «Шопениану», а потом помчалась в Большой театр, где молодого артиста просматривали в «Дон Кихоте», которого он станцевал с С.Н. Головкиной. Галина Сергеевна, обернув голову слюдой и не снимая грима, побежала на этот просмотр. Тот спектакль прошёл очень хорошо…»
Так осенью 1960 года состоялся дебют Мариса Лиепы в статусе солиста Большого театра. Они были нужны друг другу: лучшая в мире сцена и по-настоящему талантливый красивый артист лирико-романтического амплуа – театр-легенда с почти двухвековой историей распахнул перед ним свои двери. Конечно, были и конкуренты. Но главный балетмейстер Большого Леонид Михайлович Лавровский объяснил Марису свой выбор: «Первыми были два молодых солиста из Ленинграда. Один спросил: какую зарплату я могу ему обещать, второго интересовала только квартира. Я выбрал вас, потому что вы спросили: «Что я буду танцевать?»
На Лиепу сразу стали ставить спектакли. Сначала современные. Константин Сергеев, незабываемый партнёр Улановой по Ленинграду, – балет «Тропою грома» на яркую эмоциональную музыку азербайджанского композитора А. Кара-Караева, который он перенёс из Театра им. Кирова в Москву. Леонид Лавровский – «Ночной город» на музыку новатора XX века венгра Б. Бартока с балериной Ниной Тимофеевой в главной партии. Новые постановки давали необъятный простор для творчества. В балете «Тропою грома» его партнершей – белой Сари, которую полюбил негр Ленни, снова была Лепешинская. Появившийся на волне борьбы с апартеидом в Южно-Африканской республике (в то время советская пресса бичевала расовую дискриминацию, особой популярностью у нас, школьников, пользовался в СССР роман Гарриет Бичер Стоу «Хижина дяди Тома») этот спектакль привлекал Лиепу прежде всего остротой драматизма, национальным колоритом, неожиданностью и незаурядностью образа, работая над которым он использовал собственные впечатления от встреч с африканцами на Международном фестивале молодежи и студентов в Москве. Всё это воплотить на сцене позволяла разносторонность его дарования. Но прежде всего, в спектаклях «Тропою грома» и «Ночной город», исполненных романтики и трагизма, артист добивался донести до зрителя чистоту любви и чувство человеческого достоинства.
Он искал характеры не только через движение, пластику, но и костюм, грим, который, как правило, делал сам, всегда стараясь прежде всего понять, почувствовать своих героев. Часто ходил в театры на драматические спектакли, посещал выставки, концерты симфонической музыки. Особенно любил МХАТ, тогда с его великими «стариками», – Тарасовой, Яншиным, Грибовым, Андровской, Ливановым, Станицыным – и классическими спектаклями, которые пересматривал не однажды. «Тянет ещё раз посмотреть иногда всего один эпизод в этом исполнении,— говорил Лиепа, — только не для копировки, а для какого-то нужного мне эмоционального воздействия».
Его неоспоримой победой большого драматического дара в начале служения Большому театру был Спартак в спектакле, поставленном Леонидом Якобсоном. За эту роль Марис Лиепа, по сию пору единственный из артистов балета, получил медаль Станиславского за выдающееся актёрское мастерство. Как писала тогда критика, такой герой способен разить врага не мечом, а испепеляющим взглядом. Испепеляющим взглядом, но уже коварнейшего врага, впоследствии пронзал со сцены и его Красс.
В Базиле («Дон Кихот»), Вакхе («Вальпургиева ночь») Лиепы сочетались бравурность, динамизм и строгость классического танца, страстность и волевое мужское начало. Это было всегда настолько выразительно и артистично, что захватывало дух. Вместе с тем его индивидуальности как нельзя лучше подходило амплуа благородных героев традиционной классики – Зигфрида в «Лебедином озере», Юноши в танцевальной поэме «Шопениана», Дезире в «Спящей красавице», Принца в «Золушке», Жана де Бриенна в рыцарской легенде о любви «Раймонда». Неслучайно за Лиепой закрепилось негласное звание советского принца.
