Вторник, 16 июля, 2024

Дедушкины уроки

В июле поспела голубика, и дедушка с шестилетним Андреем отправились за ягодой. Шли, разговаривая о разных делах. На полпути мальчик остановился и удивлённо сказал...

По ком ты плачешь,...

«ВСУ продолжают подготовку к рывку в районе Харькова и Херсона-Запорожья. На этих направлениях усилился боевой потенциал противника. Постоянные попытки расширить сектор для контрнаступления...

И был вечер, и...

Украинские власти вынуждены признавать успехи ВС РФ не только на Кураховском, Покровском, Краматорском и Купянском направлениях, но и на севере Харьковской области...

Сердце храброго мужчины

Здравствуй, дорогая бабушка! Шлю тебе привет из Воронежа. Помнишь, когда ты к нам приезжала и мы гуляли по Воронежу, ты спросила: «Кто такой Андрей Санников? Почему в его честь назвали улицу?»...

Коренной перелом

Из книги "Шипка и Плевна. Русско-Турецкая война. 1877-1878 годы"

Уверенность государя императора, русского верховного командования, а, по большому счету и всей армии, в окончательной победе над турками основывалась не только на ключевой для всего Балканского ТВД победе под Плевной, определившей по сути дела коренной перелом в войне. Первым важнейшим толчком к этому перелому послужили события, происходившие за тысячи верст от Плевны на далеком Кавказе, где Кавказская армия провела блестящую осенне-зимнюю наступательную кампанию, окончившуюся взятием Карса и блокадой Эрзерума. По сути дела вопрос о победителе в войне на Кавказе был решен окончательно еще в 1877 году. Главные кавказские сражения, предварившие коренной перелом в войне, произошли намного раньше концаплевенской трагедии.

Мы помним, что в соответствии с планом верховного командования войска Кавказской армии летом перешли к обороне после относительных неудач весенне-летней кампании. Главные силы генерала  Лорис-Меликова перекрывали Александропольское направление в районе Кюрюк-Дара, имея в авангарде в 25 верстах северо-восточнее Карса у Башкыдыклара части генерала Геймана. Всего в отряде было 32 тысячи человек и 120 орудий. Эриванский отряд генерала Тергукасова располагался у Игдыря на нашей границе против турецкого корпуса Измаила-паши. У Ардагана стояли войска генерала Девеля. Все это, за исключением Ардагана и Игдыря недалеко от нашей границы. Ардаган был на турецкой территории, Игдырь — на нашей.Кабулетский отряд генерала Околбожио так и застрял в аджарских болотах.

Инициатива полностью перешла к туркам, но, как и на Балканах, турецкий главком Мухтар-паша не спешил с решительными действиями, хотя и слал в Стамбул депеши о готовности армии ударить от Карсасразу на Тифлис. Прямо скажем, «замахнулся на рубль». Сил у него для этого было маловато, несмотря на полученные их центра подкрепления. Наступать на Тифлис было ближе всего левым флангом через Ахалкалаки,  но Мухтарповел свою армию в 35 тысяч человек с 56 орудиями прямо на Александрополь на наши главные силы. Он довольно быстро вывел своих аскеров на Аладжанские высоты северо-восточнее Карса, в короткий срок сильно укрепил в инженерном отношении позиции на господствующих вершинах на фронте в 25 верст. И замер, ожидая подхода войск Измаила-паши с правого фланга. А тот, несмотря на полученный приказ, никуда не спешил, вынужденный постоянно отбиваться от атак кавалерии генерала Тергукасова.

Сложился паритет сил по личному составу с нашим двойным превосходством в артиллерии на направлении главного противостояния, и вынужденная оперативная пауза. Для турок добровольная, для нас – вынужденная. Мы ждали значительных подкреплений из центра и пока проводили организационно-штатные мероприятия в войсках. Великий Князь Михаил Николаевич принял на себя командование всей Кавказской армией, назначив своим начальником штаба генерала Н.Н. Обручева, о котором мы уже говорили. Решение более чем удачное. Сам Великий Князь не пытался изобразить из себя большого полководца и фактически доверил подготовку и руководство боевыми действиями Обручеву, которому доверял абсолютно. Для начала Обручев оценил состояние периферийных Кабулетского, Ардаганского, Эриванского отрядов и пришел к выводу, что в основном их достаточно будет усилить местными формированиями. Только Эриванский  отряд все-таки требовал подкрепления кадровыми частями. Как раз к началу августа к нашей главной квартире подошли долгожданные резервы из центра – 1-я гренадерская и 40-я пехотная дивизии.

1-я гренадерская дивизия в составе 1-го Лейб-гренадерского Екатеринославского полка, 2-го гренадерского Ростовского полка, 3-го гренадерского Перновского полка и 4-го гренадерского Несвижского полка прибыла прямо из Москвы. Гренадеры были любимцами второй столицы и по праву считались московской гвардией. Начальник дивизии 46-летний генерал-лейтенант Христофор Христофорович Рооп опытный известный в армии военачальник из гвардейских конно-гренадер. После блестящего окончания академии Генштаба на штабных должностях в гвардии до начальника штаба 1-й гвардейской дивизии. 1-ю гренадерскую дивизию получит в командование за полтора года до начала войны и на Кавказе проявит себя с самой лучшей стороны в победных боевых действиях осенне-зимней кампании. Орден Св. Георгия 3-го класса и Золотое оружие с бриллиантами «За храбрость» заслужит на поле боя. Дослужится до командующего Одесским военным округом генерала от инфантерии и умрет уже при Советской власти в декабре 1917 года в Петрограде глубоким 86-летним стариком.

40-я пехотная дивизия, сформированная в Белоруссии на основе Кавказской резервной дивизии, поэтому прибыла на фронт в составе Имеретинского, Кутаисского, Гурийского и Абхазского пехотных полков. Начальник дивизии 35-летний генерал-лейтенант Павел Николаевич Шатилов выпускник знаменитого 1-го кадетского корпуса вышел в Лейб-гвардии Волынский полк, откуда подпоручиком через три года убыл на Кавказ в Эриванский пехотный полк и геройски провоевал там все кавказские войны. Был ранен «пулей в голову, выше левого виска навылет». Выжил, остался в строю, прямо второй Кутузов. Дослужился до командира Белостокского пехотного полка с орденами и Золотой саблей «За храбрость». На нашей войне проявит себя выше всяких похвал в сражении на Аладжинских высотах и штурме Карса. Взятый его войсками форт назовут «Фортом Шатилова», а сам он получит орден Св. Георгия 3-го класса № 553 за то, что «При штурме Карса в ночь с 5 на 6 ноября 1877 года энергическими и настойчивыми действиями вверенных войск отвлек внимание неприятеля от главных пунктов сражения и облегчал достижение полного успеха, а потом лично руководил атакой на укрепление Араб». За войну получит еще и Золотую шпагу с бриллиантами «За храбрость». Сразу после войны примет в командование 15-й армейский корпус, получит генерала от инфантерии и умрет от прежних ран в Казани в возрасте 65 лет.

Любопытно, что и его старший сын тоже добудет славу и чин генерала от инфантерии  на Кавказе в первую мировую войну. Там и умрет в 1919 году. А внук полный тезка Павел Николаевич активный участник Белого движения там же на Кавказе станет генералом от кавалерии. Существуют противоречивые мнения, что уже в эмиграции этот сподвижник П.Н. Врангеля и почетный член РОВС тайно сотрудничал с советскими спецслужбами до самой смерти в 1962 году. Вот какие повороты может дать история одной и той же фамилии. А в 1877 году его дед как раз вовремя привел свою дивизию на Кавказский ТВД.

С прибытием новых войск Обручев решил было усилить Эриванский отряд 40-й пехотной дивизией, но 13 августа Мухтар-паша неожиданно предпринял атаку как раз против главных сил у Аладжи. Трудно сказать была ли это разведка боем или недостаточно подготовленное наступление. За неделю до этого мы сами проводили у Аладжи разведку боем, потеряли там 9 офицеров и 353 нижних чина и не заметили какой-либо подготовки турок к наступлению. Тем не менее, 13 августа турки ударили значительными силами не менее 20 тысяч аскеров без кавалерии и натолкнулись на нашу плотную оборону. Турки потеряли около 1500 человек, наши потери в три раза меньше. Но сам бой, допросы пленных показали, что Мухтар-паша усилился и продолжает усиливаться за счет Измаила-паши. Обручев мгновенно принимает единственно правильное решение – сосредоточить все прибывшие резервы против главных сил Мухтара-паши и здесь прорывом к Карсу, взятием его, далее Эрзерума успешно закончить кампанию, а может быть и всю войну на Кавказе. Что и начал немедленно осуществлять.

Сложилась ситуация, когда и турки и мы решили добиться победы здесь у Карса с последующим решительным наступлением. Началось наращивание, сосредоточение сил противоборствующих сторон на главном Аладжинском направлении. Через месяц Мухтар-паша собрал около 40 тысяч человек с 96 орудиями. Обручев – около 60 тысяч штыков и шашек с 220 орудиями. Мы превосходили турок по личному составу в 1,5 раза, по артиллерии – в 3 раза. Русское командование принимает решение начать наступательную операцию с ближайшей задачей прорвать оборону турок на Аладжинских высотах, перехватить стратегическую инициативу и выйти на подступы к Карсу.

