В Москве ли, в Рязани ли, во всей Руси сохраняет свою справедливость старинное мнение наших книжников, что великие апостолы, в их числе первоучители славян Константин-Кирилл и Мефодий, здесь «телом не суть были», но – духом. И это последнее глубоко одухотворяет нашу историю и самосознание, взять хотя бы гордую мысль Н.С.Трубецкого о том, что истоки русского литературного языка коренятся в деятельности Кирилла и Мефодия, или тот яркий факт, что мы и сегодня пишем кириллицей, письмом, которое, если и не изобретено самим Св. Кириллом, то наверняка названо в его честь (и память) примерно в ту же эпоху.
Праздник славянской письменности, не сразу вернувшийся к нам, совершает свой ход оп русским городам: Мурманск, Вологда, Новгород Великий, Киев (да простят мне, что я Киев на исторических основаниях отношу к городам русским), Минск, Смоленск, далее, как говорится, — везде… В нынешнем году – Рязань. При всей кажущейся и почти нормальной произвольности этого последнего выбора, он влечет за собой оговорки, настолько принципиальные и важные, что меняется взгляд на всю проблему, имя которой – история Руси, история и география русского языка. На этом я и сосредоточусь в своем сообщении.
Итак, речь пойдет о вятичях, племени на самом державном и не крупнейшем на Руси. В нашей древней истории они оказываются самым восточным и отсталым племенем (летописец Нестор отмечает их склонность к сквернословию…). Великокняжескому Киеву, несущему христианство, вятичи покорились не сразу. Правда, в том, что о них говорили и писали, было немало противоречий и парадоксов. Выясняется наличие у них вполне достойных параметров культуры – ранее земледелие, ранняя насыщенность городами и городками, важное условие культуры и христианства. Репутация самобытности вятичей, то, что они немножко «не такие, как все», что они с радимичами пришли отдельно откуда-то, «от ляхов» — все это помнила наша летопись. Парадоксально, что эти пришельцы от ляхов стали, если можно так выразиться, самыми русскими людьми. Вятичи – Запада, но ни на Западе, ни на Юге славянства такого племени имени нет, и только благодаря имени их вероятного предводителя Вятко, которое помнит наша замечательная летопись, уменьшительное от Вячеслав, имени исключительно западнославянского (к нам попало в древности от чехов вместе с культом христианского святого), мы понимаем, что в западном происхождении вятичей сомневаться нельзя. Славяне рано пришли на Оку (по археологии – около середины I тыс. н.э.), встретив в этих пустынных, но не пустых местах племена балтов, от которых пошло и название реки – Ока. Здесь образовалась историческая земля вятичей.
Проходит несколько веков, и наших освоившихся вятичей некоторые летописи уже отождествляют с рязанцами, а рязанские и курско-орловские территории исторически оказываются в пределах области вятичей. Так сложилось, что с юга называемой Рязанской стороне подступила уже Степь, и здесь разыгрывались драмы прошлого, о которых мы еще будем говорить. Нельзя не отменить без сожаления, особенно в плане кирилло-мефодиевских традиций, что по единомышленному мнению, рязанские летописи не сохранялись. Трагическая роль форпоста на границе со Степью оставила свой отпечаток на культурной судьбе и вообще – благосостоянии этих мест. Но готовых к унынию, нас ждет и тут бодрый парадокс об удивительных следах низовой грамотности в бытовых надписях, эпиграфике рязанской, вятической земли с раннего времени.
О ранней культуре вятичей нам позволяет судить и археология. Известно, что земледельцы не оставляли – по определению — особенно богатой ископаемой культуры: они не жили грабежом и не питали особых претензий к своему существованию. Но среди этого скромного культурного контекста нас ждет новый парадокс (или сюрприз) вятические женщины носили необыкновенно элегантные семилопастые височные кольца с западными и дунайскими ассоциациями. Завидное следование моде, особенно для «глухой земли!» В этом же ареале, что эти височные кольца, говорят, до сих пор держится обычай ношения щегольской синей клетчатой поневы. Древность обоих случаев документирована.
Уже упомянутое выше множество древних рязанских городов XI – XIII веков идет рука об руку со славянской древностью их названий из которых иные несут четкую печать прихода с запада, как этот полузабытый Перемышль, а другие – след переноса с более близкого юга, как известно: созвездие названий Переславль – Трубеж – Лебедь – Дунай/Дунаец (все в черте нынешнего города Рязани) как бы переносит нас вспять по шкале времени и на юг, в Среднее Преднепровье. Впрочем, такие названия, как Дунай и Вышгород, принесены на берега Оки в конечном счете с более отдаленного, дунайского юга.