Изумительный, надёжный, вдохновенный партнер, он подавал балерин в самом выгодном свете. В его руках любая из них чувствовала себя в полной безопасности даже в моменты самых сложных поддержек. Да однажды он и сделал признание, которому следовал: «Танцовщику всегда следует оставаться за спиной у балерины. Быть на втором плане, и именно этим заслужить честь называться первым кавалером, настоящим избранником, достойным её любви, страдания, ревности и даже ненависти». Лиепа великолепно чувствовал партнёршу, за что балерины отвечали ему благодарностью: «Марис прекрасно гармонировал в паре и редко показывал себя». В дуэте с Лиепой с удовольствием танцевали Майя Плисецкая и Раиса Стручкова, Нина Тимофеева и Марина Кондратьева, Екатерина Максимова и Наталия Бессмертнова…
Блестящая карьера шла по восходящей. Леонид Лавровский не ошибся в своём выборе. Лиепа стал первым премьером и приумножал славу театра. Альберта в «Жизели», одну из самых дорогих артисту партий, ставших особенным воплощением на сцене, он упоённо репетировал под наблюдением Л.М. Лавровского (это была его версия) с Мариной Тимофеевной Семёновой, понимая, что в этом ему несказанно повезло. Семёнова, легенда классического балета, первая ученица А.Я. Вагановой, человек щедрой души, более полувека как педагог-репетитор отдавала весь свой опыт, талант и мастерство ученикам – артистам Большого театра. И эта трехмесячная работа с выдающейся балериной безмерно обогатила. Лиепу она очень любила – с первых до последних дней его жизни на сцене. Не похожий ни на кого из предшественников, пылкий романтик и утончённый аристократ, его граф Альберт являлся не из фантастически далёкого прошлого, а был узнаваемо земным, живым и доступным современникам. Он не легкомысленно увлекался Жизелью, а влюблялся в неё, потеряв голову. И в это невозможно было не поверить. Трагедия его души глубоко трогала. Искренне страдающий и любящий, на глазах зрителей переживающий драму своей судьбы, в каждом спектакле Альберт Лиепы становился неповторим. В 1971 году, на родине известного всему миру балета, Серж Лифарь вручил советскому артисту за эту роль премию имени Вацлава Нижинского, присужденную Парижской академией танца.
Особенно счастливым для артиста выдался 1963 год, обозначивший сразу несколько вех его судьбы. К новым гастролям в Англии, после улановского триумфа 1956 года, Леонид Лавровский стал готовить нового Ромео. Партнёром Улановой тогда был Юрий Жданов. Теперь с Ромео – Лиепой танцевала признанная прима Раиса Стручкова. Времени до начала гастролей на родине Шекспира оставалось в обрез – шли монтировочные репетиции, работать приходилось ночами. Но предельно ответственный и не позволяющий поверхностного подхода к роли Марис Лиепа не раз перечитывал трагедию в лучших переводах, кропотливо изучал партитуру Прокофьева. «Самым сложным, однако, было заставить своё тело заговорить языком Шекспира, а чувства своего героя подчинить музыке Прокофьева с её полной затаённой экспрессии сдержанностью. Часто, готовясь к дебюту в партии Ромео, я после очередных спектаклей оставался один на один с безмолвным зрительным залом на пустой сцене. И много раз повторял уже хорошо знакомые мне поступки и жесты моего Ромео. То как бы бросал гневное «Подлец!» Тибальду, то горькое «Прости!» Меркуцио на площади Вероны, то проходил полные любви и нежности «диалоги» с Джульеттой, то катался по полу от горя, а после вновь повторял: «О небо, я тебе бросаю вызов!» Тогда в ночной тишине, я не получил ответа на этот мой вызов. Ответ я всё же получил, получил на спектакле, когда публика своим признанием подтвердила, что я был на правильном пути», – так искал артист веками не теряющий тайны шекспировский образ, анализируя его внутреннее содержание.