Аладжинская позиция турок после боев 13 августа состояла из передовой линии по опорным пунктам Большие Ягны, Хаджи-Вали, Суботан, Кизил-Тапа. Позади нее располагалась основная линия обороны по высотам Визинкей, Авлиар, Аладжа. Обручев решил нанести главный удар по левому флангу турецких войск с целью отрезать армию Мухтара-паши от Карса. Он разделил войска на правый и левый отряд. Правому отряду, составлявшему костяк Кавказской армии, под командованием генерала от кавалерии М.Т. Лорис-Меликова предстояло нанести главный удар. Левый отряд, в который вошли вновь прибывшие резервы, под командой генерал-лейтенанта И.Д. Лазарева должен был сковывать и отвлекать на себя войска правого фланга турок. Здесь же для обхода всего правого фланга назначался Камбинский отряд генерал-майора Б.М. Шелковникова.

Настало время познакомиться с главным героем войны на Кавказском ТВД генерал-лейтенантом И.Д. Лазаревым. 57-летний генерал-лейтенант Иван Давидович Лазарев был одним из четырех генералов армян на той войне и, пожалуй, самым геройским и заслуженным. Биография его, как и у остальных, весьма своеобразна. Он не учился на священника, не метил в инженеры, а сразу связал себя с военной службой, в ходе которой добился невероятных успехов только за счет собственной воли, ума и таланта без всякой протекции и каких-либо связей. А завистников у него было более чем достаточно. Уже под Карсом он отбивался от них одной фразой: «У меня никаких тайн нет. За мной мои солдаты, а на кручах впереди враг. Вот на тех кручах и лежат чины с наградами. Остается их только взять».

И действительно, сын карабахского армянина Давида Лазаревича Мелик-Айказянца и дочери шушинского князя Агабека Калантаряна он и родился в Шуше, там же учился в городском училище, но с детства находился под неусыпным оком деда по матери Агабека, руководившего обороной Шуши в войне с персами. С благословения деда он и записался рядовым добровольцем в знаменитый 84-й пехотный Ширванский полк и сразу попал в боевые схватки кавказских войн. Тяжелейшую военную науку побеждать постигал на собственной шкуре в непрерывных боях и походах 30 лет с 1839 года и дослужился от рядового до генерал-лейтенанта. Только до унтер-офицера служил положенные два года, а остальные чины, начиная с прапорщика, получал досрочно ежегодно за неудержимую доблесть и поразительное умелое командование всеми подразделениями, частями и соединениями, которые ему доверялись. Вообще удивительная для нашей армии карьера самоучки, прошедшего все ступени воинских должностей практически на собственно бесценном опыте. Солдаты его боготворили и любили, офицеры, даже начальники, нередко завидуя, все-таки ценили и любили, как брата.

Не вдаваясь в подробности, буквально мазками, отмечу его путь. Еще в нижних чинах за взятие Хубара, Гербебиля получил солдатского Георгия. После Даргинской экспедиции уже офицером – ордена Св. Анны 4-го и 3-го класса и Св. Владимира 4-го класса. В 1849 году он уже капитан, через год подполковник командующий войсками в среднем Дагестане. Именно он по просьбе Шамиля перед капитуляцией проводил в Гунибе переговоры об условиях сдачи. Золотая саля «За храбрость» и орден Св. Анны с мечами, чин полковника «тронули его грудь и плечи» Через год генерал-майор и за невероятно бескровное усмирение восстания в Дагестане орден Св. Анны 1-го класса с мечами. Потом командует 21-й пехотной дивизией, да так, что за доблесть удостоился императорской короны к орденам Св. Анны  и Владимира. Чин генерал-лейтенанта получил опять же досрочно.

Как воевал в нашу войну в корпусе Лорис-Меликова, мы еще расскажем, но именно ему Лорис-Меликов обязан победами в начальный период войны и взятием Карса. За первое дело получит орден Св. Георгия 3-го класса, за второе – 2-го класса. Вот так, не оканчивая академий, этот самородок сумел добиться высокой полководческой славы. Трудно сказать, сумел бы он так себя проявить в европейских войнах, но на Кавказе он воевал самыми современными способами ведения вооруженной борьбы.

Герой, образ которого надолго будет памятен в войсках знаменитыми усами и белой буркой. Как Скобелев белым кителем на белом коне. Кстати, после войны, недолго покомандовав Кавказским корпусом, окажется в Средней Азии в составе Ахал-Текинской экспедиции, где его сменит тот же Скобелев. К сожалению, здесь он успеет только организовать разведку, устроить тылы, провести войска от Каспийского моря до текинской границы и скоропостижно скончается в походе. Боевого генерала, 40 лет стоявшего под пулями и картечью, сразили открывшиеся на спине, затылке, по всему телу большие гнойные карбункулы. Справиться с воспалением он не смог и умер в муках. Похоронят его  в ограде церкви Ванского собора в Тифлисе вместе с другими геройскими генералами из армян Лорис-Меликовым, Тергукасовым и Шелковниковым. В те времена его именем будет назван один из фортов Карса. Сейчас это в Турции, а Лазарева чтут не только в родной Армении, Карабахе, но на всем Кавказе.

А вот другой армянин 40-летний генерал-майор Бегбут Мартиросович (Борис Мартынович) Метаксян (Шелковников) в отличие от Лазарева прошел полный курс военных наук от 1-го кадетского корпуса до академии Генштаба. Воевать начал генштабистом на Кавказе с горцами, далее так уверенно подавлял польский мятеж 1863 года, что заслужил Св. Владимира и Св. Георгия 4-го класса. Вернулся на Кавказ. Где уверенно командовал войсками Черноморского побережья. В начале нашей войны уверенно отразил турецкий десант у Сочи и принял в командование Сухумский отряд, с которым отбил у турок потерянный Сухум. За сражение на Аладжинских высотах получит орден Св. Георгия 3-го класса за № 546 «В воздаяние отличного мужества и храбрости оказанных при выполнении возложенного поручения в деле с турками 20 сентября и 3 октября при разбитии армии Мухтара-паши, где командовал одною из штурмующих колонн». Впрочем, 20 сентября совсем не прославится, но 3 октября все покроет. Далее он уйдет брать Эрзерум, но, как и главный герой Эрзерума генерал Гейман, заразится там тифом и умрет. Похоронен в ограде Ванского собора вместе со своими армянскими соратниками генералами. После снесения в 1938 году собора останки героев перезахоронили на территории армянской церкви Сурб Геворк там же в Тбилиси.

В ночь на 20 сентября войска всех трех наших колонн вышли на рубежи развертывания. На рассвете после артиллерийской подготовки колонны пошли в атаку. И сразу натолкнулись не только на упорное турецкое сопротивление, но яростные контратаки.  Скоро стало ясно, что Мухтар-паша тоже решил начать наступление  на этом же участке. Причем, совершенно неожиданной стала для нас вылазка турецких войск из Карса. В результате этого почти трехсуточного сражения отряду Лорис-Меликова удалось захватить только высоту Большие Ягны. На крайнем левом фланге колонна Шелковникова успешно прорвалась в турецкий тыл, но в районе Аладжи наткнулась на превосходящие силы  выдвигающегося для наступления противника. Шелковников растерялся, и его колонна даже оказалась окружена. Только стойкость  нижних чинов и спокойствие офицеров позволили перегруппировать войска и прорваться из окружения, отступив к реке Арапчай. И лишь отряд Лазарева в течение всего дня вел поражающий огонь по позициям противника и принял на себя главный удар турецкой пехоты, отразив четыре мощнейших атаки. На следующий день турки перенесли направление главного удара на наш правый фланг, атакуя от Кизил-Тапы. Лорис-Меликов приказал отбивать атаки до последней возможности, и турки наткнулись на губительный ружейный огонь и картечь нашей превосходной и превосходящей врага артиллерии, который просто сметал их с поля боя.

Приказ о начале отступления, поступивший из главного штаба, даже показался неожиданным, преждевременным. Но Обручев не видел смысла удерживать малую часть турецких передовых позиций ценой больших потерь. Мы к тому времени потеряли убитыми и ранеными 93 офицера 3290 нижних чинов. Кстати, самые большие наши потери за всю войну на Кавказском ТВД. К тому же, и это главное, он убедился, по динамике боя не сомневался, что турки выдохлись и полностью утратили пробивную силу для дальнейшего наступления. Отход прошел организованно, благодаря хорошо налаженному управлению всеми отрядами и главным командованием. А турки действительно встали. Более того, потеряв около 6 тысяч человек, Мухтар-паша вынужден был не только забыть о наступлении, но и отвести свои потрепанные таборы на более выгодные рубежи. Турки оставили всю передовую линию Кизил-Тапа – Большие Ягны и отошли на главную линию обороны по высотам от Малой Ягны до Инах-Телеси. Основную группировку Мухтар-паша сосредоточил в районе Авлиар, Аладжа.