Еще одна загадка вятической истории – это судьба их южного и юго-восточного фланга, гигантское расширение которого пришлось на дописьменные, «темные» века и докатилось до нас в смутных отголосках Азовско-Черноморской Руси, которую историки-позитивисты поспешили сдать в архив. Здесь я не буду на ней останавливаться, поскольку уже сделал это в другом месте. Скажу лишь, что пространство русского языка и племени реально могло быть другим, и Тьмуторокань как дальний южный форпост Руси просто не понять, если не посчитаться с этим расширением и не менее гигантским последующим сжатием под натиском кочевой степи. Давность этих процессов паспортизуют систематически находки древних славяно-русских названий в Приазовье, начало которым положено еще Срезневским, и вероятный генезис русского имени. Взамен нам предлагают довольствоваться реальностью «Дикого поля» и событиями не старше X века, тогда как наши собственные разыскания приоткрывают возможность намного более ранних соприкосновений славяно-русского и индоарийского этносов в этих южных местах. Древнерусская героическая эпика помнила об этом блистательном прирастании русских земель на юго-востоке еще в XII веке (О Русская земле, уже за шеломёнемЪ еси! … «за проливом». Слово о полку Игорове) , как и последующих горьких утратах, взывавших «поискати града Тьмуторокнё» (Там же).
Там, за Керченским проливом, там более не сохранилось кодифицированной письменности, но уцелела зато древнейшая надпись на камне XI века о том, что князь Глеб мерил море по леду (по льду) от Тьмуторокани до Корчева (Керчи). О том, что вятичи-рязанцы и рязанки пользовались письмом в быту (что важно), дошел ряд свидетельств XII и близких веков, в основном имена владельцев и адресатов, как найдено рязанским археологом В.И.Зубковым.
Центром вятичско-рязанского края стал город Рязань, упомянутый в письменности на добрых полвека раньше Москвы. Что касается этимологии, происхождения названия Рязань, его предпочитают (не очень убедительно) объяснять из мордовского Эрзянь «эрзя-мордовский». Есть другая возможность, подсказанная древним употреблением къ Резаню, мужской род, подразумевается Ръзаню (городу), с притяжательной формой от имени лица Ръзанъ, собственно «резаный (о младенце, вырезанном из чрева матери)», первоначально прозвище. Вспомним аналогию *Ръзань городъ с Царьгралъ, где царь, цъсарь – от лат. Cacsar, буквально «выпороток, вырезанный из чрева матери» (знаменитый Гай Юлий Цезарь родился именно через «кесарево сечение»).
От более древней Рязани перейдем к Москве, тем более, что мы продолжаем оставаться в земле вятичей, как убедительно показали археологи по наличию курганов, начиная с Арциховского. Имя столицы России Москва давно получило убедительно показали археологи по наличию курганов вятичей, начиная с Арциховского. Имя столицы России Москва давно получило убедительную славянскую, ляшско-вятическую этимологию, ср.полное тождество с названием селения Mjskiew в польском Мазовше. Название это имело в виду влажность, сырость местности, что вполне отвечало глинистым берегам реки Москвы и окрестностей.
Таким образом, вятичи рано облюбовали Поочье, земли на северо-восток от Киева. Несколько раньше этими редконаселенными пространствами прошли дальше на север будущие новгородские словены и кривичи.
У вятичей оставались открытыми в основном восток и юго-восток, и мы видели, что они интенсивно, особенно первое время, осваивали их. Так, вместе с ранее освоенными Западом и Юго-Западом, постепенно организовался восточнославянский этнический и языковый ареал. Нормальная жизнь подобного ареала выражается в едином этническом самосознании и не только в нем, но и во все связующем общем на диалекте, подпитываемом местными диалектами, которые всегда существовали во множестве, благодаря же наличию наддиалекта все сложное функционировало как единство. Не скрою от всех, что здесь мы называем трудный вопрос нашей науки, необычайно важный вопрос, нашей науки, необычайно важный вопрос, затрагивающий универсальный путь языкового развития. Будучи вынужден кратко, скажу с сожалением, что давно уже наблюдаю явную склонность за деревьями не видеть леса, за «диалектным языком» не видеть общерусского. Стихийно высказываемые наблюдения об «общих элементах» «во всех говорах» так же стихийно пропадают, не делается следующий шаг – признание общерусского наддиалекта. На этом фоне нельзя не оценить пытливые мысли о широком просторечии , об общенародности старого эпистолярного языка (С.И.Котков).