Его дебют в партии Ромео состоялся на сцене лондонского Ковент-Гардена, где к Марису Лиепе пришло мировое признание. Англичане назовут его «Ромео с головы до ног», «абсолютным Ромео», увидев подлинного героя эпохи Возрождения и шекспировской трагедии, наделённого мужеством и человеческим благородством, а коллеги лучшим Ромео на балетной сцене. Хореограф спектакля-шедевра Леонид Лавровский останется предельно доволен артистом. Впоследствии Марис Лиепа, преклоняясь перед памятью замечательного балетмейстера, напишет в своих мемуарах: «Это был стратег, философ в балете, сумевший предугадать развитие балета и постановки спектаклей на несколько десятилетий вперед. В моей памяти он сохранился как эталон художника, руководителя, товарища по искусству, человека. На всём, что он создал, над чем работал, лежит печать высокого профессионализма, ясного понимания задач и целей своей работы». До последнего он будет отстаивать этот спектакль Л.М. Лавровского на сцене Большого театра, когда в конце 70-х нависнет угроза снятия его с репертуара в угоду новой версии балета Юрия Григоровича.
В том же, овеянном бессмертием творения Шекспира, 1963 году, у него родилась дочь Илзе – второй ребёнок в семье, после годовалого Андриса. 27-летним он примет и предложение преподавать в Московском хореографическом училище, наберёт мужской класс. Одним из его учеников, которому он даже окажет доверие заменять себя в своё отсутствие, станет Борис Акимов, в перспективе виднейший танцовщик золотого века Григоровича, педагог-репетитор, народный артист СССР, в начале XXI века художественный руководитель балетной труппы Большого театра. «Наша цель – научиться управлять своим телом, каждой мышцей, каждым суставом, – не раз напутствовал Лиепа своих учеников. – Добиться этого можно лишь ежедневным самоистязанием, повторением одних и тех же движений до седьмого пота, ежедневным сознательным насилием над собственным телом… Всё это достигается лишь через боль». А позже не переставал говорить и своим детям Андрису и Илзе, с которыми постоянно занимался, что главное для артиста балета – характер и воля: «Сколько лет я повторяю эти упражнения? Почти тридцать пять. Около 25 тысяч часов экзерсиса. И столько же часов привычной боли – без этого немыслима наша профессия. Вы когда-нибудь видели спортсмена, который бы счастливо улыбался во время прыжка или бега? А мы должны в совершенстве этим владеть». Уча других, по признанию артиста, он не переставал учиться сам.
Его талант всё больше поражал с годами. Танцующий актёр, наделённый недюжинным драматическим талантом перевоплощения, он увлекал своими сценическими созданиями самых разных зрителей, в том числе именитых артистов и режиссёров. На спектаклях с Лиепой можно было встретить таких мастеров театра и кино, как Михаил Ульянов и Иннокентий Смоктуновский. Однажды после «Ромео и Джульетты» Смоктуновский подойдёт к гримёрной и встанет перед артистом на колени. Потом их сведёт на съёмочной площадке популярный телесериал «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона».
Достаточно тщеславный и честолюбивый (да и какой настоящий художник без честолюбия), Марис Лиепа всё-таки уверовал: балет не может быть карьерой, балет может быть только судьбой. И хотя он стремился всегда и во всём быть первым, слава всё больше обесценивалась в его глазах: «Слава – это ничто. Танец – это всё»!» Новый творческий подъём, определивший самый значительный этап его сценической судьбы, артист испытал в эпоху Юрия Григоровича. В 1964 году утверждённый на должность главного балетмейстера Большого театра Юрий Николаевич Григорович перенёс на его сцену поставленный им в Ленинграде балет «Легенда о любви» на тему восточной легенды Назыма Хикмета и музыку азербайджанского композитора Арифа Меликова, который стал явлением театрального искусства. Хореограф сразу выбрал Лиепу на роль Ферхада, столь отвечающую его актёрской личности. Она была просто предназначена для него – артиста гордого волевого нрава, природной мужественности, предельного напряжения, способного на подвиг и самоотречение, бескорыстное чувство любви, а также философское осмысление образа. И в технике исполнения он добивался парения духа, порывистости, величия, присущих его герою. В дни работы над ролью артист записал музыку Меликова на магнитофон. «Образ роли был решён в репетиционном зале, — говорил артист, — но я снова и снова мысленно вызывал его к жизни, слушая дома запись балета». В Ферхада Лиепы не мудрено влюбиться обеим прекрасным героиням-сёстрам – младшей Ширин (эту партию проникновенно-лирично и трепетно-взволнованно исполняла Наталия Бессмертнова) и старшей – царице Мехменэ-Бану (вершина трагедийного воплощения образа в искусстве хореографии, созданного Майей Плисецкой и Ниной Тимофеевой).