Обручев немедленно отдает приказ занять передовую турецкую позицию, и начинает готовить новую операцию по прорыву своихвойск к Карсу. Проводит перегруппировку сил и средств, для реализации нового плана. Теперь намечалось одновременным ударом с фронта и обходного отряда не просто прорвать турецкую оборону, но окружить и уничтожить всю армию Мухтара-паши. Опять формирует три отряда, но уже с новыми задачами и новыми командирами. В предыдущей операции из трех русско-армянских генералов безупречно действовал только генерал И.Д.Лазарев. Ему теперь и поручалась главная, ключевая роль всей операции – обойти правый фланг турецких войск, форсировать реку Арапчай, выйти кДигору и оттуда в строго назначенный срок ударить в тыл туркам, навстречу наступающим с фронта двум нашим отрядам. Правое крыло под командованием генерала В.А. Геймана наступало на Визинкий, Авлиар. Левое крыло гренадеров генерала Х.Х. Роппа – на Аладжу. Правый фланг нашего наступления обеспечивал отдельный кавалерийский отряд, перекрывающий дорогу на Карс. Как всегда, особое внимание Обручев уделяет организации  надежного оперативного управления войсками, устойчивой телеграфной связи между отдельными отрядами  и штабом главного командования. Для этого проводит две командно-штабные тренировки. Как же это важно, и как часто этим пренебрегали наши военачальники.

Операция началась с обходного маневра колонны Лазарева. Его войска настолько быстро, скрытно, успешно вышли на турецкие тылы, что турки заметили наши полки только на пятые сутки и просто обалдели. Русские за десятки верст от передовой у них в тылу! Началась паника, и они самым настоящим образом побежали к Визинкею. Все это закончилось полным окружением правого фланга и центра армии Мухтара-паши. Очень важно отметить, что все время своего блестящего маневра Лазарев поддерживал с командованием устойчивую связь по телеграфу. А дальше все было разыграно, как по нотам. Не вдаваясь в подробности, дадим краткий отчет из официальной истории:

«3 октября началось Авлиар-Аладжинское сражение. После двухчасового уничтожающего огня по неприятельским позициям русские войска короткой штыковой атакой овладели укреплениями на высоте Авлиар. Часть войск Геймана перехватила пути отступления турок на Карс, а остальные силы повели наступление на Визинкей. Туда же двинулись войска из колонны Лазарева. Неприятеля атаковали с фронта и тыла. Благодаря хорошо организованной телеграфной связи совместный удар был произведен столь удачно, что, когда штурмовавшие стрелки и саперы подошли к Визинкею с фронта, в то же самое время туда влетали нижегородские драгуны лазаревского отряда с тыла. Турецкие войска были оттеснены на высоту Чифт-Тепеси (южнее Визинкея). Тем временем войска левого крыла русских почти без боя заняли Инах-Тепеси и развили наступление на Аладжу. В тылу турок колонна Лазарева успешно продвигалась к Чифт-Тепеси. По словам очевидца из лагеря Мухтара-паши, «лишь только турецкие войска, занимавшие Аладжу, увидели, что неприятель у них на носу и что они отрезаны от своих, ими овладела паника. Не слушая команды, они беспорядочной толпой бросились к Карсу; кавалерия, пехота, орудия, зарядные ящики – все это перемешалось и загромоздило дорогу к крепости; люди и лошади точно обезумили и неслись без оглядки». Аладжа – последний оплот турок – пала. Мухтар-паша с остатками войск отступил к Зивину.

Авлиар-Аладжинское сражение закончилось блестящей победой русских войск. Было взято в плен 2 дивизионных генерала, 250 офицеров и 7 тыс. нижних чинов. При преследовании войск в панике бежавших под укрытие стен Карской крепости, было захвачено еще 1,5 тыс. человек. В руки русских попали богатые трофеи: 35 орудий, 8 тыс. ружей, 2 знамени. Убитыми  и ранеными турки потеряли 5 – 6 тыс. человек, разбежалось по домам около 3 – 4 тыс. человек. Потери русских войск составили 202 человека убитыми и 1240 ранеными – лишь 2,7% участвовавших в сражении войск, тогда как турки потеряли три четверти своего состава».

Давно наши войска не проводили столь идеальную по всем параметрам операцию, основой которой стало не только высокое воинское искусство полководцев, как Н.Н. Обручева и И.Д. Лазарева, но смелость, боевое мастерство, инициатива младших офицеров, стойкость и отвага нижних чинов. Обручев и Лазарев по заслугам получат ордена Св. Георгия 3-го класса, а Великий Князь Михаил Николаевич Св. Георгия 1-го класса. Ну что тут скажешь, все-таки верховный главнокомандующий, да еще и родной царский брат. На долгие годы операция войдет во все  учебники оперативного искусства многих стран мира. Крупнейший военный теоретик, преподаватель академии Генштаба, начальник Главного штаба генерал от инфантерии Николай Петрович Михневич писал: «Сражение под Авлиаром представляет один из высочайших образцов военного искусства, как в смысле общей идеи боя, так и по мастерскому употреблению различных родов войск».

Как же эта победа всколыхнула наши войска не только на Кавказе, но и на Балканах. Военный министр Д.А. Милютин в своем дневнике прямо записал, что она стала «первым признаком поворота в ходе войны». Тоесть коренным переломом.

Вторым признаком коренного перелома станет развернувшееся через двадцать дней победоносное сражение за Карс. Существовало и до сих пор существует мнение, что разгром Мухтара-паши в Авлиар-Аладжинском сражении, деморализация его армии позволяла нашим войскам сходу на плечах противника захватить Карс, мощным преследованием уничтожить остатки турецких войск и ворваться в Эрзерум. Не могу с этим согласиться.

Во-первых, часть разбитых турецких войск все-таки ушла в Карс. Все это вместе с ранее отправленной туда артиллерией серьезно усилило обороноспособность крепости, стойкость сильного, фанатичного гарнизона. Трудно представить, чтобы наши уставшие, поредевшие в боях войска смогли так на «Ура!» взять Карс. Мы уже проходили это двадцать лет назад в Восточную войну и в начале этой. Во-вторых, и с Мухтар-пашой к Зивину на Девебойнские позиции тоже ушла часть пусть и остатков армии. А эти позиции, как известно, мы так и смогли прорвать в летнюю кампанию, имея для этого лучшие возможности.

Так что решение Обручева об остановке наступления, очередной перегруппировке, пополнения войск оружием боеприпасами, материальными средствами считаю правильным. Карс, в сложившейся обстановке приближающейся жестокой здесь зимы, нужно было брать штурмом, без привычной длительной осады. Но все-таки для гарантированной победы требовалась пусть и не долгая, но тщательная, спокойная, взвешенная подготовка.

5 октября Обручев объявил новую диспозицию. Главные силы Кавказской армии разбивались на два отряда. Основной отряд  — генерала Лазарева, включал гренадерскую и 40-ю пехотную дивизии, Кавказскую стрелковую бригаду, кавалерию, саперов и артиллерию – всего 35 тысяч штыков и сабель при 198 орудиях. Задача отряда — осада Карса с последующим штурмом. В Лазареве Обручев ни минуты не сомневался и поручил ему разработку плана действий отряда. Второй отряд в составе усиленной Кавказской гренадерской дивизии с кавалерией, всего 19 тысяч человек и 98 орудий, под командованием генерала Геймана должен был наступать на Эрзерум. По ходу соединиться с Эриванским отрядом генерала Тергукасова и общими силами  прорваться к Эрзеруму. Но главной задачей все-таки оставался Карс. Обручев посоветовал Лазареву не просто подготовить операцию по всем правилам военной науки, но и обязательно предусмотреть неожиданный сюрприз, который бы основательно сбил с толку противника.

10 октября войска Лазарева обложили Карс и через сутки начали правильные осадные работы с глубокой разведкой всей турецкой обороны. Местность нам была хорошо знакома после неоднократных ранее успешных штурмов крепости, всегда являвшейся ключом обороны турецкой Анатолийской армии. Важно было установить изменения, произошедшие в системе обороны за последние 20 лет, степень ее усиления. Сама по себе устаревшая цитадель с каменной высокой стеной уже перестала иметь большое оборонительное значение. Главным элементом обороны стала сильная система фортов и батарей, общей протяженностью более 20 верст, окружавших на господствующих высотах сам Карс. Наиболее сильной была северо-восточная карадагская группа фортов Араб-Табия, Карадаг, башни Зиарет. На востоке и юго-востоке от Карадагских высот до реки Карс-чай еще три форта и батарея. На западном берегу реки турки возвели сразу две линии обороны на Шорохских,  Чохмахских высотах. Вся оборонная система Карса за 20 лет после того как мы вернули туркам захваченную нами крепость была модернизирована и усилена под руководством английских и теперь германских инженеров, оснащена современным вооружением. Ключевые точки обороны хорошо простреливались перекрестным огнем. Все это время Карс готовился к ДЛИТЕЛЬНОЙ обороне. В его арсеналах и складах накопилось до 100 тыс. снарядов, 15 млн. патронов, 300 пудов пороха. Продовольствия и фуража имелось на несколько месяцев блокады. Гарнизон крепости насчитывал более 25 тыс. человек и 303 орудия разных калибров, в том числе самых современных стальных крупповских пушек.