Особенности национального развития науки у нас определил — на целый век вперед – мир идей академика Алексея Александровича Шахматова. Среди этих идей были и такие, можно сказать, роковые, как якобы единственная реальность неисчислимых «индивидуальных языков», при фиктивности или якобы поздней реальности языка общевеликорусского. Не оставляют сомнений грандиозность Шахматова – ученого и притягательное величие Шахматова – человека, но даже в этом идеальном, казалось, случае, когда перед нами образец служения науке, принцип застывших догм приводит только к тупику. Трагизм великого ученого, чья непродолжительная жизнь окончилась в 1920 году, может, в том и выразился главным образом, что он буквально всего на несколько лет «разошелся» во времени с подъемом лингвистической географии в Европе. Результаты сказались, но, боюсь, слишком поздно. Сейчас многое видится иначе, и шахматовское учение о русском языковом развитии уже звучит проблематично; требуется переформулировка, другая точка отсчета. Сложилась необычная ситуация, о которой надо говорить, тем более, что до сих пор это не сделано, хотя критика трудов Шахматова вроде имела место неоднократно. Нового прочтения шахматовской истории и диалектологии русского языка мы пока не получили. Сложился дефицит осмысленного применения важнейших понятий: центр – периферия – ареал. Парадоксально, что лингвистическая география вроде у всех на слуху, но речь при этом идет об описании фонетических и морфологических типов, а важность пространственной истории слов упускается из виду. О том, что лингвистическая география и описательная диалектология – разные вещи, я уже писал неоднократно. Мотивы? Возможно, упадок сравнительно языкознания с одновременным агрессивным напором дескретивизма и структурализма. Объяснения генезиса языковых явлений делаются неглубокими и прямолинейными, специфика языкового развития недооценивается, языковая изоглосса охотно отождествляется с государственной границей. Если в лингвистической географии важно определить инновационный центр собственно языкового ареала, то в нашей литературе опять же встречаем подмену языкового центра центром политическим, административно-территориальным, и речь ведется о Ростово-Суздальском центре или о центральных «говорах, окружающих Москву» . Интуитивно порой, правда, нащупывается центральность курско-орловской группы южновеликорусского наречия, но дальше этого дело не идет. Ср. сюда же голоса об аканье как явлении центра древневосточнославянского ареала. Где-то совсем рядом с областью несомненно центрального, инновационного феномена аканья, на Окско-Донском водоразделе, вниманию исследователя представились удивительные славянские архаизмы в виде названий рек Снова, Калитва, Идолга, Щигор, Иловай и др., некий парадокс в вятическом духе, потому что нигде больше в восточнославянском ареале феномены центра и периферии с ее расширением и сжатием так близко не поступают друг к другу.
На всех нас, возможно, лежит вина, что центр (древне) русского языкового ареала всерьез не искали, не ставили даже такую проблему. И вновь мы возвращаемся к курско-орловской группе говоров, на сей раз уже с привкусом трагизма (рискую повториться, но такова судьба). В известной работе И.В.Сталина 1950 г. содержался тезис, между прочим, о курско-орловском диалекте как основе русского национального языка. Как всегда у нас, после периода славословий воцарилось тяжкое табу над темой, проблемой и вообще – над поисками центра. В который раз с водой выплеснули и ребенка. Серьезный историк языка С.И.Котков со своей диссертацией об орловских говорах оказался легкой мишенью для критики. А между тем этот исследователь видел порой дальше других, например, в оценке отношений северно-великорусский – южно-великорусский – общенародный. Шаг за шагом он показывает, что южно-великорусскому, в частности орловским говором, общенародный язык обязан гораздо большим, чем обычно считалось. Словарный круг форм множественного числа на – а в литературном и общенародном тот же, что в орловских говорах (берега, бока, верха и мн.др.) , в отличие от «северного» окончания – ы/и, южно-велорусские морфология и синтаксис во многом ближе к общенародному, чем северновеликорусский. Любопытно, что разные типы аканья/яканья сосредоточены на малом пространстве курских говоров, будучи инновациями, знаменующими центральность зоны. Отсюда инновации ширились в стороны – разной степенью успешности, прежде других – аканье, определившее общерусский речевой стандарт. Влияния и инновации шли с юга, а не с севера. На подступах к Северу аканье затухает. Волны, высылаемые инновационным центром, обнаруживают разную мощность.
Итак, вероятие центра инноваций в средне-западной части южно-великорусского пространства должно, по-видимому, служить точкой отсчета для суждений об остальном ареале и прежде всего – о северно-великорусском. При новой точке отсчета северно-великорусский – это периферия, куда воздействие акающего центра не дошло. Оппозиция «северно-» – «южно-» великорусский неактуальна, поскольку ретроспективно (до известных инноваций центра) и на юге окали якобы «по-северновеликорусски».
