Вторник, 27 февраля, 2024

Метельный рейс

Так уж это вышло в тот метельный рейс. /Позади Камышин и Красноармейск, /Впереди Саратов, но заглох мотор. /И вступил, ребята, я с судьбою в спор. /МАЗ мой – как на льдине, / А вокруг – метель...

«Я пошел на войну…»

В «Бункере» на Лубянке, в рамках проекта "Знакомый Голос" состоялся фронтовой концерт по стихам поэта Александра Жаркова. Вечер был посвящён нашим воинам – и павшим,  и живым… Трансляция с этого вечера шла прямо на передовую...

Друг души неразлучимый

И соседи давно уж не рады – /Снова, сдвинулся Ванька, дурит: /Он костер разжигает в ограде /И кричит: «Севастополь горит!» /Урезонивать Ваньку без толку, /В этот час его лучше не тронь. /В белый свет он палит из двустволки /И орет: «Батарея, огонь!» /Он крушит, что попало, неистов, /По команде: «В атаку! Вперед!»...

Кабанчик

По наторенной через скошенные поля дороге выбрался к опушке леса. Вечерело, солнце скатилось за край горизонта, но еще в отраженном свете еще можно было разобрать колею. По осени он всегда объезжал засеянные поля, помня здесь каждый кустик, каждый пролесок и овраг...

Стекло и босые ноги

Из "Фронтовой тетради"

ВОДИТЕЛЬ

Саня Ермолаев тоскливо посмотрел на шумную компанию и вышел во двор покурить. Он уже несколько дней был в отпуске, и надо же такому случиться – Ленка одноклассница позвала его на свой день рождения. Ленка Сане нравилась всегда: красивая, задорная, с чëрным разлётом бровей и горделиво вздёрнутым носиком. Всего пару дней назад, когда он пришёл в супермаркет, увидела его и ухватила за рукав:

– Санечка! Вернулся! Тётя Оля говорила, что ты на СВО был?

Саня растерялся немного, кивнул неловко и утонул в искрящихся ленкиных глазах.

– Так, Саша, у меня день рождения послезавтра! Я тебя жду! И не спорь, отказ не принимается, – одноклассница решительно тряхнула головой и чмокнула отпускника в щёку. И он припёрся на этот день рождения…

 

Ермолаев решительно отбросил окурок и посмотрел на дорогу, подумывая, а не уйти ли отсюда к чёртовой матери, чтобы не выслушивать очередные шутки. Но потом вздохнул и поплёлся обратно.

Вообще к мирной жизни Сашка привыкал тяжело. Уже почти неделю дома, но без бронежилета и автомата неуютно было ходить, засыпать. А привычка пригибаться будто намертво въелась в его анатомию. Ермолаев и так не был атлетом, но сейчас, вечно ссутуленный да в гражданской одежде, из которой исхудал за шесть месяцев СВО, и вовсе ничем не напоминал гордого вояку. Другое ли дело остальные отдыхающие. Особенно этот, прищуренный. Он Сашке не понравился сразу. Щеголеватый, с уверенными движениями – явно был давно знаком с остальными и считался у них кем-то вроде лидера. Даже Ленку поздравлял не так, как остальные. Пришёл на днюху последним. Цапнул виновницу торжества по хозяйски, крепко поцеловал в губы, отчего одноклассница раскраснелась вся, и только потом подошёл знакомиться.

– Дмитрий, – протянул он Ермолаеву ладонь и глянул с прищуром, будто целился.

– С-саня, – Ермолаев неловко поздоровался.

 

Под Харьковом его контузило, потому появилось лёгкое заикание. Но, несмотря на уговоры взводного, Саня не захотел ехать в госпиталь – чтобы пацанов не оставлять. Да и «УРАЛ» свой бросать на другого водителя… В общем, Сашка остался служить. Однополчане беззлобно подтрунивали над бойцом, что остался не только Сашка, но и его заикание, потому на двоих и паёк положен двойной. Впрочем, заикание появлялось только в спокойной обстановке. А под обстрелами или когда на колонну напали, заикание улетучивалось вмиг, будто и не было его.

Прищуренный хмыкнул и спросил:

– Говорят, на фронте был? Кем?

– В-водитель, – занервничал Ермолаев.

– Во-о-о-одитель? – растягивая нарочито удивлённо это слово, Дмитрий покосился на остальную компанию: – Ну, понятно. Доблестная служба тыла! Портянки, небось, подвозил?

– Н-нету портянок сейчас, – попытался улыбнуться Ермолаев, но его уже не слушали. Кто-то из компании захохотал издевательски:

– Пацаны, расходимся! Кина не будет – электричество кончилось!