Все это было разведано и тщательно проверено многочисленными вылазками полевых охотников и агентурной разведкой. В штабе главного командования шли бесконечные разговоры, пересуды о неприступности Карса, особенно среди иностранных корреспондентов и зарубежных военных наблюдателей. Французский генерал де Круси прямо убеждал Великого Князя и Обручева в том, что Карс можно брать только измором: «Я видел карские форты, и одно, что я могу посоветовать, это не штурмовать их. На это нет человеческих сил! Ваши войска так хороши, что они пойдут на эти неприступные скалы, но вы положите их всех до единого и не возьмете ни одного форта».

Но наши военачальники понимали и другое. По всем законам военного искусства турки способны выдержать длительную осаду, а вот наши войска в условиях надвигающейся суровой зимы, полного бездорожья просто не  выдержат долгой блокадной операции. Генерал Лазарев первым предложил без колебаний штурмовать Карс после короткой, но тщательной подготовки. И подготовка началась. Немедленно завезли из Александрополя и Ардагана лесоматериалы для изготовления штурмовых лестниц. Подбирались и инструктировались надежные проводники из местных армян. Очень помогло наше присутствие в Карсе в 1855 году и агентурные данные русских консульских агентов. В кратчайший срок изготовили детальные чертежи всех фортов, батарей, цитадели. Их сумели отпечатать в полевых условиях, сброшюровать и раздать всем офицерам отряда. Личный состав по нескольку часов днем и ночью тренировался в штурмовых бросках, саперы готовили минные  ловушки.

Оставалось одно – найти ту самую «изюминку» в операции, которая бы стала для турецкой обороны роковым сюрпризом. Решение пришло неожиданно. Все время подготовки не прекращались разведывательные бои отдельными подразделениями, частями для уточнения боевых позиций, огневых точек противника. Одну такую разведку боем провели два батальона 158-го пехотного Кутаисского полка 40-й дивизии. В официальной истории записано:

«Вначале предполагалось взять Карс на рассвете. Однако дневной штурм был сопряжен с большими потерями. Тогда решили  штурмовать крепость ночью. Окончательно решение было принято после успешного ночного налета на форт Хафиз-паша Кутаисского полка под командованием полковника Фаддеева. Ночью 24 октября Фаддеев с восемью ротами силою в 970 штыков подошел к Хафиз-паша. С криком «ура» кутаисцы бросились на штурм турецкого укрепления. Солдаты, подсаживая друг друга, влезали на высокий бруствер. Взобрался туда и сам Фаддеев. В ожесточенной рукопашной схватке кутаисцы овладели гребнем бруствера, а затем с боем ворвались в форт. Гарнизон Хафиза-паши в панике бежал. Три роты кутаисцев, преследую противника, ворвались на улицы Карса. Однако из-за малочисленности отряда Фаддеев не смог закрепить успех и, не имея возможности вызвать подкрепления, отступил – в полном порядке и без потерь. В ночном бою было убито лишь два нижних чина. Всего кутаисцы потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 50 человек. Они привели с собой в лагерь 10 пленных турецких офицеров и 68 солдат. Взятие сильного укрепленного форта, защищаемого многочисленным гарнизоном, было настоящим военным подвигом. За это кутаисцы получат Георгиевские знамена».

Командир отряда 42-летний полковник, будущий генерал от инфантерии Семен Андреевич Фаддеев стал на Кавказе таким же негласным символом героизма, как майор Горталов на Балканах. У них и в судьбе было много общего, за исключением того, что Фаддеев останется жив и проживет после войны долгую счастливую жизнь. А начало такое же. Из мелкопоместных дворян Ставропольской губернии, он после домашнего образования идет добровольцем унтер-офицером в Кабардинский егерский полк и отлично воюет с горцами. Через два года за отличие произведен в прапорщики,  а дальше в боях и походах, завоевывая ордена и ранения дослужился до командира батальона 158-го  пехотного Кутаисского полка. В нашу войну, как только попал на фронт, проявил себя выше всяких похвал невероятной даже для ветеранов Кавказа храбростью, а после Карса за заслуги станет командиром полка и получит, большая редкость,  орден Св. Георгия сразу 3-го класса: «В воздаяние боевых заслуг и отличной храбрости оказанных при взятии штурмом кр. Карс, в ночь с 5-го на 6 -е ноября, воспользовавшись быстро оцененным им положением в самом разгаре боя, он с незначительною частью войск атаковал и занял главнейшее из неприятельских укреплений «Карадах», с падением которого решилась вся участь крепости». Потом будет командование полком, дивизией 6-м армейским и 2-м Кавказским корпусами, Золотое оружие «За храбрость» и множество российских и иностранных орденов. Любопытно, что через 10 лет после войны он уже генерал-майором будет занимать должность коменданта крепости Карс. На склоне лет генерал от инфантерии и временный губернатор Бакинской губернии. Счастливо был женат на дочери начальника своей 40-й дивизии Ольге Павловне Шатиловой. Вся жизнь на Кавказе, где и умрет 74-летним заслуженным ветераном.

Набег Фаддеева окончательно убедил русское командование в целесообразности ночного штурма. Дело непростое, рискованное, и Обручев приказывает Лазареву усилить именно тщательность подготовки с учетом всех возможных мелочей. В войска срочно направили специальные инструкции по особенностям ночного боя. Особое внимание уделялось сохранению военной тайны и дезинформации противника. В ночные тренировки войск включили специальные  команды, которые по ночам непрерывно атаковали турецкие аванпосты, поднимали по тревоге гарнизоны турецких фортов. Скоро турки к ним привыкли и стали реагировать только огнем дежурных команд. Артиллерия по понятным причинам из штурма практически исключалась. Это, конечно, большая потеря, но ведь и турки не могли вести прицельный огонь по атакующим войскам в темноте. Но готовность нашей артиллерии к осаде демонстрировалась постоянным артиллерийским обстрелом турецких позиций. Начиная с 15 октября, было израсходовано 11212 гранат и бомб.

Лазарев предложил штурмовать Карс сразу семью колоннами единым концентрическим ударом. Пять колонн атакуют укрепления между южными склонами Карадагских высот и фортом Тохмос-Табия. Остальные атакуют укрепления на Шарохских высотах. Все практически  как 20 лет назад в победном штурме, только ночью. Артиллерия до рассвета остается на своих позициях. Кавалерия аванпостами перекрывает все дороги из Карса. Штурм намечался в ночь с 5 на 6 ноября в 20.00. «Наступление на главном направлении осуществляли три колонны (Алхазова, Вождакина и Граббе) под непосредственным руководством Лазарева и две колонны (Меликова и Комарова) во главе с Роопом. Две колонным (Черемисинова и Рыдзевского) должны были отвлечь внимание турок от направления главного удара.

Вечером 5 ноября колонны вышли на рубежи развертывания, каждая имея по 2 проводника из опытных местных армян следопытов. Турки находились в полной уверенности, что штурм, если таковой и случится, начнется 6 ноября днем, как им уже в который раз докладывали ложные перебежчики. Не буду подробно разбирать хорошо известные перипетии этого беспримерного в военном искусстве штурма. Приведу лишь несколько цитат от очевидцев. Вот как обратился к своим гренадерам командир 3-го гренадерского Перновского полка полковник Василий Иванович Белинский, погибший в ходе штурма: «Вы, гренадеры должны сегодня поддержать честь и боевую славу вашего полка… Помните, что наша борьба с турками за избавление болгар-христиан от турецкого насилия – дело святое, а потому забудьте все мирское и направьте все ваши помыслы и усилия только к уничтожению врага».

Убит при штурме пулей наповал и командир 2-й бригады гренадерской дивизии, герой Восточной и нынешней войн генерал-майор Михаил Павлович Граббе. Единственный генерал среди наших потерь. А сколько еще безымянных героев? А.В. Юсупов позднее в «Военном сборнике» напишет: « На направлении действий колонны Алхазова были достигнуты наибольшие результаты. Несмотря на упорное сопротивление противника, русские войска успешно продвигались вперед. В боях опять отличился полковник Фаддеев, наступавший со своим полком в колонне генерала Алхазова. Войска Фаддеева почти незамеченными подошли к турецким аванпостам, сбили их и быстро двинулись на Хафиз. Недалеко от форта они обнаружили вновь построенные турками две батареи, которые могли фланговым огнем причинить большие потери. Полковник Фаддеев решил сначала взять эти батареи, а затем уже продолжить наступление на Хафиз. Захватив батареи, кутаисцы на плечах турок ворвались в Карадаг с тыла и после короткой схватки овладели фортом. Около сотни турок было убито и столько же сдалось в плен. С падением Карадага пала и батарея Зиарт. Гарнизон Карадага бежал в Араб-Табию»

Но это уже началась агония всей турецкой обороны, и к рассвету основные форты крепости на правом берегу реки Карс-чай были в наших руках. Не останавливаясь, войска со всех сторон пошли на цитадель. «Солдаты лезли по брустверу, цепляясь друг за друга, втыкая штыки в бруствер, подставляя плечи друг другу лезли вперед».  Наконец, 24-летний штабс-капитан 15-го драгунского Тверского полка, полковой адъютант (начальник штаба полка – С.К.) А.А. Брусилов ставит кавалерийскую точку в этом штурме: «Увидев перед собой турецкую колонну, полк готовился ее атаковать и уже выстроил фронт, когда из этой колонны начали махать руками, шапками, чтобы мы подошли к ней.. В то же время другая колонна вышла нам в тыл, и мы опасались, что попали между двух огней, как вдруг и оттуда стали кричать и звать нас, чтобы мы подошли и забрали их. Командир полка отправил по два эскадрона к каждой из этих колонн, и они обе нам сдались. По расспросам пленных  выяснилось, что все вылезшие из крепости турки потому только и выходили, что войска, штурмовавшие Карс, брали в плен неохотно и предпочитали уничтожать их в бою. Поэтому выбитые из крепости турки предпочитали выйти и сдаваться кавалерии».