Григорович утверждал балет как большое театральное искусство — со сложной и действенной драматургией, выраженной в танце, с художником, который будет помогать выразить всё это, с музыкой, специально для спектакля написанной, и, конечно, с актёрами. Поколение артистов, с которыми работал балетмейстер, основоположник новой эры балетного искусства, помогло выразить на сцене волнующие его идеи, и Марис Лиепа был из первых, кому он это доверил. В самом расцвете своего мастерства артист оставит в дневнике такую запись: «Очень рад… В творчестве мы стопроцентные единомышленники».
1960-1970– е годы – пора триумфальных гастролей Мариса Лиепы и нашего Большого балета, который был флагманом отечественной культуры. Своим искусством артист покоряет мир, у него – море поклонников от Парижа до Австралии, где его боготворят. Годы окрыленный идеей возобновить на сцене поэтическую новеллу «Видение розы» на музыку К. Вебера, в Лондоне он ищет встречи с Тамарой Карсавиной. Созданный талантом Михаила Фокина и русских танцовщиков Тамары Карсавиной и Вацлава Нижинского этот балет впервые увидел свет в начале века в Париже, но никогда не был показан в России. Почти десять лет Лиепа целеустремлённо и упрямо искал и собирал всё, что относилось к «Видению», роясь в библиотеках, перечитывая старые рецензии в газетах, воспоминания очевидцев, мечтая воскресить из небытия поэтическую миниатюру и вдохнуть в неё новую жизнь, чтобы она вновь очаровывала своей поэзией и красотой… Приме-балерине Императорского Мариинского театра, музе поэтов и композиторов уже 93. Она давно покинула светское общество и почти никого у себя не принимала. «Мои английские друзья всё-таки договорились о моём коротком визите, но – увы – Карсавина неважно себя почувствовала и, позвонив, отложила визит. В следующий мой приезд я тоже разговаривал с ней лишь по телефону: рассказал, как иду по следу неуловимого «Видения розы»… – рассказывал Марис Лиепа. – Как сразу же изменился её голос! Стал взволнованным, живым, нежным! Воспоминания далёкой юности вновь воскресли для неё. С какой изумительной интонацией Тамара Платоновна повторяла: «Ради Бога, только не забудьте: Девушка не бросает бутон розы. Цветок выскальзывает у неё из рук… Фокин именно так и сказал – «выскальзывает»»…
В 1967 году премьера «Видения розы» прошла на гастролях Большого театра в Гаване. Марис Лиепа танцевал с Наталией Бессмертновой, воплотив на сцене свою мечту о вечно прекрасных человеческих чувствах и совершенной красоте. Потом балет шёл на родной сцене, артист ездил с ним и по разным странам.
Летом 1968 года в письме к родителям из Мехико он писал: «Милые родители! Пишу вам, к сожалению, из Мексики, куда именно нас послали ещё на 10 спектаклей. Американский тур закончил на 5+. Мной руководители очень довольны, это главное. Ноги здоровы и чувствую себя вроде ничего. Наверняка выдержу и эти 10 представлений. Три дня у нас свободны и можем что-то наконец-то посмотреть. Вылетим обратно в Нью-Йорк: но 23-го в Москву. Тогда ждите от меня весточки 24-го вечером.
Завтра начну здесь гастроли «Видением розы». Надеюсь, что так же успешно, как в прошлый раз…»
Тогда, воодушевленный невероятным творческим горением, он переживал пик своей недосягаемой славы. Весной 1968-го состоялась историческая премьера «Спартака» Григоровича, и его Красс, как и Спартак Владимира Васильева, обессмертили этот спектакль на века. Они были настоящими сотворцами балетмейстера, единым целым. Наверное, трудно представить сегодняшнему зрителю, что люди, потрясенные тем, что увидели на сцене, долго не могли придти в себя, находясь в реалиях античного мира, трагических столкновений его героев. Это был спектакль мощного накала страстей, мужественного, силового танца, драматургия и психологизм высшего порядка. Ровесник своего героя (в год премьеры Марису Лиепе, как и Марку Крассу в период восстания Спартака, исполнилось тридцать два), он точно сошёл со страниц романа Джованьоли и постаментов средневековых изваяний правителей Древнего Рима. Жаждущий мести фракийцу и безраздельной власти над миром высокомерный патриций никак не ассоциировался с тем, что перед зрителем театральное действо. Будто совершенно живой и реальный человек со всеми его пороками и устремлениями любой ценой уничтожить повстанцев вдруг взошёл на сцену из глубины веков. Москва была у ног артиста, как Рим у ног его властолюбивого полководца.