Еще более сомнительна шахматовская схема «смешанных», «переходных» среднерусских говоров между северно-великорусским и южно-великорусским. Понятно, что в те времена, когда эта схема возникла, еще не задумывались ни о центре, ни целостном языковом ареале, но понятно также и то, что сейчас эти воззрения не имеют с лингвистической географией ничего общего. То, что привычно называют среднерусскими говорами, в наших глазах есть лишь зона затухания разных волн южного инновационного центра.
О южном инновационном центре либо не знали, либо не принимали его всерьез. Р.И.Аванесов уверен, что в Московских говорах – ничего вятического. А, между прочим, «Лексический атлас Московской области» А.Ф.Войтенко показывает, как с вятического юга идут фронтом лексического диалектизмы литературного вида. Археологические свидетельства о вятичях в Подмосковье мы кратко упоминали. Русский Север – достоверная периферия, перекличка которой с украинским на юге (в лексике, в спорадическом отсутствии смягчения согласных перед передними гласными, в звонкости в конце слова согласных) есть отголоски единого древнерусского ареала. Иновационные волны центра ареала были разного возраста и неодинаковой мощности. Так, южная утрата среднего рода, о которой обычно пишут диалектологи, не дошла до литературного языка. И, наоборот, именно с юга вышел и приобрел общенародное распространение такой яркий лексикализованный случай среднего рода, как коромысло. Ему посвящена, например, моя карта в пространной версии нынешнего сообщения (выходит в «Вопросах языкознания», №5 за этот год): коромысло занимает южный центр ареала, а более древние деалектизмы коромысел – периферии запада и востока.
Нас приучили к северно-великорусской основе русского национального языка, а это нуждается в пересмотре, в духе значительности именно южно-великорусского вклада в общенародный язык. Мнение об исключительно «северной» принадлежности слов выть, изба, хлев, кулич, конь, петух… ошибочно.
Я назвал лишь некоторые болевые точки, нажатые фактическим противостоянием нашей описательной диалектологии и лингвистической географии в собственном смысле. Но и их хватило, чтобы увидеть наше языковое и этническое прошлое по-новому. Меня вдохновляли при этом импульсы, шедшие из земли вятичей, из рязанских и курско-орловских мест.
С прошествием времен прямоугольник русского пространства менял очертания. Первоначально меридиональный, сурово зажатый с Востока и Юго-Востока чужим Поволжьем и Степью, он ширился только на Север, и вот Севером на восток пошло его прирастание. За это время и Поволжье породнилось, и Степь замирилась. А русский прямоугольник, теперь уже широтный, несказанно вырос и ушел за уральский горизонт. Иные назовут это (даже в ученом мире) русским ассимиляторством, но у тех, кто знает, находились для этого другие слова. С переселенцами из Европейской России (а в их числе были одни новгородцы, но и «семейские», жители с берегов Сейма в курских, вятических краях, и, разумеется, из других мест) на восток, туземцам Сибири шло земледелие.
А центр – не геометрический и не политический тоже, как мы это пытались показать – так и остался на старом месте, на Русской равнине, в вятической земле. И мы возвращаемся всякий раз, ведомые научным или не очень научным интересом, в «эту чахленькую местность», вместе со «свойским», рязанским поэтом. Все так же, все на месте, все те же, mutatismutandis. Вятичи, и сквернословят, как при Несторе, если не хуже. Но это – с одной стороны. С другой – все остальное, может быть – главное: способность оставаться Центром – языка народа, не последняя способность, не всякому дана. Мы всегда отыщем эту небольшую, в общих масштабах землю в сердце гигантской по-прежнему России, и наш взор, остановившись на ней, теплеет. На ум приходят опять есенинские, пронзительные слова: «Затерялась Русь в Мордве и чуди, /Нипочем ей страх». А они, действительно, так и не дождавшись хорошего качества жизни, страха не имут. Вот почему так долго возились с вятичами и Святослав, и Владимир Мономах. Вот почему, видно, именно в вятической земле простерлись ратные поля – Куликово и Прохоровское. Будто кто-то продолжает их испытывать. Но и другие, пришедши из древности, слова ложатся при этом на душу: «То есть середа земли моей…». Сказанные когда-то о другом, о Подунавье, они просятся сюда – о вятичах, возможно, тоже с Дуная пришедших.
* К истокам Руси. Народ и язык. Олег Трубачев (2013).