Охотник Кузьма
Кузьма Дмитриевич Миронов
(1920-1966)
Родился в селе Каен Иркутской губернии.
Призван в армию в 1939 г.
Участник Зимней войны с Финляндией, Великой Отечественной войны, разгрома Квантунской армии.
В 1945 г. в Харбине участвовал в Параде Победы над Японией, который принимал генерал-полковник А. П. Белобородов.
Награжден медалями «За отвагу», «За победу над Германией», «За Победу над Японией».
Осенью сорок третьего после сквозного ранения на Курской дуге, Кузьму Миронова из госпиталя отправили долечиваться на родину, в таежное село Каен, что приткнулось у речки Бирюсы в ста тридцати верстах от сибирского городка Тайшет. После прибытия на станцию Кузьма закинул на плечо вещмешок, и пошел в военкомат, чтобы стать на воинский учёт. Военком ознакомившись с его документами, покачал головой:
– Так ты, сержант, выходит уже четыре года не был дома?
– Да! Призвали в армию в тридцать девятом. Воевал на финской, потом с Гитлером. Все время был в артиллерии разведчиком, – подтвердил Миронов.
– Тут записано, что ты до призыва в промысловой артели работал?
– Было дело, – подтвердил Кузьма. Охотились мы, пушнину государству сдавали…
– Вот что, сержант! Там в Каине детская воспитательная колония, ну, что-то вроде детского дома. Такой же дом в Бирюсе. В них живут дети ссыльнопоселенцы. В основном, западники — дети бандеровцев с территории бывшей Польши, поляки из Галиции, Западной Белоруссии. Много там и наших бездомных, подобранных по вокзалам ребятишек. Кузьма хотел было сказать, что вся его родня, отец и мать тоже переселенцы, приехали в Сибирь по столыпинской реформе. Военком встал из-за стола и прошелся по кабинету. Миронов тут же отметил, что военком ходит на протезах.
– Без-отцов-щина, бес-призор-щина! – растягивая слова и вздохнув, сказал военком. – Я вчера приехал с Каена. Был в детдоме. Смотреть больно. Те и другие голодают и мрут! Много дистрофиков. После начала войны нормы были урезаны. На каждого двести граммов хлеба в день. Да и тот сожмешь пальцами, а он – в сырой комок, не расправляется. Едят баланду из соевой муки, летом – лебеду, турнепс, брюкву. Обслуживающие детский дом работники тоже не жируют. Но у них хотя бы огороды есть.
– Кузьма Дмитриевич! – военком, скрипнув протезами, повернулся к Миронову, – тебе как охотнику даю боевое задание! Я выдам тебе винтовку и патроны. Для охоты. Подбери себе в помощь односельчан, ну кого сможешь. Этим огольцам надо хотя бы немного мяса. От такого предложения Кузьма опешил. И даже не от самого предложения, а оттого, что военком обратился к нему по имени и отчеству. Конечно же тайга, охота – это не лёжка на больничной койке. Хотя то и другое не сахар. Уж он-то с малолетства знал – это тяжелое и совсем не простое дело. Да еще идти в тайгу, продираться сквозь буреломы и валежник, спать на мерзлой земле с простреленным легким.
– Мне бы от Вас охранную бумагу, – откашлявшись, сказал Кузьма. – Чтоб с вашей подписью и печатью. Это не для медведя и прочего ходячего и лежачего зверя, это для той же милиции и разных начальников. Там ведь по всей округе лагеря. И сидят не за просто так. Особая зона. А тут в военное время человек с винтарём по тайге начнет шастать…
– Хорошо – подумав немного, ответил военком. – Разрешение на охоту я тебе дам. И позвоню кому надо. Получив винтовку и наган, Кузьма на попутной добрался до Каена. Вечером в доме отца собрались родня, односельчане, начали расспрашивать, как там дела на фронте и скоро ли закончится война. У матери нашлась и бутылка самогонки. Но стол был скудным: картошка в мундире, квашеная капуста, нарезанная кусочками селедка, хлеб. Кузьма вспомнил, что в его походном вещмешке сохранились две консервных банки американской свиной тушенки, достал и выставил их на стол. Все начали рассматривать консервы, где по-русски было написано только название, а все остальное на английском.
– Мне в госпитале выдали на дорогу, – сказал Кузьма. – На фронте ребята называют их «Второй фронт». Но есть можно.
Сели за стол, выпили за встречу и Кузьма потихоньку начал расспрашивать, как нынче здесь, на Бирюсе, с охотой.
– Зверь есть, даже выходят на поля и кабаны, и сохатые, – сказала ему родная тетка Ганя Еранкевич. – Глянешь – то там, то здесь вытоптали и потравили овес или ячмень. Да и в деревню, бывает, наведываются. От них заплотами не спасешься. Кабаны дыру под ними подкопают, а лось рогами повалит. Картошку с корнями выдирают. Можно сказать, обнаглели. Охотников-то нынче нема, большинство мужиков на войне. В Каине сёдня одни калеки да бабы. Ну куды я пойду. Только до ветру. К охоте мы не пригодны. Да и кто в тайгу пойдет? Боятся люди! С винтовками только вохровцы, да и те на вышках. Стерегут не зверя – людей. Какие из них охотники!? Тайга-кормилица рядом, а у людей зубы на полках. Волки собак чуть ли не со дворов таскают.
Кузьма достал подписанное военкомом разрешение на охоту.
– Ну с таким-то документом можно хоть куды, – изучив бумагу, засмеялся Тимофей Еранкевич, потерявший ногу еще в гражданскую во время штурма Перекопа. – Ты Леху Чернова позови. Он хоть и инвалид, но лучше его никто подманивать быков не могёт.
Уже на другой день Кузьма стал собираться в тайгу, достал оставшиеся с довоенных времен капканы, снасти для рыбалки, приготовил свою теплую одежонку. Затем сходил к председателю колхоза и попросил для приманки немного зерна и соли для солонцов. А еще попросил лошадь, показав и ему подписанную военкомом бумагу. Сходил к Чернову. Тот, узнав, что будет лошадь, тут же дал согласие идти с Кузьмой в тайгу. Вновь, как и в прежние времена, в разговоре зазвучали привычные слова: засидка, привада, манок, рожок, петля, капкан, обрезать след…
Стояли ясные сентябрьские сибирские дни. Кузьма знал, что в это время у лосей начинается гон и что они обычно для пропитания выбирают заросшие осинником низины. Для приманки кабанов выпросил у трактористов немного солярки и мазута – уж больно эти дикие свиньи любили потереться боком об обмазанные соляркой пни. И, не откладывая дело в долгий ящик, решил сделать первую вылазку со своим младшим братом Сашкой. Запрягли лошадь, по дороге прихватили Чернова и поехали на солонцы. Прислушиваясь к скрипу тележных колес, Кузьма думал, что где-то гремит война, а здесь в тайге слышался привычный хруст валежника. Когда они объезжали лежащий выворотень, по ходу привычным глазом он отмечал, что недалеко от тропы на разворошенном муравейнике совсем недавно устраивал себе лежку секач. Попадались и следы сохатых. И эти приметы подтверждали, что за последние годы зверь в тайге стал непуганым и начал все ближе держаться к деревням. Через пару километров нашли старую, сделанную еще в прежние времена охотничью засидку, привязали неподалеку к березе лошадь, чтобы была на виду, и, забравшись на деревянный настил, стали ждать. Поглядывая на пожелтевший к осени чапыжник и вслушиваясь в таежную тишину, Кузьма с каким-то удивлением прислушивался и к себе, к обступившей его тишине, в которой казалось был слышен каждый падающий на траву с осины лист. И, втягивая в себя таежный воздух, он вдруг ощутил, что, не притормаживая от внутренней боли, может дышать полной грудью. Подождав, когда стемнеет окончательно, Леха Чернов, приставив к губам свернутую ладонь, как в трубу начал подавать похожие на вздохи, короткие утробные звуки:
– А-а-уа. А-а-уа!