Сначала Григорович предложил Лиепе роль Спартака. Но потом вдруг попросил порепетировать Красса. Зоркий глаз хореографа ухватил прямое попадание в образ. По признанию коллег, героико-трагические, пафосные партии Марису удавалось играть так, что это не выглядело нарочитым, искусственным. Он всё пропускал через себя, был очень эмоциональным. «… Если бы мы теперь сидели с Крассом друг против друга… и Красс спросил бы у меня, был ли он прав… – размышлял Марис Лиепа, как большой художник, полностью захваченный образом, в своём дневнике. – Я ответил бы: «Ты поступил правильно, мой Марк Красс! Ты хотел преодолеть оскорблённое самолюбие…Так преодолей! Помни одно – варвары стремятся разрушить твой Рим. Разрушить всё, что Рим создал за несколько веков, – дворцы и виллы, форумы и колизеи, акведуки и мраморные скульптуры… От былого величия останется голая пустыня, травой зарастут площади, а вокруг одиноких костров буду греться нищие… Не дай Риму погибнуть! Борись за него!»
Это была роль его жизни в спектакле, опередившем время. Она овладевала всем его существом: «Утром, ещё не открывая глаз, не вынырнув полностью из сна, я знаю, что сегодня танцую Красса. Я знал об этом и вчера, и позавчера. Уже несколько дней я чувствую в себе эту медленно сжимающуюся пружину. Удивительное состояние: вот сейчас пружина сжата до предела, только бы удержать её в этом состоянии предельного напряжения, чтобы через несколько часов дать ей возможность распрямиться, взорваться со всей силой, на которую она способна!» Шлифовал, совершенствовал Красса артист со своим педагогом в театре – легендарным Алексеем Ермолаевым, человеком невероятной художественной энергии.
Увидев «Спартак», изумлённые шекспировской мощью образа Лиепы англичане наградят его именем короля британской сцены, назвав Лоуренсом Оливье балета. Овации в зале Ковент-Гардена не смолкали сорок минут… После триумфа Улановой – Джульетты 1956 года это была вторая сенсация русского искусства. В одном из своих интервью Михаил Лавровский, превосходный исполнитель роли Спартака, скажет о Лиепе – Крассе: «Марис – человек великой судьбы… Его Красс – это роль эпохальная… Никто и никогда не исполнит эту партию так, как он. Повторить это невозможно. Это уже не просто замечательное, талантливое создание и исполнение роли – это историческое, ожившее откровение образа на сцене – это гениально!..» Именно в этой звёздной роли, за которую в 1970 году Марис Лиепа получит высшую государственную награду – Ленинскую премию, запечатлеет артиста художник Александр Шилов на своём полотне, которое можно увидеть в постоянной экспозиции его галереи.
После Красса его наперебой приглашали сниматься в кино. Впервые на киноэкране Лиепа появился в 1969 году, исполнив вожделенную роль самых больших актёров всех времён и народов – Гамлета в одноимённом фильме-балете на музыку Шостаковича. Его вообще манили шекспировские страсти и герои трагедий и, конечно, Отелло, который остался лишь мечтой. Попаданием в десятку был его «плоть от плоти» Рогожин в балете, поставленном Борисом Эйфманом по роману Достоевского и показанном на сцене Кремлёвского дворца.
