Его швырнули в камеру затравленного, как зайчонка. От испуга он весь дрожал – подросток, лет четырнадцати, худенький, со слипшимся на лбу белобрысым чубом и конопушками на носу. Плечо из-под разорванной влажной рубахи по-цыплячьи торчало жалко и остро. В бегающих глазах – заполошенный тупой страх.
– Дяденька, я же ничего вредного вам не сделал! Не убивайте меня! Я носил ополченцам продукты ради заработка! Они хорошо платили. Мама у меня сильно хворая! Деньги… на лекарство нужны!
В балаклаве чудовищно огромного роста «дяденька» взглянул на подростка бессмысленно и спокойно. У ног его на цементном полу недвижимо лежал ополченец с опухшим от побоев лицом.
– Раз носил, значит, ты – враг и тебя надо пускать в расход! – смачивая в ведре вафельное полотенце, бесстрастно обронил «дяденька». По говору было видно – он из местных: всё время «гекал», сдабривая каждое предложение трёхэтажным матом. Видно, потому и не снимал маску – боялся, чтобы никто из местных не узнал, что он за фрукт. Спокойно сложил полотенце вчетверо, положил на лоб лежащей перед ним жертве и пропустил через него разряд тока. Жертва дёрнулась, потеряла сознание. Из ушей несчастного хлынула кровь. Кожа на висках обуглилась до аспидной черноты.
Подросток подумал, что и его будут сейчас пытать таким же образом, взвыл так, словно это через него пропустили ток:
– Я не виноват, дяденька! Умоляю, помилуй! Не убивай!.. Мама лежит больная!..
– Да кончай ты его, «Кабан», – заорал второй без балаклавы, – уши все прозудел!
«Кабан» нервно завертел шеей, будто тесен ему стал воротник.
– Видишь, власть приказывает! Строгий у нас закон к изменникам Незалежной! – сказал с наигранным сожалением, обращаясь к подростку, и взял со стульчика пистолет Макарова.
– Дяденька-а-а, не убивай, родненький! Дя-а-день-ка-а-а-а!.. – мальчишка рванулся к ногам убийцы – весь сплошная мольба о помиловании, но пуля опередила его. Она вошла рядом с ещё не возмужавшим соском, слегка задев золотой образок Богородицы, висевший на окровавившейся груди.
«Кабан» подошёл к вытянувшемуся в смертной судороге костлявому мальчугану, снял с него образок, вытер кровь о штанину, поковырял пальцем выщербленку:
– Ишь, прохвост!.. Дуру нам в мозги впаривал! Прибеднялся! Мама у него больная, есть нечего! А у самого – золота, хоть отбавляй! – Пнул тяжёлым грубым ботинком в стекленеющие детские глаза и положил образок в карман вместе с цепочкой.
***
«Кабан» вышел из подвала на свежий воздух, кода начинало садиться солнце. Сырой ветер гнул молоденькую вербу к земле, словно пытался ее сломать. Старый столетний клён гордо и мудро шумел развесистой кроной в тёмно-голубом небе и спорил с гонимыми облаками о чём-то Вечном. Он помнит, как ещё до Великой Отечественной войны, в годах тридцатых, в этом подвале хранились фрукты и овощи всего колхоза, как потом фашисты и полицаи сделали из него камеру пыток – много извели под корень честного, порядочного народа, а своего не добились.
После войны этот подвал жители обходили десятой дорогой, как самое проклятое место в их жизни. Вокруг него метров на двадцать даже бурьян не рос, не то, чтобы в нём урожай хранить. Его-то и облюбовали нынешние каратели для своих дел заплечных: лучшего места не отыскать. Многие сыновья повторили героическую судьбу своих отцов в его застенках ради чести своей и своих предков, и спасения родного края от внезапно возникшей новой чумы. О многих ещё напишут и скажут, многие так и уйдут неизвестными в Вечность. Что ж, зерно, умирая, рождает колос, не требуя никаких почестей, и как бы ни бесновались зло с жестокостью, как бы ни рядились в овечьи шкуры – всему миру давно известно: в конечном итоге они сами себя пожрут.
«Кабан» сел за руль дорогой иномарки, завёл машину, взял курс на Северодонецк. У него было хорошее настроение. Два дня ему разрешили передохнуть. Часа через два он уже будет дома крепко обнимать жену и до безумия радостно прижимать к груди дорогого своего Никитку. Ему недавно исполнилось шесть лет – шустрый такой малец, непосидящий, ух и смышлёный, соседским сверстникам не чета: всё знает, всё умеет. Такие задаёт вопросы, что не каждый взрослый готов с ним тягаться. Жена с ним замучилась, но ничего, пусть потерпит. Скоро всю область освободим от «ватников» и заживём в своё удовольствие. Вернусь в Луганск – все автозаправки будут мои, может, и ещё чего-нибудь прихвачу, как говорится, время покажет.