И через какое-то время где-то вдалеке ему неожиданно ответил соперник, и почти неслышно, метрах в ста от засидки, на поляну вышел бык, а за ним, но уже с другой стороны, ещё один. Выдохнув, Кузьма приглушил в себе запрыгавшее сердце, осторожно поднял винтовку. Одного быка он уложил стоящим, другого достал уже на бегу. К утру, разделав сохатых, они повезли добытое мясо в детский дом. Кузьму удивил вид его обитателей, собравшихся поглазеть на приехавшего к ним незнакомого сержанта. Про себя он тут же отметил, что все воспитанники колонии были одеты в светло-серые, одинаково пошитые рубашонки, чуть позади в белых халатах стояли работницы медперсонала, повара, поодаль – воспитатели, охранники, подсобные работники. Кузьма понял, что все местные деревенские вести разносятся с быстротой молнии и что их приезд не стал неожиданностью. Но больше всего Кузьму поразили лица детей, их пергаментная кожа, тонкие, почти прозрачные пальцы и огромные голодные тоскливые глаза. Кузьма уже знал, что здесь, в этом детдоме, были собраны ребятишки чуть ли не со всего света, но глянув на них, он не смог бы определить, какой они национальности, и вообще, откуда они родом и как сюда попали. Все они были на одно лицо. И за ними не было вины в том, что их собрали здесь, почти на краю земли, в глухой тайге, когда они еще ничего в этой жизни не успели сделать и кому-то навредить. Они стояли, как упавшие с неба, и молча смотрели на него.
На другой день Кузьма договорился с руководством детдома повести в тайгу ребятишек, чтобы собрать поспевшую бруснику. Конечно же, хотели пойти все, но Кузьма сам отобрал наиболее крепких ребят, взял на себя обязанность не только охранять, но и доставить обратно всех в целости и сохранности. Он знал, что в Каен приезжал кто-то из лагерного начальства, чтобы предупредить: из Озерлага сбежали заключенные и где-то бродят по тайге. Вместе с Кузьмой в тайгу собралась и Ганя Еранкевич, сказав что будет готовить ребятам обед. Возле детского дома дети привычно построились в колонну и чуть ли не строевым шагом двинулись за повозкой, которой управляла Ганя. В нескольких верстах от деревни Миронов привел разношерстную рать на клочкастую, заросшую березами и ельником поляну, где брусника на кочках стояла, как говорили местные, ведрами. Выставили из старших ребят охрану, Еранкевич с медсестрой начали собирать валежник, чтобы развести костер, и принялись в закопченном котле готовить бурятский бухлёр с добытым накануне Кузьмой и Лехой Черновым мясом. А вся ребятня – мальчишки и девочки, белорусы и поляки, украинцы и русские, финны и литовцы разбрелись по косогору и начали собирать и сбрасывать в прихваченные ведра и корзины, берестяные туески спелую кроваво-черную ягоду, при этом не забывая и свои рты. В полдень поварихи позвали ребят на обед и неожиданно Кузьма заметил, что некоторые детдомовцы стали прятать обглоданные кости и поджаренные на костре картофелины к себе в карманы и даже в широченные сатиновые штаны. И он вдруг вспомнил, что обычно так прячут косточки голодные собаки, зарывая их в землю и оставляя для себя как бы про запас.
– Это они решили привести младшим ребятам, которых мы не взяли с собой, – поймав его взгляд, объяснила Еранкевич.
– Стасик, а ну выбрось кость! – крикнула она мальчишке. – Сёдня у всех, кто остался в доме, в том числе и твоей сестрёнке Басе, на обед будет мясо, а вечером, – она кивнула на ведра и корзины, – ещё и брусника.
– Чем прашем, пани Ганна! – глядя куда-то в сторону буркнул мальчишка.
– Ты посмотри-ка! Сразу же извинился, – засмеялась Еранкевич. – Но скажу я тебе, Кузьма, куда западенца ни поцелуй, везде наткнешься на задницу. Недаром у нас там на западе говорили: не накормишь, не напоишь – врагов не наживешь, – уже тише добавила она. – Это при тебе, человеке с ружьем, они такие тихие и покладистые. А так, когда остаются одни – зверьки. Западенцы против поляков и литовцев, а все вместе против русских. Но и наши им спуску не дают.
– Самое большое, что мы можем дать им, это даже не мясо или хлеб, – подумав немного ответил Кузьма. – Они же еще дети, растут, и все хотят есть. Ты, баба Ганя, вспомни, в детстве мы сначала ползаем, потом учимся ходить и даже в руке ложку держать начинаем не сами.
– Вот мы и стараемся их научить жить друг с другом, – сказала Еранкевич. – Но что из них выйдет, одному Богу известно…
Ближе к вечеру, когда совсем неожиданно начал моросить мелкий дождик, весь собранный урожай быстро и споро ссыпали в приготовленные деревянные бочки.
Домой возвращались под дождем… Шли опять привычно, строем – маленькие солдатики невидимой ими войны. Вслед за воспитателями, они пели совсем не военную песню:
На улице дождик
С ведра поливает,
С ведра поливает,
Землю прибивает.
Землю прибивает,
Брат сестру качает,
Ой, люшеньки-люли,
Брат сестру качает.
Брат сестру качает,
Еще величает:
«Расти поскорее
Да будь поумнее…»
Как говорится, аппетит приходит во время еды. Через несколько дней интернациональная бригада детдомовцев уже работала на болоте, собирала клюкву…
Уже зимой Кузьма Дмитриевич Миронов был снова призван в армию. Об этой новости он узнал, когда в очередной раз вернулся из тайги, разгружая с подводы подстреленных секачей. Пришел домой, присел на лавку. Мать собрала ему вещмешок, завернула в тряпку связанные шерстяные носки, сшитый кисет и варежки. На попутной машине Кузьма доехал до Тайшета, и воинский эшелон вновь покатил его на Запад.