В начале 1970-х Марис Лиепа дебютировал в игровом кино, сыграв Всеслава в исторической драме «Могила льва» по поэме Янки Купалы, а потом Джека Уиллера в фильме «Четвертый» по пьесе Константина Симонова с Владимиром Высоцким в главной роли. В зените мастерства осваивает жанр телебалета, который утверждается усилиями ленинградского режиссёра Александра Белинского. В 1977 году снимается в телебалете «Галатея» (хореография Д. Брянцева), поставленном по пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион» с изумительной Екатериной Максимовой в роли Элизы Дулитл после незадолго до этого нашумевшего в отечественном прокате американского мюзикла «Моя прекрасная леди» с Одри Хепберн. И хотя сам артист ожидал от этой затеи больше провала, чем успеха, признание зрителей, буквально влюбившихся в «Галатею», перекрыло все сомнения. После показа фильма по Центральному телевидению у Лиепы только преумножилось число поклонников. Со своей выразительной внешностью и актёрским обаянием он мог бы сделать завидную кинокарьеру. Да и кто ещё из артистов балета мог бы похвастаться, что на экране создал более полутора десятка самых разных киноролей.
Несмотря на космические взлёты творческой судьбы, до конца дней его сопровождали вечная неудовлетворенность и вечная жажда творчества. На вопрос, долго ли будет танцевать, отвечал: «Пока не умру прямо на сцене». И – танцевал, не щадя себя, всегда с полной самоотдачей. В 1970-е годы театральные премьеры его уже всё чаще обходили стороной. Если не считать «Анны Карениной», режиссёрского дебюта Майи Плисецкой, и балета Владимира Васильева «Эти чарующие звуки». Ну и характерной роли принца Лимона в детском балете «Чипполино». Правда, артист репетировал Курбского в новом спектакле Юрия Григоровича «Иван Грозный», но дальше репетиций дело не дошло. Незаменимым оставался его Красс.
В эти годы он особенно много выступал по стране. «Мы очень часто ездили вместе. Танцевали как приглашённые звёзды в спектаклях, выступали на концертах с иностранными танцовщиками, – рассказывала в одном из интервью многолетняя партнёрша Мариса Лиепы народная артистка СССР балерина Марина Кондратьева. – Когда у нас было мало спектаклей в театре, Марис придумывал специальные творческие вечера. С ними мы объездили огромное количество городов: Нижний Новгород просто стал родным домом, а ещё были Челябинск, всё Поволжье. Это уже были наши последние годы в театре, мы были не очень востребованы в спектаклях Григоровича… Мы ездили на гастроли практически каждый месяц, давали спектакли, устраивали встречи со зрителями…
В Москве много концертов было на праздниках, иногда приходилось выступать на разных площадках семь-восемь раз за один вечер. Зимой мы даже костюмы не снимали, надевали на них шубы, на балетные туфли – валенки и так бегали с концерта на концерт.
Ему нужно было себя как-то завести. Иногда он выбегал из гримёрки с криком, а на сцену выходил совершенно другим человеком. Он был очень хорошим актёром». Коллеги считали Лиепу профессионалом самой высокой пробы и умным танцовщиком.
А ему – ему не хватало творческого горения. В 1978 году согласился на съёмки в «Бенефисе Людмилы Гурченко», хотя многие потом упрекали его, что артист такого ранга участвует в подобного рода развлекательной телепродукции. Но его как мастера перевоплощения привлекала возможность попробовать себя в неожиданном, комическом амплуа и сыграть кряду несколько взаимоисключающих ролей.
Объясняя своё состояние мало востребованных сценических лет, он запишет в дневнике: «Любой актёр может прожить без денег, даже какое-то время – без любви, без друзей… Но не может жить, выжить без новых ролей, без новой работы. Он задохнётся».
…28 марта 1982 года в Большом театре шёл «Спартак». Вышло так, что перед последним актом я была за кулисами. Занавес отделял сцену от зала, который только что рукоплескал Крассу. Но Марис Лиепа, явно недовольный собой, на любые похвалы отвечал отрывисто и, стиснув зубы, играл желваками. Никто, да и сам он тогда не знал, что это его последний спектакль. Хотя тучи над ним сгущались. Нет-нет, укоряли в плохой физической форме, намекая на «закат». Долго не церемонясь, в одночасье – жестокая фортуна! – театр отвернулся от него, объявив профнепригодным. Не заставил долго ждать приказ об увольнении на пенсию. А однажды утром на служебном пятнадцатом подъезде его не пустили в родной театр, на вахте отобрав пропуск. Вступив в борьбу со своей судьбой, он не одержал победы. Так закончился век оглушительной славы одного из лучших артистов Большого за всю историю его существования.