При напоминании о «ватниках» у него от злобы начинала дёргаться щека. Это из-за них он потерял такой злачный бизнес и богатую жизнь, из-за них замарал руки кровью. Правда, если взвесить всё награбленное за это время, то жалковать нечего – оно с лихвой покроет всё уничтоженное и утраченное войной. Да и авторитет вырос. В таких высоких кругах его знают и ценят!..
Жена встретила его не совсем приветливо. Она любила роскошь и с каждым приездом ожидала от мужа новых драгоценностей. На этот раз, кроме невзрачных пары перстней и выщербленного золотого образка с цепочкой он ничего не привёз. Образок «Кабан» сразу надел на сына:
– Спаси тебя и сохрани Господь! – Перекрестил. Прочитал молитву во спасение и от всяких эпидемий и порчи. Дал в руки детскую энциклопедию, отпустил играться на диван с соседским мальчишкой. Вскоре дети заспорили, расплакались и озлоблённо стали тянуть книгу каждый себе.
– Э-э-э, так не годиться! – сделал строгое лицо «Кабан», – а ну-ка бегом ко мне! – подвёл малышей к зеркалу:
– Посмотрите, какие вы ухоженные и опрятные! А раз так, то не только личики ваши должны быть красивыми, но и души!
– Пап, – вдруг ни с того ни с сего задал вопрос Никитка: пухленький, весь сияющий чистотой, похожий на ангелочка, – а за что распяли Иисуса Христа?
– Да так, за пустяки, – замялся отец: – «Сделай чудо, тогда мы поверим, что ты можешь делать Добро» – сказал ему иерусалимский народ. А он не хотел чуда, хотел просто так делать Добро. Вот за это его и распяли.
– А что такое воскрешение Иисуса?
«Кабан» не хотел выкручиваться, что-то лепетать о совести и добре.
Рубанул, как думал:
– Воскрешение Иисуса – это, сынок, иллюзия, в которой мир живёт и сегодня, а правит миром всё-таки сатана.
– А как понимать: «В глаза, как лис, а за глаза, как бес?» – не унимался малый.
«Кабан» от неожиданности непроизвольно хрюкнул. Гневная улыбка вспыхнула на лице. Но, чтобы сын не заподозрил его смятения, добродушно развёл руки:
– Никитка, ну ты даёшь! Так сразу и не ответишь на твои заковыки! Это долгая история! Рано тебе ещё об этом задумываться. Давай я лучше сказочку почитаю.
Взял со стола пёструю красивую книгу:
«Жил на селе одинокий старик. Был он слаб, плёл корзины, подшивал валенки, сторожил от мальчишек колхозный сад и тем зарабатывал свой хлеб.
Он пришёл на село давно, издалека, но люди сразу поняли, что этот человек немало хватил горя…».
«Кабан» читал сказку с такой душевной любовью и состраданием к чужой боли, вставлял свои разумные комментарии так, что никому бы и в голову не пришло, чем он занимался четыре часа назад.
Жена красила ногти и с меланхолической умиротворённостью поглядывала на мужа.
– Ты бы завтра сходил в мэрию, похлопотал, чтобы мне дали в администрации денежное местечко, совсем запарилась на вторых ролях.
– Ничего, успею. Завтра только среда.
– Какая среда! Завтра уже четверг! Ты, что – полностью тормознулся в своём уголовном розыске?
Вспылила рассудительная супруга.
– Угомонись, милая, – как можно мягче попытался остудить пыл жены. – Дай с дитём отвести душу.
– Вот сходишь в мэрию, и отводи, сколько посчитаешь нужным!
На следующий день «Кабан» пошёл в мэрию. Вернулся ни с чем.
– Размазня ты, а не мужик, за жену постоять не можешь! – И закатила такой скандал, что он, не добыв данных ему на отдых двух дней, умчал срывать на арестованных свои семейные неурядицы, ещё с большим усердием, чем раньше.
***
Прошло два года. За это время ополченцы отбили у вэсэушников часть территории, отбросив их за Донец. Отступая сподвижники «Кабана» в злобствующем бессилии уничтожали на своём пути всё, как это делали в своё время фашисты: из орудий палили по учреждениям и заведениям культуры, раскурочивали водопроводы, тащили всё, что попадалось под руку.