Войну он закончил на Дальнем Востоке, даже принял участие в Параде Победы над Японией 16 сентября 1945 года в Харбине, который принимал дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Афанасий Павлантьевич Белобородов. Спустя много лет его сын – Иван Кузьмич Миронов, будучи студентом Иркутского университета, приехал навестить своих родственников в Каен. Односельчане и уже ставшие взрослыми бывшие воспитанники детдома с благодарностью вспоминали тот совсем не героический, а человеческий подвиг его отца Кузьмы Дмитриевича Миронова, спасшего во время войны многих от голодной смерти.
Памяти Кузьмы Миронова
Память. Прорубь дымится. Река Бирюса.
Огляжусь. Загляну. Отопью.
Три войны – подорожные на небеса
Жизнь солдатская – спичка в бою.
Удержу уходящую память огня,
Уходящее время тепла.
И ребят, что сгрудившись глядят на меня.
Чьи ручонки прозрачней стекла.
На своих языках колокольцы тихи.
Голод робкое слово подъел.
За отцовское зло, за чужие грехи
Чертит крестики колотый мел.
Ухожу на охоту. Погода, не плачь.
Не скули, мое сердце, не ной.
Подчинится сохатый, споткнется секач,
Видя очи ребячьи за мной.
Под брусничною кровью рассвета беда
Отступает во мрак закромов.
Значит, скорым спасением будет еда
Для военных детских домов.
(Григорий Вихров)
Голованов Александр Евгеньевич
(1904–1975)
Место рождения: г. Нижний Новгород
Звание: Главный маршал авиации
Должность: командир 212-го полка дальнебомбардировочной авиации, с августа 1941 года – командир 81-й авиационной дивизии дальнего действия.
Награды: два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, три ордена Суворова 1-й степени, медаль «Партизану Отечественной войны» I степени, медали «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За взятие Кёнигсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»; из зарубежных наград: орден «Крест Грюнвальда» I степени (Польша), ордена Сухэ-Батора, Красного знамени, «За боевые заслуги» (Монголия) и многие другие.
Александр Евгеньевич Голованов родился в Нижнем Новгороде 7 августа 1904 года. Его отец работал капитаном буксирного парохода, мать была оперной певицей. В восьмилетнем возрасте Александра определили в Александровский кадетский корпус в Москве. В октябре 1917 года 13-летний Голованов вступил в добровольный отряд Красной гвардии, а с мая 1919 года он уже служит в рядах Красной Армии. В гражданскую войну воевал разведчиком 59-го стрелкового полка на Восточном и Южном фронтах.
В 1932 году А. Голованов окончил летную школу Осоавиахима. Вскоре судьба связала его с Иркутском: в январе 1935 года он назначается начальником Восточно-Сибирского управления Гражданского воздушного флота (ГВФ) с центром в Иркутске. На этом посту Александр Евгеньевич очень много сделал для развития авиационной инфраструктуры иркутского региона, а возглавляемое им управление за короткое время стало лучшим в стране по экономическим показателям.
В 1937 году по ложному доносу Голованов был исключен из партии, после чего уехал в Москву, «за правдой». Комиссия партийного контроля выяснила, что исключен он ошибочно, но в Иркутск Александр Евгеньевич уже не вернулся, оставшись работать летчиком в Московском управлении ГВФ. В июне 1938 года он становится шеф-пилотом эскадрильи особого назначения. В 1939-м участвует в боевых действиях на Халхин-Голе, за что награжден Знаком «Участнику боёв у Халхин-Гола», а также в советско-финской войне.
В январе 1941 года по совету генерального инспектора ВВС Якова Смушкевича Голованов написал письмо И.В. Сталину о необходимости специальной подготовки летчиков дальней бомбардировочной авиации к полетам в плохую погоду вне видимости земли. После личной встречи со Сталиным Александр Евгеньевич в феврале 1941 года назначен командиром 212-го полка дальнебомбардировочной авиации, а с августа того же года – командиром 81-й авиационной дивизии дальнего действия.
5 марта 1942 года приказом Ставки Верховного Главнокомандования была создана Авиация дальнего действия (АДД) и ее первым командующим назначен А.Е. Голованов. 5 мая 1942 г. ему присвоено воинское звание генерал-лейтенанта авиации. С этого момента до конца войны он руководит советской дальней авиацией. С декабря 1944 года он становится командующим 18-й воздушной армией, в которой была собрана вся дальнебомбардировочная авиация. Голованов лично участвовал в осуществлении дальних бомбардировочных рейдов (например, в бомбардировке Берлина на начальном этапе Великой Отечественной войны).
Александр Евгеньевич пользовался симпатией и доверием Сталина. В сообщениях немецкой разведки указывалось, что он «в числе немногих, имеет право на свободный доступ к Сталину, который называет его по имени в знак своего особого доверия».
Послевоенная биография:
С апреля 1946 года – командующий дальней авиацией СССР.
В 1948 году был снят со своего поста.
В 1950 году окончил Академию Генерального штаба.
В 1952 году назначен командующим воздушно-десантным корпусом в Пскове.
В 1953 году, после смерти Сталина, отправлен в запас.
Избирался депутатом Верховного Совета СССР II созыва (1946–1950).
Награжден орденом Красной Звезды (22.02.1968), медалью «За отвагу» (28.10.1967), Знаком «Отличник Аэрофлота».
А.Е. Голованов скончался 22 сентября 1975 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
В своей книге воспоминаний «Дальняя бомбардировочная» Александр Евгеньевич Голованов большое внимание уделил личным встречам и взаимоотношениям со Сталиным. При жизни автора книга со значительными купюрами публиковалась в литературном журнале «Октябрь» – отдельными главами на протяжении пяти лет. Впервые мемуары были изданы полностью только в 1997 году тиражом 600 экземпляров и также со значительными сокращениями.
И.В. Сталин: «Освободить летчика Мансветова!»
(Из воспоминаний Главного маршала авиации Александра Голованова)
«Не раз мне приходилось хлопотать за кого-нибудь перед Верховным Главнокомандующим или быть свидетелем того, как это делают другие. Так, однажды, неизвестно какими путями, появился у меня на столе замусоленный треугольник-письмо: «Гражданину командующему Голованову». Признаться, с такими адресами я еще писем не получал. Быстро вскрыв его, сразу посмотрел на подпись: «Мансветов». Неужели это командир отряда из Восточно-Сибирского управления ГВФ?
Действительно, письмо было от него, а сидел он в лагерях где-то на Колыме, обвиненный в шпионаже в пользу Японии и арестованный в 1938 году. Мансветов просил помочь ему. Сам он происходил из грузинских князей, но, как известно, князья эти подчас, кроме общипанного петуха, ничего не имели. Как летчик и командир отряда, Мансветов, оставаясь беспартийным, пользовался большим авторитетом среди товарищей, и уж что-что, а версия о его японском шпионаже никак не укладывалась в моей голове. Вспомнил я и свои мытарства в Иркутске. Меня ведь тоже пытались приобщить к какой-то разведке.
Вечером я пришел домой к И.В. Сталину, рассказал ему о полученном письме, а заодно и о своей иркутской истории…
– Что-то о князьях Мансветовых ничего особенного не слышал, – сказал он. – Вы хорошо знаете этого Мансветова?
– Я не только хорошо его знаю, но ручаюсь за него и прошу разрешить забрать его к нам в АДД.