Официальная история кратка: «Дальнейшее сопротивление (в цитадели – С.К.) было бесполезным, ибо город не был приспособлен для обороны. Комендант крепости Гусейн-паша бросил свои войска на произвол судьбы и бежал. Гарнизон пытался пробиться на Эрзерум, но потерпел неудачу и сложил оружие. Сдались в плен 5 пашей, до 800 офицеров и 17 тысяч солдат, похоронено на поле боя 2500 солдат, в госпиталях обнаружено 4500 раненых солдат и офицеров. Потери русских составили: убитыми – генерал, 17 офицеров и 470 солдат, ранеными – 77 офицеров и 2196 солдат».

Любопытен и такой факт. Когда на Балканы пришли победные известия о взятии Карса, войска, стоявшие под блокированной Плевной, воспрянули духом. Как всегда, отличился генерал Скобелев со свой 16-й дивизией. «Перед войскам обложенного Османа-паши был сделан огромный транспарант из сшитых попон, посредине которого было вырезано по-турецки: «Карс взят». Вскоре транспарант был выставлен в передовой траншее и освещен 30 фонарями. Эффект ошеломительный. Красота, и даже турки прекратили стрельбу, любовались иллюминацией. Но как только разобрались с текстом – взвыли и открыли сначала стрелковый, а потом и артиллерийский огонь».

Пока шла подготовка и штурм главной турецкой крепости на Кавказе в сотне верст развертывалось едва не превратившаяся в трагедию операция по взятию Эрзерума. А начиналось все отлично. Генерал Гейман вел свой Саганлугский отряд, основу которого составляла 1-я Кавказская гренадерская дивизия, быстрым маршем. 21 октября он соединился в районе Хасан-Кале в нескольких верстах от Эрзерума с отрядом генерала Тергукасова. Теперь в его распоряжении было 30 тысяч человек и 84 орудия. У сбежавшего в Эрзерум Мухтара-паши оставалось 15 тысяч человек и 50 орудий. Гейман превосходил противника в два раза. Султан, получивший сообщения о поражении своих войск в Авлиар-Аладжинском сражении, не сомневался, что Карс выдержит длительную осаду. О возможном штурме ни он, ни его европейские советники  даже не думали. Эрзерум беспокоил больше, и Мухтар-паша получил строгое указание из Стамбула: «если неприятель прострет свою руку для овладения Эрзерумом, то излишне описывать те раны, которые будут нанесены государству этим печальным событием». Но где Стамбул, а где Эрзерум? Мухтар видел наяву, что представляло его войско, и откровенно смело ответил: «имевшимися в его распоряжении силами не только нельзя задержать дальнейшее наступление русских, но нельзя удержать даже Эрзерума, потеря которого может угрожать господству османов в Малой Азии». Но перечить султану дорогого стоило, и он все-таки решил удержать русских на хорошо укрепленных Девебойнских позициях, как это ему удалось несколько месяцев назад.

Как всегда краток и точен историк А.А. Керсновский: «23 октября последовал штурм Деве-Бойну и полный разгром турок. При Деве-Бойне у нас убыло 29 оф., 500 н.ч. турки лишились 3 тыс. уб. и ран.,3 тыс. пленными и всех своих 43 бывших у них орудий. Гейман демонстрировал войсками нашего левого фланга против правого фланга турок на Палантекене, куда Мухтар и стянул все резервы. В сумерки же Тергукасов с частями 19-й и 39-й п. д-ий нанес решительный удар левому флангу турок на высоту Узхун-Ахмет. Толпы деморализованных, побросавших оружие аскеров устремились в Эрзерум, их  командиры потеряли голову. Никто не думал о сопротивлении. Объятое ужасом население Эрзерума собралось у Карских ворот просить аман у русских.

Гейман не воспользовался этой блестящей победой. Три дня он простоял в полном бездействии в 15-20 верстах от Эрзерума и лишь 27 октября подступил к крепости. Турки тем временем успели прийти в себя, собрать разбежавшиеся таборы и занять ими форты и укрепления для упорной обороны. В ночь на 28 октября Гейман штурмовал Эрзерум, но был отбит. Диспозиция составлена неумело, колонны сбились с направления, проблуждав  всю ночь. Один лишь Бакинский полк взял форт Азивье. Наш урон – 600 чел., нами взято 500 пленных».

Осада к сожалению затягивалась, а на Каппадакию упала ранняя  зима с сильными метелями, которые в один миг сделали и без того редкие дороги непроходимыми, подвоз нашим войскам всего необходимого, эвакуация раненых и больных просто прекратилась. В палатках, в рваной обуви, без зимней одежды, при скудном пропитании наши войска страдали. Как писал один из страдальцев, «никакие опасности не могут сравниться с теми, что мы перенесли за эту зимнюю блокаду Эрзерума». К тому же, и не удивительно, в условиях жуткой антисанитарии вспыхнул эпидемия тифа. Командир 156-го пехотного Елизаветпольского полка полковник Владимир Иванович Мазарский запишет: «Болезнь косила людей направо и налево. Более половины офицеров лежало без памяти и в бреду. Людей в ротах осталось так мало, что некого было наряжать на службу. Тифозная эпидемия похитила у нас 900 человек».

Вообще, вся так называемая осада Эрзерума унесла жизни более 20 тысяч нижних чинов, офицеров, генералов. Умер от тифа и генерал Гейман, так и не ставший первым героем войны.  И все-таки, победа опять была за нами. «Согласно условиям перемирия Эрзерум был 11 февраля на полгода передан русским, с 20 декабря крепость была блокирована, причем на позициях войска стояли в снегу выше человеческого роста», — писал А.А. Керсновский. Не омрачили нашу большую победу и фактическое топтание на месте в малярийных болотах  под Батуми Кабулетского отряда. Батуми тоже перейдет к нам. Все решил Карс.

Позволю себе  сказать еще несколько слов о неожиданных успешных действиях русских военных моряков на Черном море. И это при том, что  к началу войны у нас на Черном море не было ни одного современного боевого корабля. Имелось 2 плавучие батареи «поповки», 4 деревянных винтовых корвета и несколько гражданских пароходов. Турки же держали на плаву 8 броненосных фрегатов, 5 броненосных корветов, 2 двухпалубных монитора, не считая мелких судов.

Идея борьбы с превосходящими силами противника на каботажных маршрутах и в пунктах базирования принадлежала будущему последнему великому адмиралу русского императорского флота, а тогда талантливому лейтенанту Степану Осиповичу Макарову. Наносить удары мы могли только минными катерами. Макаров предложил сделать их «возимыми», преобразовав для этого несколько пароходов, которые сами, имея на борту минное оружие, еще и поднимали на палубу несколько минных катеров. Пароходы вместе с катерами доходили до любой точки Черного моря. Сам Макаров приял в командование пароход «Великий Князь Константин», вооруженный 6-дймовыми мортирами, 9-фунтовыми пушками и четырьмя минными катерами. Вскоре был сформирован целый отряд еще из 6 пароходов «Св. Владимир», «Веста», «Аргонавт», «Россия», «Ливадия» и «Эльбрус», которые весь год наводили ужас на турецкие коммуникации и побережье, в том числе подорвав броненосец «Ассири-Шевкет».

Удивительный это был флотоводец, ученый, изобретатель, исследователь. В нашем случае для ускорения спуска катеров с парохода он внедрил систему подачи пара из котлов пароходов в котлы катеров. А когда появились первые образцы управляемых торпед, немедленно приспособил стрельбу ими с килевых и плотиковых аппаратов.

«15 декабря 1877 года состоялась первая в истории военно-морского искусства атака катеров, вооруженных торпедами. В эту ночь «Вел. Кн. Константин» подошел к Батуму и на расстоянии мили от берега спустил четыре катера, два из которых были вооружены торпедами (у катера «Чесма» торпеда находилась под килем, у «Синопа» на плотике). Темнота затрудняла ориентировку. Проникнув на рейд после полуночи, русские моряки с катеров «Чесма» и «Синоп» увидели неясные очертания броненосца «Махмудие» и поочередно выпустили торпеды. Через несколько секунд раздался глухой взрыв — это взорвалась одна из торпед. Вторая торпеда выскочила на берег, не взорвавшись… 15 января 1878 года на батумском рейде те же катера («Чесма» и «Синоп») одновременно попаданием двух торпед с дистанции около 0,5 каб. уничтожили большой дозорный турецкий пароход «Интибах». Этот набег был завершающим на Черном море».

29-летний Макаров будет произведен в капитан-лейтенанты а через три месяца в капитаны 2-го ранга, станет кавалером нескольких российских орденов, в том числе Св. Георгия 4-го класса. Сколько же он еще принесет пользы и славы России, русскому флоту, науке, пока не погибнет трагически в 1904 году у Порт-Артура.

