Первый морской поход будущего адмирала и святого праведного Феодора Ушакова состоялся в 1767 году на трёхмачтовом пинке «Наргин». Мичман Ушаков прибыл из Кронштадта в Архангельск. Здесь он пробыл около года, вместе с командой принял участие в строительстве кораблей на Соломбальской верфи. Пинк «Наргин» был построен на этих же верфях в 1765 году. А за 100 лет до этого на верфях Архангельска прославился однофамилец будущего адмирала, кормщик (так называли поморы капитанов промысловых судов) и судостроитель Маркел Ушаков. Истории о его жизни передавали поморы из уст в уста и уже в 20 веке писатель и сказитель Борис Шергин осмыслил услышанное и написал о знаменитом кормщике рассказы. О Маркеле Ушакове было сказано: «Сей муж российскому мореходству был рождённый сын, а не наёмный работник». – Эти же слова можно и отнести к нашему святому Феодору Ушакову.
О кормщике Ушакове Борис Шергин услышал скорее всего от своего отца и его друзей («Друзья отцовы – корабелы да мореходы, судеб и песен своих слагатели, «дружина отцова», учителя и жизни, и художества: М.О.Лоушкин, П.О. Анкудинов, К.И. Второушин»). Праведным художеством называл Маркел Ушаков строительство корабля. У Шергина под словом «художество» объединены два понятия «труд» и творчество». Главная черта отцовской личности, трудолюбие, отражена Шергиным в рассказе-эпитафии «Поклон сына отцу»: «Отец мой, берегам бывалец, морям проходец, ленивой и спокойной жизни не искал. От юности до старости жизнь его прошла в службе Студеному морю. В звании матроса, затем штурмана и шкипера ходил в Скандинавию и на Новую Землю. Имел степень «корабельного мастера первой статьи». – Ряд лет состоял главным механиком Мурманского пароходства». По примеру Маркела Ушакова (эта традиция, должно быть, укоренилась среди поморов), отец Шергина создавал модели кораблей: «Зимой в свободный час он мастерил модели фрегатов, бригов, шхун». – Эти модели стояли по полкам в их доме, одну модель Шергин забрал в Москву, и не расставался с ней до конца жизни. Под потолком висели щепные птицы. Рукой отца были расписаны двери, ставни, крышки сундуков.
«Отец рисовать был мастер и написал мне азбуку, целую книжку. В азбуке опять – корабли и пароходы, и рыбы и птицы – всё разрисовано красками и золотом». Несмотря на тяжёлый труд и занятость, отец находил время на общение с сыном, брал на охоту: «Ступаем по мху, по мягким оленьим путищам, он мне рассказывал о зверях, о птицах, о рыбах, как они живут, как их добывают, как язык животных понимать…» – Бывал Борис и на судах, где работал отец. По обычаю поморов отец не расставался с записной книжкой. Там – и деловые записи, и всё важное, что нужно сохранить на память. До конца жизни Шергин будет помнить наставления отца: «Праздное слово сказать – всё одно, что без ума камнем бросить. Берегись пустопорожних разговоров, бойся-перебойся пустого времени – это живая смерть… Прежде вечного спокоя не почивай… И ещё скажу – никогда не печалься. Печаль, как моль в одежде, как червь в яблоке. От печали – смерть. Но беда не в том, что в печаль упадёшь; а горе – упавши, не встать, но лежать. А и смерти не бойся. Кабы не было смерти, сами бы себя ели…»
Поморы составляли правила, «Правильники», по которым жили в море и на берегу. В рассказе «Миша Ласкин» отец даёт наставления провинившемуся сыну, который подвёл, бросил друга: «Ты убежал от Миши потихоньку. Ты обидел верного товарища. Проси у него прощения и люби без хитрости».
Мать Шергина Анна Ивановна была моложе мужа (у него был второй брак). С молодости была «домоседлива и скромна», после замужества ходила в море с отцом по обычаю поморок. Любила петь, но на людях не пела, пишет Шергин, а когда одна «всё поёт». Наверное, и при детях пела, раз Борис В. это помнит. Если отец детям про море «пел и говорил», то в устах матушки звучали сказки, былины, старины, народные, песни. «Маменька мастерица была сказывать… При случае и в будни что-нибудь вспомнит, как жемчуг, у неё слово катилося из уст…»
У Анны Ивановны была глубокая, и, можно сказать, чистая детская вера. После Пасхи, как только прозвучит под окном «Христа ради», она выбегала с подношением и кланялась нищим в пояс. На вопрос сторонних, почему она кланяется «оборванцам, А.И. отвечала: «Может, это сам Иисус Христос был». Шергин писал: «В труде весь свой век и весьма небогато жили мои родители. Но жили доброчестно. И тихое сияние этой благостной доброчестности чудным образом светит и мне. Светит и посейчас. В этом какой-то великий и благостный закон. О, как это должны знать теперешние молодые родители…»
– Однажды Шергина спросили, что такое ад?
– Ад, это пустая душа. Душа, забывшая мать, предавшая отца.
– А рай?
– Это просто – моё детство в Архангельске: живы отец и мать. Архангельск – весь в славе былого, весь в чудесах».
Каким предстал город Феодору Ушакову? Каким видел Архангельск до него Маркел Ушаков, а после него Виктор Шергин и сам Шергин. «Всё вижу, будто Двина развеличилась и Град Архангельский. В тридцати храмах, что стоят от верхнего конца города к морю, белые, отражаясь в водах, во всех храмах ударяют к вечерне». – Тот город, как легендарный Китеж, ушёл в воды тихославной Двины, но, благодаря писаниям Шергина, фотографиям Я. Лейцингера и других фотографов, мы можем представить и храмы, и паруса на реке и юного мичмана Ушакова, стоящего на палубе с подзорной трубой.