– Ну что же, если вы уверены в нем и ручаетесь за него, мы сейчас попросим направить его к вам.
Он подошел к телефону, набрал номер.
– У меня Голованов. Ходатайствует за бывшего своего командира отряда. Считаю, просьбу его следует рассмотреть: зря человек просить не будет.
– Приедете к себе, позвоните Берии, – сказал Сталин. На этом мы и распростились.
Кстати говоря, Сталин, когда к нему приезжали домой, всегда встречал и пытался помочь раздеться, а при уходе гостя провожал и помогал одеться. Я почему-то чувствовал себя при этом страшно неловко и всегда, входя в дом, на ходу снимал шинель или фуражку. Уходя, также старался быстрее выйти из комнаты и одеться до того, как подойдет Сталин. Так было и на этот раз.
Приехал к себе в штаб, мне сказали, что дважды уже звонили от Берии и чтобы я сейчас же ему позвонил.
– Что это у тебя там за приятель сидит?! — грубо спросил меня Берия, как только я с ним соединился.
Я понял, что он был недоволен моим непосредственным обращением к Сталину. Я рассказал о сути дела и сообщил, где находится Мансветов. Через некоторое время мне позвонил Берия и сказал, что Мансветов скоро прибудет ко мне и чтобы я написал документ с просьбой о его освобождении и направлении в мое распоряжение. Впредь, дал указание Берия, по этим вопросам беспокоить Сталина не нужно, а если что-либо возникнет, обращаться непосредственно к нему, чем я и не преминул в дальнейшем воспользоваться.
В тот же день мною было написано официальное письмо в Наркомвнудел. Вот его текст: «Представляя Вам письмо бывшего командира 11-го Гидроотряда Восточно-Сибирского управления ГВФ Мансветова А.В., прошу Вашего приказания пересмотреть его дело, так как безусловно убежден, что он никаким шпионом или контрреволюционером быть не мог. За трехлетнюю его работу при моем руководстве Восточно-Сибирским управлением ГВФ кроме наилучших отзывов о нем сказать ничего не могу, такие же отзывы о нем давались мне и работниками НКВД по Восточно-Сибирскому краю. Могу использовать его в Авиации ДД без всякого сомнения. Приложение: упомянутое на 2-х листах, только адресату. Командующий Авиацией ДД генерал-лейтенант авиации Голованов».
Через некоторое время мне позвонили и сообщили, что Мансветов скоро прибудет ко мне. Действительно, он прибыл буквально через несколько дней, воевал отлично, получил несколько боевых наград и закончил войну майором. Много сделал он боевых вылетов по обеспечению югославских партизан, что являлось в то время весьма сложным делом. Во всяком случае, он был истинным советским патриотом и прекрасным летчиком».
Гвардии майор Антоний Владимирович Мансветов – кавалер орденов Красного Знамени (1926, 1944), ордена Красной Звезды (1944); награжден медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Будапешта».
***
В истории Авиации ДД был еще один героический эпизод. В 1944 году Гитлер отдает приказ о физическом устранении югославского маршала Иосипа Броз Тито.
Наша разведка узнала об этих планах. Сталин отдал приказ командующему авиацией дальнего действия (АДД) Александру Голованову подготовить операцию по эвакуации Тито, его штаба и советской военной миссии в Югославии.
Для выполнения задания Голованов подобрал опытный экипаж во главе с Александром Сергеевичем Шорниковым. Эскадрилья была сформирована из лучших летчиков гражданской авиации Советского Союза и направлена в итальянский город Бари.
В югославский город Дрвар, где располагался Верховный штаб Народно-освободительной армии Югославии, был выброшен немецкий десант. У каждого солдата была с собой фотография Тито для опознания. По позициям югославов ударили немцы и усташи-хорваты. Город был захвачен, но Тито, члены его штаба, правительство Югославии и офицеры советской военной миссии вырвались из окружения. По заброшенным тропам они ушли на горное плато Купрешно Поле в нескольких десятках километрах от Дрвара. Там, на плато, располагался малюсенький аэродром, несмотря на начавшееся лето еще покрытый снегом. Тито обратился по радио к союзникам с просьбой о помощи. Англичане и американцы лететь отказались. Маршал Александр Евгеньевич Голованов лично сформировал экипаж, который возглавил друг Мансветова Александр Шорников. В ночь с 3 на 4 июня 1944 года с аэродрома Бари вылететь решился только экипаж Шорникова. Подготовленная партизанами среди горных теснин площадка была очень мала, но экипаж все же посадил машину, хоть и у последнего костра, за которым был крутой обрыв.
В числе тех, кто эвакуировался первым рейсом, кроме самого Тито, были его заместители Эдвард Кардель и Александр Ранкович, глава советской военной миссии Николай Корнеев, начальник американской миссии полковник Смит. Около 22 часов самолет поднялся в воздух и взял курс на Бари. Уже через несколько часов все были в безопасности.
Весь экипаж Шорникова был награжден званиями Героев Советского Союза. Кроме того, Указом Иосипа Броз Тито советские летчики были награждены орденом «Народный герой Югославии».
ЕРОХИН Василий Касьянович
(1918–1975)
Место рождения: пос. Кутулик Аларского района Иркутской губернии.
Дата призыва: 1940 г.
Место призыва: Аларский РВК, Иркутская область, Усть-Ордынский Бурят-Монгольский НО.
Воинское звание: капитан.
Награды: орден Красной Звезды, орден Красного Знамени, медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Партизану Отечественной войны» I степени, «За оборону Ленинграда», серебряная медаль «Заслуженным на поле Славы» (Польская Народная республика)
До войны был популярен призыв: «Комсомолец – на самолет!». Василий Ерохин,
родившийся в далеком сибирском поселке Кутулик, был в числе многих мальчишек,
мечтающих о небе, и его мечта сбылась. Боевое крещение выпускник Борисоглебского высшего военного авиационного училища летчиков им. В.П. Чкалова принял в августе 1942 года на Волховском фронте в 844-м транспортном авиационном полку 14-й воздушной армии…..Фашисты рвались к Ленинграду. В междуречье Волхова и Луги врагу покоя не давали партизанские отряды, и Гитлер приказал любым путем их уничтожить: в первую очередь перекрыть все доступы, лишить продовольствия, медикаментов и боеприпасов.
На счету Василия Касьяновича Ерохина 195 ночных боевых вылетов, в том числе 90 – за линию фронта, к партизанам. Экипаж Ерохина вылетал в глубокий тыл немцев, под их носом сбрасывал груз и возвращался на базу.
Однажды Василий на своем Р-5 в очередной раз отправился в тыл врага. Через полтора
часа внизу засветились огоньки – это партизаны подавали свои сигналы. И тут по самолету открыли ураганный огонь из зениток. Фашисты все же выследили смельчака, луч прожектора ослепил пилота ярким светом. Тогда он перевел самолет в крутое пике и на большой скорости, отчего даже расчалки крыльев задрожали, направил машину прямо на зенитки. Немцы бросились в разные стороны, но в последний момент, на малой высоте, Василий вывел машину из пике, бреющим полетом над болотами вышел из-под обстрела и через несколько минут сел на подготовленную площадку к партизанам.