Чтобы больше не возвращаться к Кавказу, отметим главное – после взятия Карса и блокады Эрзерума военная кампания на Кавказском ТВД победоносно закончилась, и это стало первым толчком к коренному перелому во всей войне. Но, вернемся на Балканы.

Мы уже говорили, что на последнем совещании перед убытием из действующей армии АлександрII  утвердил решение о немедленном переходе Дунайской армии через Балканский хребет. Но слово немедленно все-таки предусматривало определенную оперативную паузу, необходимую для разработки плана столь важной операции, подготовке к ней в оперативном, материальном и моральном отношении. К тому же, прибавился  политический фактор и многие неожиданные моменты фронтовой и тыловой жизни, на которые во время активных боевых действий мало кто обращал внимание.

Начнем с политики. Неожиданно для всех возбудилась Сербия. В свое время, к нашему удивлению, она отказалась объявлять войну Турции и сохраняла устойчивый нейтралитет, даже когда в боевые действия на нашей стороне вступила Румыния. Наши дипломаты, советники постоянно работали с сербским князем Миланом. Полковник Генштаба Г.И. Бобриков, личный представитель Александра II генерал князь А.К. Имеретинский обещали сербам миллионы рублей золотом, как только их войска хотя бы выйдут непосредственно на турецкую границу. В самое тяжелое для нас время августа 1877 года государь инструктировал Бобрикова: «Теперь мы задержались под Плевною, вероятно, на продолжительное время, и нам, пожалуй, было бы очень с руки, если бы сербы успели оттянуть на себя часть сил турецкой армии. Отсюда ты понимаешь, что, чем скорее это было бы выполнено, тем лучше». Половина обещанной суммы была немедленно доставлена в Белград, но Милан даже пальцем не пошевельнул. Остальная сумма будет передана сербам в октябре месяце, но и тогда сербский князь, не стесняясь, говорил, что  Сербия вступит в войну только при полной ясности дел на фронте. Его министр иностранных дел Ристич прямо сказал Бобрикову, что Сербия начнет воевать не раньше марта 1878 года.

Плевна пала. Румыны, даже не участвовавшие в последней операции, получили свою долю трофеев, пленных, двух генералов, и теперь не сомневались, что после победы русских в войне получат Добруджу и вместе с ней выход к Черному морю. Этого князь Милан уже стерпеть не мог и 1 декабря объявляет войну Турции. Любопытен предельно откровенный текст его обращения к народу: « Сербы! Если Порта грозит нам в минуту величайшей для себя опасности от армии одной из могущественных держав, мы не можем упустить этого случая, чтобы не обеспечить раз навсегда нашу будущность… Хотя доблестная русская армия может и без нашего содействия восторжествовать в святом деле тем не менее ничто на свете не может нас освободить от выполнения долга, падающего на сербскую нацию…». Где вы со своим долгом были раньше?

К тому времени Милан поставил под ружье 81,5 тыс. человек с 232 орудиями, объединив их в пять корпусов. Большая часть 56 тыс. человек и 178 орудий были сосредоточены на юго-востоке, остальные прикрывали западную границу. По совету Бобрикова Милан решил нанести главный удар силам  двух корпусов на турецкую группировку в направлении Пирота, Софии, чтобы соединиться там с русскими войсками. Два корпуса окружали другую турецкую группировку в районе Ниша. Скажем сразу, чтобы больше к этому не возвращаться. Сербы, имея подавляющее превосходство над турками, наступали уверенно, и, в конце концов, одержат заслуженную победу. Но не будем забывать главного – турки, без всякого сомнения, разбили бы сербов и меньшими силами, если бы сумели перебросить часть своих сил под Пирот, Ниш с Балкан. Но им в то время было уже не до сербов.

Активизировались после Плевны и черногорцы, которые в отличие от сербов вели с турками полупартизанскую войну с самого начала. Черногорский князь Николай опираясь на русских советников полковников А.А. Боголюбова, А.С. Ионина, Р.А. Фадеева начал наступление на порт Бар и выход к Адриатическому морю. И победил непобедимых турок, потому что его войска под нашим руководством превратились пусть и в маленькую, но регулярную, обстрелянную армию, подпитанную нашей субсидией в 40 тыс. золотых рублей, оружием, амуницией, продовольствием. В той войне это был действительно единственный для нас верный и стойкий союзник. Черногорский поэт Радуле Стейенский писал: «Во всех войнах России на юге Черногория выступала в союзе с русскими и играла значительную роль. Если спросить любого черногорца: «сколько вас, черногорцев?» — он обязательно ответит: «Нас с русскими сто семьдесят миллионов… Мы от русских себя не отделяем». Где ты теперь, друг Радуле? А Черногория в НАТО. Где стыд и совесть  у твоих потомков?

Именно эта неожиданная активность сербов, черногорцев, их очевидная слабость в начале наступления тоже вынуждали наше верховное командование ускорить начало операции по прорыву через Балканы. Надо было в очередной раз спасать братьев от возможной неудачи. Не говоря уж о легендарных временах, сколько себя помню, мы постоянно, неоднократно вставали на защиту западных, балканских славян. Сколько русской крови пролито при этих защитах. И где сейчас хотя бы благодарность за это. Все они забыли славянскую кровь, единую православную веру в объятиях наших вековых противников – русофобов. Все в НАТО, за исключением скукожившейся до неприличия Сербии. И та, как говорится «стоит на выданье».

Но вернемся в конец 1877 года. Конечно, союзники не главная причина нашей торопливости. Все законы войны все-таки требовали  от нас взять именно такую короткую оперативную паузу. Общеизвестен факт, что Бисмарк, следивший за ходом войны на Балканах, приказал адъютанту убрать с рабочего стола карту Балканского ТВД на долгое время. Он был не одинок. А.А. Керсновский пишет: «Узнав о падении Плевны, фельдмаршал Мольтке, сложил карту, по которой он следил за операциями на Балканах, и спрятал ее, сказав: «До будущего года!». Холодный ум величайшего рационалиста военного дела не мог постичь силы духа, которая смогла бы заставить какие-либо войска в мире устремиться в лютую зиму на обледенелые, непроходимые местами и летом кручи Балканского хребта. Творцу «большого генерального штаба» было дано видеть на своей карте Шипку и Троян, но ему не было дано чувствовать за ними Чертов Мост и Рингенкопф».

У нашего командования не было другого выбора, кроме штурма Балкан зимой, даже если отбросить высокую и низкую политику,необычайное воодушевление войск после падения Плевны, после коренного перелома в войне. Прежде всего, мы не могли даже из практических соображений оставлять в горах на всю зиму войска Гурко около Этрополя, и Радецкого на Шипке. Это означало погубить их – целую армию от холода, голода, болезней. Уйти с перевалов мы тоже не могли. Это означало в будущем брать их опять с большими потерями и неясными перспективами. Зима же упала на Балканский хребет, как всегда внезапно со всеми ее «прелестями». И оказалось, что армия в бытовом отношении оказалась к этому плохо подготовленной.

Особенно тяжело сложилась обстановка на Шипке, превратившаяся еще с сентября месяца в так называемое «шипкинское сидение». Во второй половине сентября, еще до падения Плевны, там наступила чуть ли не настоящая зима. Большая часть армии Сулеймана-паши, а после его повышения Весселя-паши была отведена в Шейново и другие деревушки на зимние квартиры. В горах оставались постоянно сменяемые аванпосты и передовые отряды. Мы же все оставались на полевых позициях. Местные болгары в один голос заявляли, что не только наступать в полевых условиях в горах невозможно. И то, и другое — смерти подобно. Снабжение войск материальными средствами теплой одеждой, фуражом, продовольствием, а как зимой без горячей пищи, приостановилось. Не буду долго рассуждать на эту тему, а просто приведу несколько примеров из материалов «Описания Русско-турецкой войны 1877-1878 г.г.»,  и воспоминаний очевидцев Н. А. Бороздина, Л.Н. Соболева, В.И. Немирович-Данченко, Н.И. Беляева. Коротко и очень доходчиво.

«В подвозе продовольствия и фуража часто возникали перебои. Обыкновенно пищу доставляли в котлах, установленных на передках провиантских телег. Зачастую она прибывала совершенно остывшая, почти замерзшая. При гололедице котлы не представлялось возможным доставлять на позиции, тогда привозили мясо и воду на вьюках.  «В темноте, по скользким, крутым тропинкам, взбираясь на скалы, люди падали, опрокидывали пищу и даже теряли котелки. Со времени установившейся гололедицы прекратилась всякая возможность подвоза пищи, и поэтому с половины ноября, было признано довольствовать людей консервами».

