Всех православных с Прощенным Воскресеньем! Простите нас друзья, если кого-то обидели, прошли мимо, забыли, не вникли, не помогли. Простите нас за то, что делаем слишком мало. Простите и живые, и мертвые, месяцами и годами ждущие погребения.
Прощеное Воскресенье предваряет Великий Пост, в конце которого распятие и Воскрешение, победа над смертью. Господь не оставил людям никаких записей на земле, кроме каменных скрижалей на горе Синай и ещё, будучи в образе человека, Он чертил что-то на песке. Зато осталось Его учение: «Нет большей любви, чем кто отдаст жизнь за други своя». – И многие из людей так и живут. День за днем, год за годом отдают свою жизнь детям, внукам, семье: делая не то, что хочется тебе, а то, что нужно им. Проживают жизнь тех, кого любят. Это долгий путь. И горят в храмах свечи, и подходит народ к иконам, и просит у Бога милости и терпения. Но есть и другие дороги…
В Италии современником Данте Алигьери жил один феодал – тосканский дворянин Сальвани. Хуже человека горожане не знали. Жестокий, не знающий ни в чем меры, он не считал крепостных за людей, поднимал налоги, когда хотел, забирал у мужей жён, беспощадно расправлялся с неугодными. Его ненавидели. И вот как-то друг этого феодала в Крестовом походе попал в плен к арабам. Надо было платить выкуп, но у того, кроме знатного имени ничего не было. И он обратился за помощью к Сальвани. И этот надменный феодал продал и заложил своё всё имущество: замок, земли, крестьян, до копейки, но этого оказалось мало. И тогда тиран сел на городской площади собирать милостыню, у людей, над которыми он вчера издевался. Чего он натерпелся поначалу можно только догадываться, в него плевали, бросали камнями, но шёл день за днем, лил дождь, светило солнце, а он все сидел на площади, опустив голову и вытянул вперед кружку. А потом кто-то первый кинул в кружку медяк, за ним второй. История говорит, что горожане собрали ему недостающую сумму и простили, и полюбили его, а он, выкупив друга, сразу, одним поступком поднялся на лестницу в небо. Были люди в те времена. Есть они и сейчас.
Их было трое и двое союзников. Краснела полоска рассвета. Они бежали, прижимаясь к домам, думая, что бегут незамеченными, но сверху за ними следила камера дрона. Затем вспышки, треск земли, свист осколков, куски асфальта, падающие с неба. Двое остались лежать на месте, изуродованные до неузнаваемости, один в дыму куда-то исчез. Он остался с одним союзником, с которым и познакомится толком не успел. На смену арты в небе загудел дрон. Он бросился было в ближайший, наполовину сложенный подъезд, но боковым зрением увидел, что союзник жив и пытается подняться. Преодолев инстинкт самосохранения, подбежал к нему. Все происходило в считаные секунды. У союзника ноги были нашпигованы осколками: схватил его, потащил в подъезд. Гудение дрона перешло на визг, он в атаке пытался влететь в подъезд, но не попал, разорвался возле проёма. Быстро зажгутовал раненого, тот кричал, плохо зажгутовал, кровь все равно сочилась, ткань мультикама набухала красным. Вколол обезболивающее. В трех километрах была маршрутная точка, там могли быть люди, которые заходили или наоборот, откатывались. И он, ни минуты не раздумывая, пока небо не гудело дронами, скинул с себя рюкзак, броник, каску, оставил только автомат за спиной, да пару магазинов в карманах, взвалил раненого на плечи и побежал. Задыхался, спотыкался, падал, снова брал раненого на спину, и бежал. Кровь пульсировала даже на губах, перед глазами стояли огненные круги. Потом опять дроны, прятались с каком-то выгоревшем подвале, и всю ночь говорил союзнику: «Не умирай, потерпи браток». – На следующий день опять бежал. Он мог тысячу раз оставить раненого и уйти, легко себя оправдав и сейчас, и в будущем. Но он донёс. По пути сам поймал несколько осколков от дронов. Там на точке были люди, союзника пережгутовали, он выжил, а тот кто его спас – нет. – «Слышь братишка, давай чайка горячего попей», – подошёл к нему кто-то ночью. Но он не отвечал, в открытых глазах отражался свет фонарика и выражение заросшего щетиной лица было строгим, спокойным и светлым.
* БЧ 3