В одном из таких полетов за линию фронта Василий потерял близкого друга – стрелка-радиста. Немцы засекли машину в ночном небе. Ослепленный огненными вспышками, Ерохин крикнул: «Ничего не вижу. Падаем!». Через некоторое время – взрыв, и стрелка-радиста выбросило из кабины. Самолет упал на железнодорожную станцию. Боевой друг погиб, но Ерохина, как говорится, Бог миловал. С тяжелым ранением Василий попал в госпиталь и долго лечился. Вернувшись в строй, продолжил боевые вылеты. В январе 1943 года блокада Ленинграда была прорвана.
В послужном списке военного летчика – участие в Любаньской, Новгородско-Лужской и других боевых операциях Красной армии. В победном мае 1945-го старшего лейтенанта Ерохина, на счету которого было 998 часов в воздухе, назначили старшим летчиком истребительно-авиационного полка.
В конце войны он в польском городе Радом занимался подготовкой польских пилотов к полетам на Як-7, за что потом был удостоен серебряной медали «Заслуженным на поле Славы», считавшейся почетной наградой среди рядовых бойцов и офицеров Народного Войска Польского.
Демобилизовался Василий Ерохин 10 сентября 1946 года. В кармане лежала
согревающая душу характеристика командования, в которой было указано: «Должности летчика соответствует. Может летать днем и ночью в любых погодных условиях».
В 1947 году Ерохин пришел в Восточно-Сибирское управление гражданской авиации с заявлением: «Готов летать на любом типе самолетов». Так для него началась новая, почти 30-летняя история полетов в небе Восточной Сибири. Он освоил девять типов воздушных судов, облетел вдоль и поперек всё Приангарье, тушил с воздуха пожары, доставлял больных из глубинки в город, возил пассажиров и грузы в Качуг, Карам, Казачинск, Тулун и другие самые отдаленные районы и населенные пункты, куда только самолетом можно долететь. Награжден медалью «За доблестный труд» и знаком «Отличник Аэрофлота»..В 1975 году Василий Касьянович Ерохин скончался – дали о себе знать фронтовые раны; ему было всего 57 лет. Но его дело продолжили сыновья и ученики. Он подготовил более двухсот летчиков, многие из которых управляли большими лайнерами. Один из учеников, известный писатель, почетный гражданин города Иркутска Валерий Хайрюзов вспоминает:
– В авиацию я попал в период ее наивысшего расцвета. В то время летчиков
боготворили. Думаю, прежде всего за умение в любую погоду привезти врачей в отдаленные таежные села, доставить туда почту и другие необходимые грузы, вывезти больных в городские больницы. Мы знали, что наш командир эскадрильи Василий Касьянович Ерохин в детстве осиротел. Он стал не только высоким профессионалом, но добрым и отзывчивым человеком. Ну, кто его просил после утомительных часов полета отвозить меня, тогда еще второго пилота, на своей «Победе» из аэропорта Иркутска в предместье Жилкино. Конечно, добираться туда мне было непросто, на автобусе с двумя, а то и с тремя пересадками, и он, не заезжая домой, вез меня. Самое большое, что я мог, это сказать ему «спасибо». Он в ответ лишь улыбался: «Мы ж одна семья».
Работать с таким командиром считали за честь многие мои коллеги. Так сложилось, что после вторым пилотом со мной летал сын Василия Касьяновича – Валерий Ерохин. К династии пилотов Ерохиных со временем присоединился еще один сын, Владимир. Он, как и отец, летал под обстрелом зенитных ракет, но уже в Афганистане.
(На основе публикации Павла Кушкина в еженедельнике «АиФ в Восточной Сибири» 5 мая 2021 г.)
Меделян Николай Григорьевич
(1920-1997)
Место рождения: с. Березань Киевской обрасти Украинской ССР
Дата призыва:1943 г.
Звание: старший сержант технической службы.
Награды: два ордена Отечественной войны I степени, орден Отечественной войны II степени, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
Николай Григорьевич Меделян родился в украинском селе Березань. В 1941 году окончил Харьковское авиационно-техническое училище и был направлен в город Тулун Иркутской области, где на самолетах ПО-2 готовили летчиков для фронта. С 1943 года служил бортовым механиком в составе экипажа на американских самолетах C-47, выполнял особые задания в глубоком тылу врага, за что был удостоен благодарности Верховного главнокомандующего И.В. Сталина. Совершил 157 боевых вылетов в полку дальней авиации. После войны много лет работал в Иркутском объединенном авиаотряде бортмехаником. Был награжден орденом «Знак Почёта». Умер и похоронен в Иркутске.
Валерий Хайрюзов
(Из воспоминаний о полетах с Н.Г. Меделяном «Командировка в Киренск»)
«Нет, нам еще повезло. Случись это минутой раньше, пришлось бы садиться на Лену или, чего хуже, падать в город. Мы уже прошли дальнюю приводную радиостанцию, когда в гул моторов вплелся посторонний звук, словно, попав на вибратор, заходила ходуном приборная доска.
– Отказ левого двигателя! – крикнул бортмеханик Меделян. Самолет, до этого послушный, податливый, вдруг взъерошился, заваливаясь набок, стал уходить с посадочного курса. Будто нес я на себе тяжелый рюкзак, переходил по бревнышку, и тут неожиданно лопнула одна лямка.
Я надавил на педаль, крутанул штурвал в сторону работающего двигателя. Глухо, по-звериному ревел здоровый двигатель – на борту было около трех тонн свежих помидоров. Быстро, гораздо быстрее, чем нам бы хотелось, надвигались потемневшие от дождя крыши домов, мокрые огороды, острые, напоминающие охотничьи рогатины, заборы.
Мы примостились на краю аэродрома, разбрызгивая лужи, пробежали немного, я нажал на тормоза, самолет клюнул носом, остановился. На стоянке сразу же заметили стоящий колом винт; через несколько минут подошел трактор, к передней стойке самолета приткнули водило. Трактор поднатужился, из-под гусениц комьями полетела грязь, под нами жалобно заскрипели шасси, и нас потянули на стоянку.
Там тракторист отцепил водило, помахал нам рукой и уехал в гараж. Мой бортмеханик Николай Григорьевич Меделян, которого мы все по-свойски называем дядя Коля, выбросил из самолета металлическую лестницу и спустился на землю.
– Ну, все как в кино! – усмехнулся он. – Прилетели, мягко сели. Высылайте запчастя, фюзеляж и плоскостя. Короче, сейчас сделаем полную диагностику двигателю, посмотрим…
Дядя Коля был из той плеяды фронтовиков, за плечами которых были тысячи часов, проведенные в небе войны. И там он летал бортмехаником, имел многие боевые награды. У техников он пользовался непререкаемым авторитетом, да и летчики уважали его за добросовестность и умение находить решение в самых непростых ситуациях. Вспомнилось мне, как однажды зимой у нашего самолета начал барахлить двигатель. Техники долго не могли отыскать дефект. Подошел Меделян, поднял кусок снега, поводил им по выхлопным патрубкам цилиндров и, через несколько секунд повернувшись к молоденькому технику, сказал:
– Меняй свечи в шестом цилиндре. Видишь, бок у него холодный, даже снег не тает.