А вот что доносил главнокомандующему начальник отряда генерал Ф.Ф. Радецкий: «В Тырнове и Габрове сухарей нет; сообщение между городами и Шипкой может в скором времени прекратиться вовсе. Если не будет немедленно выслан в Габрово двухмесячный запас сухарей, крупы и спирту, то Шипкинскому отряду угрожает голод. Обо всем этом я неоднократно сносился с полевым интендантством. А запаса все-таки нету»

Еще хуже дело обстояло с обмундированием Морозы требовали для личного состава валенки, полушубки, но их доставили только весной. «Одежда нижних чинов стала промерзать до тела, образуя твердую ледяную корку, так что на больных и раненых надо было ножом разрезать не только шинели, но и штаны; шинели так крепко промерзали, что без посторенней помощи нельзя было отвернуть полы: они не сгибались, а ломались; только с большим усилием можно было согнуть руку. Когда же поднимался буран, то со стороны ветра быстро нарастал толстый слой льда, что едва можно было двигаться, свалившийся с ног человек без посторонней помощи не мог встать, затем его в несколько минут заносило снегом и приходилось его откапывать».

Не только боевые позиции, но и жилье в условиях горной зимы никак не защищало обитателей.  Н.А. Бороздин вспоминал: «Эти землянки, вырытые по склонам гор, представляли собой нечто ужасное. Когда в них ютились люди (обыкновенно столько, сколько могло уместиться на полу, тело вплотную к телу), делалось довольно тепло. Тогда стены и потолок начинали «отходить», отовсюду просачивалась влага, и через два-три часа люди лежали в воде. Помокшие до костей, они выходили на мороз, и… можно себе представить, что они должны были перечувствовать в это время. Случалось, что оттаявшие пласты земли обрушивались на спящих, и тогда людей приходилось откапывать, причем нередко извлекать посиневшие трупы». Другой страдалец Л.Н. Соболев пишет: « Ни в одной траншеи огня развести нельзя; одежда всех офицеров и солдат изображает из себя сплошную ледяную корку (например, башлыков развязать нельзя; при попытке сделать это – куски его отваливаются).

А тут еще и некоторые отцы-командиры требовали от подчиненных оставаться и в шипкинских условиях франтоватого, едва ли нее гвардейского шика. И те мерзли в тонких мундирах, шинелях в обтяжку. Особенно этим «прославился» начальник 24-й пехотной дивизии генерал-лейтенант К.И. Гершельман. «На позициях, занятых «гвардейцами», дело доходило до трагизма. Бывали случаи: разводящий унтер-офицер идет по постам со сменой. Часовой стоит у бруствера, по положению, с ружьем на плечо. Смена подходит к нему вплотную. Унтер-офицер окликает его: «Часовой! Ты спишь?» В ответ – гробовое молчание. «Эй! Проснись!» Унтер-офицер толкает часового, и на ледяной пол падает труп с характерным хрустом замороженного мяса. Однажды оказалось, что всю западную позицию охраняли трупы». Гершельман так намодничился, что  за два месяца на перевале его полки потеряли обмороженными и заболевшими до 50% личного состава. Дивизию  назвали «замороженной», признали небоеспособной и отвели в тыл. Гершельмана снимут с должности, но отправят в тыл, прикомандированным к штабу главнокомандующего. Несмотря на негативное отношение к нему большинства фронтовиков — офицеров и генералов, отсутствия каких либо наград за войну, он  дослужится прикомандированным к гвардии  и причисленным к свите до генерала от инфантерии, генерал-адъютанта и умрет 73-летним в свой постели. До конца дней своих не чувствую укоров совести за Шипку. Так тоже бывает.

К этому могу добавить только то, что в абсолютном большинстве были у нас и другие генералы. В отличие от Гершельмана начальник 16-й пехотной дивизии генерал М.Д. Скобелев еще до похода своей дивизии на перевал распорядился на собственные деньги закупить более тысячи  овчинных полушубков и меховых папах, в которых его бойцы будут сравнительно терпимо нести на перевалах разведывательную и караульную службу. Кстати, будучи кратковременным комендантом Плевны он успеет перевооружить своих солдат взятыми у турок трофейными самыми современными ружьями «Пибоди-Мартини». Но это Скобелев, для которого солдат был главным человеком в миру, а на войне особенно.

Та же трудно обстояли дела и в отряде генерала Гурко, хотя он только что вышел на перевалы. Те же самые холод и голод. Приведу лишь одну его телеграмму Великому Князю главнокомандующему: «Снегу выпало очень много, на горах более аршина, в Орханийской долине пол-аршина. Сегодня третий день стоят морозы. Санитарное состояние с каждым днем ухудшается. В Псковском полку за два дня выбыло 340 человек. Средним числом заболевает около 50. Произвожу по возможности чаще смену. Неприятель стоит и ничего не предпринимает, весьма сильно укрепившись на своей позиции. Подкрепления к туркам прибывают мало-помалу. Теперь у Араб-Конака, кажется, около 40 батальонов, у Лютикова и  Златицы около 10 в каждом пункте, всего около 60 батальонов. Более всего боюсь туманов и нехватки продовольствия. Дальнейшего запаса нет и не предвидится. Теперь уменьшил выдачу сухарей до 1 фунта; дней через 10 не будет хлеба. Главное прошу спирту, чаю, сахару. Необходимо открыть в Яблоницах 1 или 2 полевых госпиталя».

А сам главнокомандующий телеграфировал военному министру Д.А. Милютину: «Гвардейские войска от стоянки и работ на высоких Балканах и походе через них остались  в эту минуту – равно офицеры и нижние чины  — без сапог уже давно и теперь окончательно без шаровар. Мундиры и шинели – одни лохмотья и то без ворса, на них одна клетчатка. У большинства белья нет, а у кого осталось, то в клочках и истлевшее».

И это в гвардии, где более половины офицеров были весьма состоятельными людьми. Но и они не могли в короткое время ни за какие деньги доставить на передовую обмундирование, продовольствие. Хочу в этой связи сказать несколько слов о главной причине подобного безобразия. Она оказалась, как всегда простой и знакомой  – отвратительная работа интендантства. Как и 20 лет назад в Крыму тыловые службы работали отвратительно.  В конце той войны и в начале своего царствования Александр II попытался самыми суровыми мерами разрубить этот проклятый для всех армий мира тыловой узел. Тогда под суд пошла несметная армия тыловых офицеров, интендантских чиновников во главе с главным интендантом Крымской армии генерал-майором артиллерии, генерал-интендантом бароном Ф.К. Затлером. Его разжаловали в рядовые, лишили чинов, орденов, дворянства. Вроде бы началась налаживаться новая система снабжения. Но ее очень скоро приспособили к новым условиям «заключения контрактов с нужными людьми». Тут же расцвели так хорошо нам знакомые теперь «откаты». Прочитав большое количество литературы о нашей войне, я почти в каждом издании натыкался на коммерческую сделку военного интендантства с основным поставщиком кампанией Грегора – Горвица – Когана. Эти бойкие, пока еще акулята капитализма и стали наглядным примером всей тыловой вакханалии.

Откуда они появились? Читаем письмо в Петербург одного из офицеров штаба главнокомандующего еще в начале войны: «Представьте себе, нахожусь я у генерала Газенкампфа, входит офицер интендантской службы и докладывает, что продовольствие армии за границей отдано в руки кампании во главе с Горвицем, Грегорем и неким Коганом. А очень просто: Грегори старый приятель Артура Адамовича Непокойчицкого, а остальные рекомендованы полевым интендантом Аренсом. Именно поэтому войска 11-го корпуса по прибытии в Галац и Браилов четыре дня ждали комиссионеров. Пришлось даже затронуть неприкосновенный запас. Когда комиссионеры все-таки явились, то поставили  такое сено, которое лошади есть не стали. Дело дошло до того, что командир 8-го корпуса генерал Радецкий распорядился, чтобы войска сами приискали себе подрядчиков».  И так всю войну.

Приведу еще только одно свидетельство поручика Лейб-гвардии Преображенского полка Н.А. Епанчина, при этом отметив, что вся расплата в действующей армии с личным составом и по подрядам проводилась в золоте. «Не лишне вспомнить, как производили сбор припасов агенты товарищества «Грегер, Горвиц и Коган», еврейской кампании, которая взялась кормить наши войска в Болгарии. Много нареканий было со стороны войск на эту кампанию. После похода был суд, но не об этом хочу я оставить след в своих воспоминаниях. Хочу только сказать, как действовали некоторые агенты этой кампании. Они должны были платить жителям золотом за взятые у них припасы по ценам, установленным полевым интендантством. Но агентам, конечно, было выгоднее получать припасы даром, и они придумали «золотую грамоту»; это была рамка из золоченого багета, в которую вставляли лист какой-нибудь газеты – «печатное слово», столь магически действовало на темное крестьянство, каковым были и болгары, большею частью селяки. Агент кампании являлся с такой грамотой в деревню в сопровождении нескольких казаков, назначенных для охраны «особы» агента, что, конечно,  сильно действовало на болгарских селяков».

Освобождение жителей к нам, их «освободителям», было разное. Они радушно, даже восторженно встречали нас, но особого гостеприимства оказывать нам не могли и часто можно было слышать нарекания на «братушек» за их по отношению к нам, «освободителям», скаредность». Вот еще только один маленький примерчик. Известный в то время книготорговец Н.И. Свешников, добровольно работавший в санитарном отряде, пишет: «Часов 9 утра подводы (санитарные –С.К.) были уже готовы. Братушки, несмотря на то, что им платили по 3 франка в день за каждую подводу, ехали вообще неохотно».