Расставание с любимой сценой терзало душу, не давало покоя все семь лет оставшейся жизни. Он вывел в люди своих детей, которым ещё недавно читал сказки и напевал колыбельные, – теперь они начинали путь в дорогих ему стенах, где каждая половица знакома наперечёт. Дочь Илзе, теперь, как и его сын Андрис, популярная личность в театральном мире, рассказывает об отце: «Когда на сцене Большого меняли пол, он попросил, чтобы рабочие отдали ему кусок этого пола. Он хранил его с благоговением, всем показывал и говорил: «Вот это кусок пола сцены Большого театра!». Настолько он любил театр, который забыл его при жизни.
Ни работа в Софийской опере, куда Лиепу пригласит болгарское правительство возглавить балетную труппу и где он поставит «Спящую красавицу», исполнив Фею Карабос и отметит тридцатилетие творческой деятельности, ни впоследствии съёмки в кино не укрепят надломленный дух артиста. Изливая душу белому листу бумаги, он признается в своем бессилии: «Продолжается хандра и дикая тишина. Бесперспективность – это, наверно, самое страшное в жизни. Если ничего нет и не ожидается, для чего жить?.. Самое страшное – не умереть, а перестать жить».
Марис Лиепа скончался 26 марта 1989 года по дороге в больницу, куда его повезут с сердечным приступом. День в день со своей матерью, только несколькими годами позже.
В разгар «перестройки» народному артисту СССР, лауреату Ленинской премии – колоссу русского театра не найдется места на Новодевичьем кладбище. Да и на Ваганьковском его могилу не отыскать без труда. Позже на Рижском кладбище появится кенотаф с надписью: «Марис Лиепа, который вдали».
Невольно подводя итог своей жизни, один на один, в своём дневнике он напишет: «…Меня часто спрашивают: «Какой вы, Марис? Кто вы на самом деле?»
В одном интервью я уже сказал: «Между тем Марисом, который, помахивая портфельчиком, шёл в школу в Риге, и тем, который сегодня подъезжает к Большому театру на машине марки «Гремлин» или «Вольво», – нет никакой разницы. Абсолютно никакой! Они оба стоят на той же проклятой потной земле, и для них обоих путеводной звездой является зашифрованное обещание, записанное в дневнике мальчишеской рукой: «Я буду танцевать принца Зигфрида!»
Они исполнили своё обещание. Они намерены это делать и впредь. Но пружиной действия было, есть и будет совсем другое. Вечное стремление перебороть себя.
Рядом с Марисом, сентиментально и страстно влюблённым в балет, который говорит себе: «Как это прекрасно, поэтично, чудно!» – постоянно находится другой, который отвечает: «Это сплошное насилие над собой. И ты всё ещё желаешь этого?!» Марису, который щеголяет на иномарках (первый в театре!) и любит на званых обедах слушать комплименты от поклонниц и поклонников («Марис, какой вы гениальный!»), – ехидно нашёптывает второй: «Ты, артистик, как противно ты станцевал последнего «Спартака»! Теперь ты должен сбросить за два дня четыре кило жира!» Рядом с Марисом, который собирает иконы, античные инталии и камеи, любит подводное плавание, шик, шампанское, остроумные «мальчишники» в Сандуновских банях по четвергам, – всегда тот, которому для подобных удовольствий не хватает времени, денег, настроения, сил… Только балет, балет…
Рядом, вечно рядом со спешащим, злым, гордым, – тот, который любит покой, тишину, который не стыдится слёз и умеет быть нежным…
А ещё бывает ироничным к себе и к другим, высокомерным, капризным, чёрствым…
Кто живет в этом человеке? – Не спрашивайте!»
Таким он был, стихийный, одержимый, страстный, вспыльчивый и ранимый, противоречивый и прекрасный Марис Лиепа, оставивший в русском искусстве след ослепительной кометы.