– Ну что тут скажешь – профессор!– почесав затылок, оценил техник. – Опыт, его не пропьешь!
«Самый хитрый из армян – дядя Коля Меделян» – так иногда пытались подшутить над моим бортмехаником из других экипажей. Я же в ответ нахваливал своего бортмеханика: «А вы поищите еще такого бортмеханика, который на плоскогубцах лучше любого штурмана считает путевую скорость.
…Осмотрев зачихавший двигатель, Николай Григорьевич вытер руки ветошью и доложил:
– Двигатель цел, нужно только заменить цилиндр, ты дай радиограмму в Иркутск, может, они вечерним рейсом пришлют. – И показал мне на бревенчатую стенку сарая, где сквозь многолетнюю пыль проступали слова из далекого прошлого, когда наши летчики перегоняли по Алсибу – воздушной трассе между Аляской и Сибирью в годы Второй мировой войны – американские самолеты на фронт: «Сталинские соколы! Беспощадно уничтожайте фашистов на земле, воде и в воздухе! Наше дело правое, мы все равно победим!».
Давно канули в Лету те грозные времена, но надпись напоминала, что и в мирное время нам надо держать ухо востро. И к каждому вылету Николай Григорьевич Меделян готовился как к боевому заданию, с максимальной ответственностью…».
В небе Кореи
Летчик-истребитель Пепеляев о своем участии в корейской войне: «Я отлично понимал, что нас ждет и чем это может закончиться. Но ехал с большим желанием. Во-первых, я был твердо уверен в своей личной готовности как воздушного бойца. Во-вторых, я всегда помнил, что прошедшая Отечественная война лично меня коснулась мало. Большинство моих сверстников-летчиков, хороших друзей и товарищей, в том числе и мой родной брат Костя, погибли в воздушных боях этой войны. Поэтому я был обязан перед светлой памятью погибших друзей, а также перед государством, которое сделало меня летчиком, отдать долг. И я без раздумий дал согласие».
ПЕПЕЛЯЕВ Евгений Георгиевич
(1918–2013)
Дата призыва: 1943 г.
Место призыва: Одесский ГВК, Украинская ССР.
Воинское звание: полковник, летчик-истребитель.
Награды: Герой Советского Союза, медаль «Золотая Звезда», два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, ордена Отечественной войны I и II степени, два ордена Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги» и др.
Евгений Георгиевич Пепеляев родился 18 марта 1918 года в городе Бодайбо Иркутской губернии. В 17 лет Евгений переехал в Одессу к старшему брату Константину, чье влияние на юношу в выборе дальнейшего пути было первостепенным. Константин был военным летчиком, когда началась война, сражался с врагом в составе 402-го истребительного авиаполка и в 1941 году погиб в воздушном бою над озером Ильмень.
В Одессе Евгений Пепеляев работал токарем в авиационных механических мастерских, посещал местный аэроклуб. В 1938 году окончил Одесскую военную авиационную школу, служил на Дальнем Востоке. В ноябре 1943 года Пепеляев был направлен на фронт. В составе 162-го истребительного авиаполка 2-го Белорусского фронта совершил 12 боевых вылетов на Як-7Б, в начале 1944 года вернулся на Дальний Восток.
Летом 1945-го замкомандира 300-го истребительного авиаполка капитан Пепеляев участвовал в прикрытии войск 2-го Дальневосточного фронта, действовавшего против японских вооруженных сил. Совершил более 30 боевых вылетов на Як-9Т. Осенью 1945 года, после того как американские войска начали высаживаться в портах Желтого моря, Евгений Пепеляев, будучи уже командиром 300-го ИАП, был откомандирован в Северо-Восточный Китай.
Все свои военные награды, кроме ордена Отечественной войны II степени, врученного ему в сентябре 1945 года, Е.Г. Пепеляев заслужил после 1945 года. Звания Героя Советского Союза он был удостоен в апреле 1952 года.
…В 1950 году в Корее началась гражданская война. Войска Ким Ир Сена уже почти торжествовали победу, когда на помощь сеульскому режиму пришли войска ООН. Главной ударной силой стали американские военные. Северокорейцев оттеснили за 38-ю параллель и продолжали громить при мощной поддержке с моря и с воздуха. Американцы не стеснялись в выборе средств, заливая напалмом деревни, забрасывая тяжелыми бомбами города.
Ким Ир Сен запросил помощи у Сталина и Мао Цзэдуна. В 1950 году вмешаться в корейские дела для СССР означало оказаться на грани еще одного мирового конфликта. Но рядом был Китай, которому никто не мог помешать оказать помощь соседям. По призыву Мао тысячи китайских добровольцев пополнили армию Пхеньяна. Однако пока небо было в руках американцев, рассчитывать на какие-либо успехи на сухопутном фронте было невозможно. Тогда свое слово сказал Сталин. В Китай были направлены новейшие истребители МиГ-15. И люди – летчики, техники, переводчики.
…Истребительную дивизию для участия в корейской войне формировал легендарный Иван Никитович Кожедуб, трижды Герой Советского Союза. Летчиков отбирали придирчиво и осторожно. Главная ставка делалась на пилотов, имевших опыт Великой Отечественной войны и уже переучившихся на реактивную технику. Таких набиралось не так уж много. Советские и китайские летчики держали небо вдоль «аллеи МиГов», американцы и южнокорейцы пытались прорваться через нее. Из Сеула очередным рейсом отправлялись через океан покрытые звездно-полосатыми полотнищами гробы американских пилотов. А на свежем пятачке русского кладбища в Порт-Артуре рядом с могилами героев обороны 1904 года появлялись новые обелиски со звездами: «Сталинским соколам – от боевых друзей».
Несмотря на отличную советскую технику и огромное желание воевать, китайские и
корейские летчики не могли на равных противостоять американцам. Бомбовозы и штурмовики с белыми звездами практически безнаказанно утюжили позиции войск, ровняли с землей города Северной Кореи. Тогда Москва решилась выпустить в бой своих асов с китайской территории, с аэродрома Аньдунь. Переодетые в форму добровольцев армии Китая, без документов и летных книжек, наши пилоты пошли в бой.
Чтобы как-то зашифроваться, советским пилотам предписали вести радиопереговоры на корейском языке. Из-за этого началась неразбериха, появились нелепые, неоправданные потери. Летчики-истребители стали возмущаться, с каждым вылетом напряжение росло, и, в конце концов, разгорелся нешуточный скандал. Командир полка Пепеляев был одним из главных возмутителей спокойствия: «Пусть сами по-корейски разговаривают, умники! Невозможно одним глазом смотреть в прицел, а другим – в разговорник!». Комдив Кожедуб, рискуя званием и положением, поддержал подчиненных. Корейский язык для русских пилотов отменили. Оставили только одно ограничение: не залетать за 38-ю параллель и не уходить далеко в сторону моря. И для американцев настали черные дни.