Я не случайно привел  цитату из воспоминаний Епанчина, ибо не все было так гладко во взаимоотношениях освободителей с освобожденными. Просто, раньше было не принято об этом говорить.  Мы уже не раз приводили примеры отваги и героизма болгарского ополчения, бескорыстного, благодарного отношения к нашим воинам. Многие отдавали все, последнее. Чаще всего так поступали простые люди, крестьяне, городские обыватели. Но, начиная с самого мелкого болгарского начальника (старосты, чиновника и т.д.), практически всегда наши освободители получали в лучшем случае непонимание, а то и враждебность. За многие, многие годы рабства турки воспитали в этой категории болгар такую русофобию, которая стала передаваться из поколения в поколение на генетическом уровне.

Кстати, Горвиц с кампанией быстро нашли себе помощников именно среди этой публики. « Снабжение армии проводилось скупо, солдаты нередко голодали. Агенты кампании находили спекулянтов, в том числе и внутри Болгарии, которые занимались продажей краденого скота. Стефан Стамболов, впоследствии ставший довольно видным политическим деятелем и противником русско-болгарской дружбы, снабжал кампанию фуражом. В результате махинаций он сделался миллионером. Стефан Стамболов и его брат Иван присваивали также имущество турецкий богачей, бежавших из Болгарии».

Строго говоря, турецкое воспитание в той или иной мере коснулось всего болгарского населения. За 500 лет турки много чего успели. Во время боевых действий болгарские обыватели, спасая свои жизни, инстинктивно тянулись к русским солдатам. Но во время затишья, мирных  пауз турецкая натура проявлялась так же инстинктивно. В тылах бродили не только башибузуки, но и самостийные вооруженные болгарские отряды, которые воевали с башибузуками и между собой за трофеи, брошенные турецкие продовольственные склады. Пленных здесь не брали все стороны. Вообще многих наших солдат удивляло отношение болгар и к побежденным туркам, немыслимое для настоящего православного христианина. Герой войны писатель В.И. Немирович-Данченко пишет: «В Плевне мы нашли массы турецких раненых и больных… Частью они уже умирали, частью подавали надежды на выздоровление. Болгары забили окна и двери этих госпиталей, да и сам Осман, пока был еще в городе, не обращал на них особого внимания. «Когда нужно драться – лечить некогда, — говорил он – раненые и больные – лишняя тягость. Султану и Турции они не нужны. Лучше, если скоро умрут».

Болгары превратились в турок, чего никогда не было с русским человеком, солдатом. Мы лечили, лечим и будем лечить всех. Лечили даже в Сталинграде гитлеровских зверей. Почитайте хотя бы воспоминания командира немецкой саперной роты майора Гельмута Вельца.

Не хочется делать больших обобщений, но весьма умудренный опытом, умный и прозорливый наш полководец, гениальный военный инженер Э.И. Тотлебен еще задолго до окончания войны, именно в эту осенне-зимнюю оперативную паузу писал в Петербург: « Мы вовлечены в войну мечтаниями наших панславянистов и интригами англичан. Освобождение христиан – химера. Болгары живут здесь зажиточнее и счастливее, чем наши русские крестьяне. Их (болгар) задушевное желание – чтобы их освободители по возможности скорее покинули страну». Эти слова дорогого стоят, особенно, когда мы недоумевали и недоумеваем до сих пор по поводу благодарности и неблагодарности наших братушек из Восточной Европы.

Пока продолжалась оперативная пауза, тянулось трагическое «шипкинское сидение», лихорадило тыл от происков Коганов и К, в ставке прорабатывался конкретный план всей зимне-весенней наступательной кампании. Никто не сомневался, что коренной перелом в войне произошел и предстоящая кампания будет только победоносной. Дунайская армия уже насчитывала 554 тыс. человек при 1343 орудиях. Это были все опытные, обстрелянные, умелые бойцы. Вместе с ними против турок выступало 48 тыс. румынских, 81 тыс. сербских и 14 тыс. черногорских войск. Турки могли противопоставить этой коалиции только 183 тыс. человек при 441 орудии. Бойцы тоже опытные, но изрядно потрепанные предыдущими боями, уже зараженные вирусом поражения.

Общий замысел всей кампании состоял в нанесении серии последовательных ударов в центре и на нашем правом фланге турецкой оборонительной линии. При этом наш левый фланг – Рущукский отряд оставался в активной обороне, сковывая около себя значительную часть турецких войск. Наступательной группировке предстояло прорваться через Балканский хребет, развивать наступление правым флангом и центром с конечной целью – Константинополь. Первым предстояло наступать отряду генерала  И.В. Гурко через Араб-Конакский перевал, затем отряду генерала П.П. Карцова через Троянов перевал, наконец, отряду генерала Ф.Ф. Радецкого с Шипкинского перевала. Самыми мощными были отряды Гурко – до 60 тыс. человек и Радецкого – до 40 тыс. человек. Отряд Карцова в 5 тыс. человек имел скорее отвлекающую задачу.

В ходе отработки плана операции Радецкий постоянно просил усилить свой отряд. Существует мнение, что он переоценивал силы противника и был только рад наступать после Гурко. Думаю, это не так. В отличие от Гурко Радецкий предполагал прорываться через Балканы прямым ударом с Шипки и двумя группировками в обход турецких позиций, окружить турок и уничтожить их в кольце окружения. Именно поэтому ему требовалось обязательное усиление хотя силами не меньше дивизии и дополнительное время для согласования управлением двух этих группировок между собой и со штабом корпуса.. Это он просчитывал до мелочей.

На левом фланге в Рущукском отряде у нас стояло в обороне 60 тысяч человек. На самом крайнем левом фланге, в том числе в 11-м корпусе генерала Э.К. Деллинсгаузена, еще 22 тыс. человек. В общем резерве под Плевной и Габрово оставался Гренадерский корпус с двумя пехотными и двумя кавалерийскими дивизиями. Скажем прямо, шансов у турок было мало, и они до последнего момента уповали на зиму, затягивание войны в Балканских горах и вступлении таки на их стороне в войну западных партнеров. Они готовились к такой длительной обороне тщательно, не спеша.

И мы готовились, но готовились быстро, днем и ночью, сконцентрировав подвоз оружия, боеприпасов, материальных средств и продовольствия поэтапно, начиная с отряда генерала Гурко и далее   по срокам наступления основных группировок. Ресурсов по известным причинам не хватало. Здесь вступала в силу инициатива, смекалка командиров и нижних чинов.

Гурко приказал прямо на линии фронта в Орхание устроить пекарню, где выпекали хлеб и сушили сухари. На время похода он обеспечил личный состав пятидневной нормой сухарей, сахара, чая, трехдневной нормой мяса и ежедневной чаркой водки. Лошадям полагалась трехсуточная дача ячменя.

Во всех отрядах срочно приобретались у мирного населения кожа, сукно, овчина, из которых в полевых швальнях и просто в ротах шилось зимнее обмундирование и обувь. Офицерам срочной почтой доставлялись посылки из Бухареста, Кишинева, Одессы и даже центральной России.

Особое внимание уделялось разведке маршрутов движения, сокращению по возможности обозов, мобильности артиллерии, обеспечению войск необходимыми материалам и инструментами. «Обеспеченность боеприпасами частей и соединений была неодинаковой. В некоторых дивизиях имелось по 172 патрона на ружье, а в гвардии – по 115 патронов, но в некоторых случаях их было только по 50. На каждую 4-фунтовую пушку брали 74 снаряда, на конное орудие – 64 снаряда. Иногда эта норма была выше нормы».

И, наконец, в условиях жесточайшего цейтнота не прекращалась ускоренная боевая подготовка на примерах только что полученного бесценного боевого опыта. «Проводились тактические учения. Войска обучались вести прицельный огонь, действовать в стрелковых цепях. От офицеров требовалось довести задачу до каждого солдата. В одной из инструкций говорилось: «Всякий солдат должен знать, куда и зачем он идет, тогда, если начальники и будут убиты, смысл дела не потеряется».

На все про все потребовалось несколько недель, и к 10 декабря группировка войск генерала Гурко была полностью готова к наступлению. Предстояли последние сражения войны.

Сергей Куличкин

Последние новости

Похожее

Минута молчания

Почему я плачу в День Победы, /почему бывает горько мне? /Не терял я ни отца, ни деда, /никого из близких на войне, /и весь год живу, не вспоминая /(будто так и надо) про войну… /А приходит день в начале мая, /день, когда молчит на всю страну /гулко поминальная минута…

Пылающий Донбасс

Первый раз на Донбасс я попал шестилетним ребенком из-за задержки поезда идущего в Мариуполь. На станции Макеевка мне купили тоненькую книжку «Битва на реке Кальмиус»...

СЫН ВСТАЁТ НАД ГОРЕСТЬЮ ЗЕМНОЙ…

Вновь воркуют белые голубки – /и ничью не чувствуют вину. /Делаю поспешные покупки – /провожаю сына на войну. //Рвался я в бои в семидесятых, /стих свой дерзкий поднимал за Русь. /Побывал в краю чужом в солдатах – и к далёкой памяти вернусь...

Ещё не тёк Урал

«Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может, – писал А.В. Суворов,. – Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более всего я не требую и писать. Сей есть масштаб, по которому я желал бы быть известным»...