Дороги на линии соприкосновения раскисли, расквасились и расклеились, как и мечты «Кабана» о скорой победе и роскошной жизни.
Беда грянула с той стороны, с какой мастер заплечных дел и в страшном сне даже не мог представить.
Жулики, зная о его безмерном богатстве, наворованных драгоценностях, решили обокрасть квартиру способного крохобора и карьериста. Выждав, когда жена с друзьями завалится в ресторан, вскрыли дверь, но неожиданно наткнулись на Никитку, безобидно играющего с овчаркой. Чтобы не попасть впросак и не лишиться драгоценностей, ликвидировать пришлось и его вместе с овчаркой.
И в водке, и в увеличившихся зверствах «Кабан» долго не мог утолить жажду мести, обвиняя в случившемся всех, кроме самого себя. Постепенно рана не столько зарубцевалась, сколько занемела. Жена с остатками роскоши с каким-то проходимцем из ресторанной публики укатила в Европу. Муж – в свободное от работы время заполнял пустоту девочками по вызову.
Женщина – самый райский дворец и центр Вселенной. Нет, не силой, а ласками приковывает она к себе мужчину.
Мутное безумие любовного забытья – и остатки стыдливости слетают с тела вместе с одеждой.
«Не засматривайся на красоту женскую, не похотствуй! – предупреждают древние книги, – от женщины – начало греха и через неё мы все умираем! Не давай воде выхода, а женщине власти! Если она не ходит под рукой твоею, то отсеки руку от плоти своей!».
Не читал «Кабан» таких книг. Не знал красоты коварства. Затуманились глаза лаской, когда стремительные губы очередной дурманящей прелестницы обрушились на него.
Грубые руки легко сдёрнули с налитых женских плеч лёгкую трикотажную кофточку. Сдёрнули и тут же оцепенели. В проточине между двух сочных холмов, в самом их начале – злорадным золотым возмездием хлестнул по глазам атошника образок Богородицы с еле заметной выщербленкой у щеки.
– Отку… Откуда он у тебя? – сдавлено прохрипел «Кабан» в страшной догадке.
– О, Господи, какой же ты нудный и неуёмный! Одноклассник ещё год назад подарил. – Прелестница хитро и осмотрительно бросила взгляд на своего клиента. – Добился своего и пропал, негодник. – Хотела легкомысленным движением перебросить образок за шею, но «Кабан» вцепился в него так сильно, что весь побагровел от прилива крови.
Ноготь большого пальца заёрзал по знакомой выщербленке от пули, глаза налились остекленелым холодом, а в уши со всех углов гостиничного номера вдруг хлынул жалостливый молящий о пощаде крик белобрысого худенького подростка:
«Дяденька, не убивай, пожалуйста! Пощади, дяденька!»
Конопушки на носу покрылись потом, смешанным со слезами, стали ярко-оранжевыми. Казалось и они кричали: «Дяденька, не убивай!»
В сердце палача что-то сдвинулось. Он злобно сжал крестик в кулак. Дёрнул цепочку так, что разорвал её, порезав шею красавице. По полу поплыл туман. Стены вздрогнули, как от разорвавшегося снаряда, и «Кабан» чётко увидел, как пуля, выпущенная им два года назад в мальчишку, тупым и беспощадно неотвратимым рылом устремилась к нему. Он сделал невероятное усилие, чтобы увернуться, но тело его не слушалось. И вот в закипевшие от надвигающейся скорой смерти в мозги, в уши, в руки, в ноги, во всё тело, вместо белобрысого мальчугана ворвался голос плачущего его Никитки:
– Дяденька, пощади! Я хочу жить! Дяденька-а-а! – Слёзы заливали всё личико мальчугана. И не найдя пощады в верзиле-«дяденьке», вдруг выкрикнули со всей силы: – Папочка, миленький, спаси меня, папка-а-а!.. – И дальше с истребляющим обидным укором: – Эх, папочка, папка-а-а!».
В сознании «Кабана» блеснуло прозрение, в нём промелькнула вся его жизнь – алчная, запутанная и скотская, отравляющая окружающий его мир, и до того гадкая, что он заскулил в безвольной ярости.
Сердце залила кровь брезгливой ненависти к себе, жалости к сыну и полного бессилия ему помочь. Оно дёрнулось. Застучало редко и скупо, а потом и вовсе остановилось.
Январь 2018 г.