Мы не знаем, кто живёт рядом.
Вот я стою у своего подъезда. Двадцать этажей. Четыре квартиры на площадке. Восемьдесят семей. Восемьдесят ячеек. Восемьдесят микрокосмосов, запертых на замки. Я не знаю никого.
Дома огромные. Длинные, как китайские стены. И такие же безразличные. Люди спят, едят, ссорятся, мирятся, рожают детей, провожают стариков – а я не знаю их имён. Они не знают моего. Мы не пересекаемся в лифте. Даже не киваем при встрече. Расходимся. И за каждым закрывается дверь – металлическая, тяжёлая, с двумя замками.
Почему так?
Я не социолог. Я врач. Но я видела другое. Уверена: будь я представителем какой-нибудь диаспоры – азербайджанской, туркменской, армянской, – через неделю этот дом гудел бы уже как улей. Движ-Париж. Взаимопомощь и взаимовыручка. У них так принято. У них так заведено. Попробуй обидь одного – налетят двадцать. Попробуй, заболей – принесут еду. Попробуй умри – не оставят вдову. Это не хорошо и не плохо. Это просто работает.
У них есть то, что мы, кажется, утратили навсегда. Чувство локтя. Чувство общины. Чувство того, что ты не один – не потому что ты герой, не потому что ты заслужил, а просто потому, что ты свой. Свой – и этим всё сказано.
Я видела это в госпиталях. Привозят раненого – и через час у него уже стоит землячество. Так было в Химках, когда в одной палате с моим сослуживцем лежал молодой дагестанец. К нему приехали не родственники. Не сослуживцы, а просто земляки. Пришли. Узнали. Принесли еды, денег, сигарет. Просто потому что он «свой». Просто потому, что там работает незримый телеграм. И никто не спрашивает: «А зачем ты туда пошёл?» Никто не говорит: «Мы вас туда не посылали». Они просто помогают. Без лишних слов.
А у нас?
У нас каждый сам. Каждый – отдельная крепость. Отдельная капсула, Отдельная боль и гордость, которая не позволяет попросить соль у соседа. Потому что «неудобно». Потому что «а что подумают». Потому что «я сам». Потому что могут отказать. Мы годами живём бок о бок – и не знаем, как зовут женщину из тридцать второй квартиры. Не знаем, чем болеет старик с первого этажа. Не знаем, есть ли у кого-то из соседей сын, который сейчас там. И если есть – мы не знаем, вернулся ли он.
Хатаскрайничество. Вот как это называется. Моя хата с краю, ничего не знаю. Моя хата с краю – и это не про трусость. Это про равнодушие. Про то, что чужая боль – она чужая. Про то, что если беда не постучалась в твою дверь – её не существует. Это там где-то , главное, не у нас, а значит можно закрыть глаза, выключить телевизор и сделать вид, что ничего не происходит.
Я иногда думаю: отчего русские не любят русских? Не всех. Не вообще. А вот так – по-соседски. По-простому. Чтобы без повода. Чтобы не потому что «свой», а потому что «рядом». У других народов есть этот навык – собираться вместе, когда трудно. А у нас? У нас, кажется, есть только навык выживать поодиночке. Каждый в своей крепости. Каждый со своей правдой. Каждый со своей болью.
Потому что сосед – это потенциальная угроза. Потому что сосед – это тот, кто может осудить. Потому что сосед – это тот, кто может позавидовать. Потому что сосед – это чужой, даже если он живёт через стенку. Мы не доверяем друг другу. Мы не умеем. Нас не научили. Или разучили. Или мы сами разучились – за годы, десятилетия, поколения и предательства.
Я видела это на войне. Там – по-другому. Там ты не спрашиваешь, кто рядом с тобой. Какой он национальности. Какой веры. За кого голосовал на выборах. Там ты знаешь только одно: он прикроет. Он не отвернётся. Он не скажет: «Моя хата с краю». Потому что там нет хат. Там есть только мы. А если он предаст, то это тоже становится понятно практически сразу.
Горько видеть в отношении тех, кто вернулся. Тех, кто был там. Ветеранов. Простых жителей республик, у которых война отобрала их «малую Родину». Мы возвращаемся – а нас не ждут. Нет, не так. Ждут – родные. Ждут – близкие. Ждут – те, кто знает.
***
Я помню, как один парень рассказывал: вернулся в свой подъезд – а соседка, которая знала его с детства, посмотрела и сказала: «Ой, а ты чего так похудел? На диете?» Он ответил: «Нет, на войне». Она замолчала. Не нашлась, что ответить.. Не спросила, как он. Просто замолчала – и быстро ушла в свою квартиру. Как будто он заразный. Как будто правда, которую он принёс, – это болезнь.
Другой рассказывал: вернулся без ноги. Коляска. Пандус в подъезде отсутствует. Соседи ходят мимо. Никто не предложил помочь. Никто не спросил: «Может, продукты принести?» Никто. Он говорит: «Я там был героем.Возможно, просто идиотом. А здесь я – обуза, которую стараются не замечать». И это говорит человек, который потерял ногу под Авдеевкой. Не в пьяной драке. Не по глупости. На войне.
Я не говорю, что все такие. Есть и другие. Есть те, кто помогает с ремонтом, с документами, с поиском работы. Но их – единицы. А большинство – равнодушное большинство – живёт так, будто ничего не происходит. Будто нет войны. Будто нет тех, кто вернулся. Будто нет тех, кто не вернулся.
И это, наверное, самое страшное. Не враги. Не бюрократия. А вот это – равнодушие. Тишина. Ещё хуже это добрые слова вместо реальной помощи, как будто «ты большой молодец» можно перевести в оплату коммуналки, а на «ты крут» купить продукты.
Ты сидишь в своей квартире – и понимаешь: ты один. Не потому что ты одинок. А потому что мир вокруг тебя не хочет знать. Ему неинтересно. Ему не нужно. Ему удобно не видеть. Удобно не слышать. Удобно жить так, будто войны нет. Будто всё это – где-то далеко, в телевизоре, а не в соседнем подъезде.
Я не жалуюсь. Я констатирую. Я не прошу, чтобы нам аплодировали в лифте при встрече. Я не прошу, чтобы соседи выстраивались в очередь с пирогами. Я прошу только одного: не отводить глаза. Не делать вид, что ничего не происходит. Быть людьми. Просто людьми.
Может, когда-нибудь мы научимся этому. Может, когда-нибудь мы перестанем бояться друг друга. Перестанем прятаться в своих крепостях. Может, когда-нибудь мы научимся быть общиной – не по национальному признаку, не по религиозному, а по-человечески.
Я хочу верить в это. Я хочу верить, что когда-нибудь мы научимся спрашивать: «Как ты?» – и ждать ответа. Что мы научимся быть своими. Не на войне. Не в лозунгах. Не в пафосе. А дома, без камер и глянца.
Из Москвы с любовью,
Аня