– Американцы были серьезными противниками, – вспоминал Пепеляев. – Обычно они летали большими группами, самолетов по 20-30. Да и мы тоже поодиночке не работали. Когда завязывался бой, получался такой клубок, что уже неважно, кого числом больше. Шли обычно пара на пару А там – кто быстрее, кто точнее, кому повезет больше, тот и выиграл… Вообще, со стороны бой трудно понять даже летчику, если сам не участвовал. Иной раз читаешь статью или фильм смотришь, думаешь – ну какая ерунда! Нет, таких эффектов, как любят в кино показывать, я не видел. В бою все гораздо быстрее, проще и страшнее. Помню, как после моей очереди полыхнул небольшой взрыв с левой стороны кабины F-86. Несколько раз после поражения неприятельского самолета я наблюдал выброс черного дыма из сопла двигателя. Много раз видел разрывы снарядов на плоскостях самолетов, оставляющие большие дыры и шлейфы струй горючего из них. Таких пожаров, какие случаются при повреждении самолетов с бензиновыми двигателями, я не видел. Подбитые и поврежденные в бою самолеты лично я никогда не преследовал и не добивал. Довольствовался тем, что цель поражена, что это видели мои летчики. Если подбитый самолет выкарабкается из ситуации, в какую попал, то пусть живет, и слава Богу.
Американцы нечасто проявляли подобное рыцарство. Если им представлялась возможность добить раненый МиГ, они редко отказывались от нее. Были случаи, когда, подобно гитлеровским асам, пилоты ВВС США расстреливали советских и китайских парашютистов. Пепеляев считал это непростительной подлостью.
Летчики 196-го полка уважали своего командира и безгранично доверяли ему. О службе под началом Пепеляева вспоминают его боевые товарищи, летчики Лев Иванов и Алексей Тирон.
– Человек он волевой, сильный. Неразговорчивый. Объясняет один раз. Панибратства не терпел, но простой до чертиков. Чувствовалось, что он всей душой болеет за каждого из нас, – рассказывал Лев Иванов.
– Перед самым отъездом в Союз я сильно заболел, – с улыбкой вспоминал Алексей Тирон. – Сели мы в поезд, поехали. В вагоне накурено, хоть топор вешай. Ребята отъезд празднуют, а мне не до того. Лежу на верхней полке, белый свет не мил. Сообщили доктору, тот пришел вместе с Пепеляевым. Евгений Георгиевич посмотрел вокруг и говорит: «Тут он у вас не поправится, переводите его в мое купе…». Так и ехали вместе до самой Москвы.
«Сейбр» для науки
Как-то раз на аэродром Аньдунь прибыла группа военных специалистов. Их задачей было добыть истребитель F-86 «Сейбр» («Сабля») для НИИ ВВС. Группа проработала долго, но безрезультатно. Помог случай. В одном из боев Евгений Пепеляев подбил F-86. Тот совершил вынужденную посадку на береговой полосе. Пилота американцы смогли спасти, но самолет уничтожить не успели.
Северокорейцы вытащили поврежденный «Сейбр» и направили его в Китай. Тем временем в Аньдуне разразился скандал: летчики соседнего полка приписали сбитый Пепеляевым «Сейбр» себе.
– С пеной у рта они доказывали, что сбили тот F-86, – говорил Пепеляев. – Я при этом разговоре очень рассердился. Тогда в воздушных боях принимали участие «Сейбры» разной окраски. Самолеты одной из авиагрупп имели на плоскостях и фюзеляже по три черных и три белых полосы. Самолеты другой авиагруппы – по одной широкой желтой полосе с окантовкой. Я спросил летчика, утверждавшего, что это он посадил американца, какая была окраска у «Сейбра», которого он якобы подбил. Он твердо ответил, что самолет был окрашен желтой полосой на фюзеляже и плоскостях. Я же дрался с самолетами, раскрашенными черно-белыми полосами, и сказал всем присутствующим: «Если будет самолет с желтой полосой – значит, ваш, а если с черно-белыми полосами – значит, не ваш».
Вскоре в Аньдунь привезли «Сейбр» с черно-белыми полосами. Тот, что подбил Пепеляев. Между тем, благодаря этой машине, советские инженеры смогли существенно продвинуться в собственных разработках, которые были успешно реализованы на МиГ-19 и МиГ-21.
Небесная «аллея МиГов» оставила после себя другую аллею – на русском кладбище Порт-Артура. Каждую потерю Пепеляев переживал мучительно, каждый летчик был для него родным человеком. Лишь он один знает, что испытывал, оставляя в чужой земле своих боевых друзей.
Полк под командованием Е.Г. Пепеляева участвовал в корейской кампании до 1 февраля 1952 года. В небе Кореи Герой Советского Союза, летчик-истребитель Евгений Георгиевич Пепеляев совершил 109 боевых вылетов, в 38 воздушных боях сбил 23 самолета противника. В мировой истории таких асов всего два – Евгений Пепеляев и Николай Сутягин, сбивший на той же войне 21 самолет. Имена этих летчиков хорошо знают в Корее, Китае, Америке.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 апреля 1952 года за мужество и отвагу, проявленные при выполнении специального правительственного задания, полковнику Е.Г. Пепеляеву было присвоено звание Героя Советского Союза…
После возвращения из Китая Пепеляев продолжил службу в военной авиации до 1973 года, потом работал в Московском НИИ приборной автоматики и в 1986-м вышел на пенсию.
Евгений Георгиевич Пепеляев умер 4 января 2013 года. Похоронен на Николо-Архангельском кладбище.
Бюст в честь Героя Советского Союза Евгения Георгиевича Пепеляева установлен в августе 2022 года в городском парке Бодайбо – родного города прославленного летчика-аса.
Николай Тимофеев
ЕЛИСЕЕВ Михаил Павлович
(1914–1989)
Место рождения: г. Кронштадт.
Дата призыва: 1938 г.
Место призыва: Ораниенбаумский РВК, Ленинградская область.
Воинское звание: майор.
Награды: два ордена Красной Звезды, медаль «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», медаль «За оборону Сталинграда», медаль «За оборону Одессы», медаль «За взятие Будапешта», медаль «За взятие Вены».
Михаил Павлович Елисеев родился 24 января 1914 года в Кронштадте Петроградской губернии. В 1930 году поступил учеником слесаря в школу ФЗУ имени Карла Либкнехта. Работал слесарем, мастером 3-го отдела военного порта.
В 1938 году поступил в полковую школу г. Полтавы, в 1939-м был переведен
слушателем оперкурсов при особом отделе (ОО) НКВД г. Харькова и с 1940 года служил
оперуполномоченным ОО НКВД Днепропетровского гарнизона.
В годы войны Михаил Павлович служил старшим оперуполномоченным Управления
НКВД г. Одессы, затем старшим оперуполномоченным 51-й армии Крымского фронта,
заместителем начальника ОО НКВД танковой бригады Сталинградского фронта. В
декабре 1942 года М.П. Елисеев назначается начальником ОО НКВД и ОКР «Смерш» 19-й танковой бригады, которая воевала на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах. Во время боев ему неоднократно приходились ходить за линию фронта и добывать «языка».
Закончил войну Михаил Павлович в Вене. Во время боев в Венгрии он встретил иркутянку Наталью Васильевну Поротову, которая служила шофером грузовика ЗИС-5. Она доставляла на передовую боеприпасы, а на обратном пути вывозила раненых, как она сама рассказывала, обгоревших танкистов 19-й бригады и по разбитым дорогам под обстрелом доставляла их в ближайший госпиталь. В одной из таких поездок Наталья подвезла Михаила до штаба, и он, покоренный красотой сибирячки, вскоре сделал ей
предложение. Через несколько дней там же, в Вене, сыграли свадьбу, на которой друзья спели им песню о фронтовых шоферах, с тех пор ставшую одной из самых любимых для Михаила Павловича и Натальи Васильевны…
Закончил войну Михаил Павлович в Вене. Там произошло важное событие в его жизни. Во время боев в Венгрии он встретил иркутянку Наталью Васильевну Поротову, которая служила шофером грузовика ЗИС-5. Она доставляла на передовую боеприпасы, а на обратном пути вывозила раненых, часто под обстрелом доставляла их в ближайший госпиталь. В одной из таких поездок Наталья подвезла Михаила до штаба, и он, покоренный красотой сибирячки, вскоре сделал ей предложение. В Вене сыграли свадьбу, друзья пели им песню о фронтовых шоферах, с тех пор ставшую одной из самых любимых для Михаила Павловича и Натальи Васильевны…
В сентябре 1945 года Михаил Павлович Елисеев назначается старшим оперуполномоченным Управления МГБ Прикарпатского военного округа во Львове. Вот там-то ему пришлось вновь сражаться, теперь уже с бандеровским подпольем.
С 1948 года он – начальник управления МГБ в Севастополе, а через несколько
лет его переводят в Иркутск, где ему было предложено работать в отделе кадров
авиационного завода. И уже на сибирской земле во время встреч с фронтовыми друзьями они вновь пели песни, с которыми когда-то мчались по дорогам войны.
Кто такой Доронин?
Его именем была названа улица в Иркутске, но в начале 1960-х годов ее переименовали в Российскую. Красивое, хорошее название. Но за Доронина обидно. Да и за нас тоже. Шли бы дети по его улице и спрашивали, а кто такой Доронин? А им бы рассказывали: это первый Герой Советского Союза, получил высокое звание в апреле 1934 года за проявленные при спасении челюскинцев мужество и отвагу.
ДОРОНИН Иван Васильевич
(1903–1951)
Летчик полярной авиации, Герой Советского Союза.
В годы войны начальник летно-испытательных станций на авиационных заводах.
Награды: медаль «Золотая Звезда», орден Красной Звезды, орден Красного Знамени, два ордена Ленина, орден Отечественной войны I степени и др.
Иван Васильевич Доронин родился 22 апреля (5 мая) 1903 года в селе Каменке Николаевского уезда Самарской губернии (ныне Пугачёвский район Саратовской области) в семье крестьянина. В 1906 году Доронины переехали в город Балаково, где мальчик окончил школу второй ступени.
С 1920 года он служит в Балтийском флоте. В 1924-м он готовился выйти в первое заграничное плавание, но пришел положительный ответ на его рапорт о переводе в авиацию. Это событие Доронин комментировал так: «Я считаю, что перевод некоторых моряков в морскую авиацию чрезвычайно целесообразен. Моряк всегда с воздуха отлично может определить тип корабля, знает, на что способен этот корабль, куда он может пройти, и определить задачи корабля. Для полетов морская подготовка тоже многое дает. Однако, до нас в школе морской авиации не было моряков…».
Из воспоминаний о первом полете: «Если человек хочет скрыть слезы, лучше всего ему глядеть вверх. Роста я высокого, и, когда на Егорьевском аэродроме я долго стоял и смотрел вверх, никто из окружающих даже не понял, что на глазах у меня в то время были слезы. Это было после первого полета, в августе 1924 года. Не знаю сейчас, почему случилось так, что первый полет мне пришлось проделать на фигурной машине. Может быть, кто-нибудь хотел надо мной подшутить или произошло это случайно – не знаю. Теперь, как опытный летчик, я понимаю, что любой самый здоровый человек с трудом может выдержать первый полет на фигурной машине. Тогда же мне казалось, что я совершенно не способен к летному делу. При первом полете, большею частью которого был высший пилотаж – фигуры, я потерял землю, все спуталось, я почувствовал себя скверно и подумал: «Летчиком мне не быть никогда». Товарищи, заметив мое настроение, стали меня утешать, говорили о том, что потом привыкну».
В сентябре 1924 года Иван Доронин был переведен в Севастопольскую летную школу, где, по его словам, впервые по-настоящему познакомился с авиацией. Также он познакомился там с Анатолием Ляпидевским, Сигизмундом Леваневским и Василием Молоковым. По окончании школы в 1926 году служил летчиком на Черноморском флоте, затем инструктором в школе морской авиации.
С 1930-го – на службе в гражданской авиации, был командиром транспортного самолета на линии Иркутск – Якутск – Бодайбо. Первым пролетел над Верхоянским хребтом, проложил линию Иркутск – Усть-Среднекан (на Колыме). В 1932 году Иван Доронин на своем гидросамолете сопровождал фотокорреспондента Георгия Зельму, который работал над фотоочерком «10 лет Якутской Советской Социалистической Республике».
8 февраля 1934 года в Иркутск пришла телеграмма с предписанием Доронину вместе с его наставником в полярной авиации Виктором Галышевым отправиться для спасения членов экипажа парохода «Челюскин», который во время зимнего плавания по Северному морскому пути был раздавлен льдами.
Следом по железной дороге были направлены два самолета ПС-3, построенные в иркутских авиационных мастерских. С прибывшим из Москвы Михаилом Водопьяновым Доронин и Галышев составили хабаровское звено, которому предстояло преодолеть пять тысяч километров до базы спасательных работ – чукотского поселка Ванкарема – в сложных метеоусловиях, без карт и навигационных приборов, без радиосвязи, основываясь только на своем опыте и знаниях.
Вылетев из Хабаровска 17 марта, звено достигло Ванкарема только 11 апреля. Из 24 суток, проведенных на этом пути, 11 ушло на ожидание погоды: пять суток в бухте Нагаева, шесть суток в Анадыре. Совершив всего один рейс на базу зимовщиков, которая к тому моменту была практически эвакуирована, Доронин затем доставлял спасенных из Ванкарема в село Уэлен и бухту Провидения. Выполнил семь рейсов и перевез 30 человек.
В 1939 году Иван Васильевич Доронин окончил Военно-воздушную инженерную академию. В годы Великой отечественной войны работал начальником летно-испытательных станций на авиационных заводах № 1 в Москве и № 301 в г. Химки.
И. В. Доронин умер на 48-м году жизни 2 февраля 1951 г., похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.