Ленка виновато глянула на Саню и принялась суетиться вокруг гостей. Салаты, мандарины. Ну, и выпивка, естественно. Ермолаева пригласили играть в «крокодила», игру, где лепят на лоб бумажки с разными словами и надо узнавать, что там написано. Но Сашка покачал головой, сел в уголок и молча смотрел, как веселится шумная компания. И мучительно размышлял над тем, что же ему рассказать, чтобы не смотрели так пренебрежительно.

А оказалось, что и рассказать не о чем. Ну, не объяснять же им, как он попал под артобстрел и мчал на своём Урале с полным кузовом боеприпасов. Как трясло машину по промёрзлому кочковатому полю, а он зажал зубами крестик и молился, молился, чтобы не прилетело в снаряды, потому как тогда от Ермолаева даже пыли бы не осталось. Скажут, испугался непонятно чего. Можно, конечно, про эти обстрелы рассказывать. Что каждый день прилетало. Что по звуку научились уже определять, что летит и в какую сторону. Когда прятаться, вжимаясь в любую удобную щель и читая молитву, а когда можно просто пригнуться и продолжить своими делами заниматься. Но, скажут, на то и фронт, чтобы так.

Или про нападение на колонну рассказать? Так там Саня тоже мало что увидел. Грохот, взрывы, а потом горящий бэтээр и выстрелы из лесопосадки, куда Ермолаев стрелял из своего автомата вместе со всеми. И привкус гари во рту, когда тащили из сгоревших бэтээра и второго Урала раненых пацанов. Обошлось, слава Богу, трёхсотыми. Не то, что под Сватовским обстрелом, когда доставали из разбитой колонны трупы. Задыхаясь в гари. Отплёвывая её. И запах гари этой преследовал Сашку неделю. А руки будто чувствовали ткань камуфляжа последнего вытащенного – молодого Витальки, всего полгода оттарабанившего по контракту…

Сашка после этого случая привозил 120-миллиметровые мины спецназовцам, которых на их направлении все называли пиратами. Называли так за отчаянную храбрость и дерзкие вылазки. За удачливые рейды по тылам врага. А ещё за то, что после каждого выполненного задания пацаны возвращались назад с чёрным знаменем, где трепетали на ветру череп и кости.

Ермолаев робел перед их командиром, кавалером ордена «Мужества», и потому подошёл тогда к Маге – весёлому, говорливому дагестанцу и спросил неловко:

– А м-можно мне к вам?

– Зачем к нам? – удивился Мага, посмотрел пристально на водителя и понял что-то. И заговорил с кавказским акцентом, горячась:

– Саня, а кто нам снаряды, патроны возить будет? Ты же от Бога водитель! Мы видели, как ты по полю от арты уходил! Никто из нас так не смог бы! Да я больше скажу, бросили бы машину к такой-то матери! А ты снаряды вывез! Ты что, брат? Ты герой! Куда мы без тебя?

Мага похлопал Сашку по плечу и заговорил доверительно:

– У нас же каждый своё дело делает, брат. Нам без тебя даже из миномёта не выстрелить. Не привезёшь мины – это просто труба! И зачем мы нужны будем?

И тогда Сашке действительно казалось, что он делает нужное дело. А сейчас…

 

Через пару часов Ленка предложила прогуляться на площадь. Поддатые гости радостно согласились. Сашка тоже воспринял это с облегчением. Уже и Ленка подтрунивала над ним и называла фронтовиком с какой-то иронией. Ермолаев шёл чуть в стороне, ещё больше стесняясь своей сутулости, заикания и не по размеру одежды. А возле площади компания встретила офицера СОБР. Капитан, машинально отметил Сашка. В парадном мундире, с наградной планкой. Видать, с мероприятия какого-то возвращался. А капитан этот поздоровался с компанией, и оказалось, что он их старый знакомый.

– Ого, – пропищала Оля, подружка Ленки, аккуратно трогая пальчиком блестящую планку на груди офицера: – А это за что?

– За работу, – еле улыбнулся собровец. Было видно, что ему не очень нравится компания, но уйти не позволяет воспитание.

– А у нас тоже фронтовик есть, – хохотнул прищуренный Дмитрий, и мотнул в сторону Ермолаева.

Собровец с интересом посмотрел на Сашку и протянул руку:

– Виталий!

– С-саня, – Ермолаеву теперь так стыдно стало за заикание, что он мучительно покраснел.

– Контузия, брат? – Виталий понятливо посмотрел на Саню и тот кивнул.

– Где был, брат? Я на Херсонском направлении три месяца.

– На Х-харьковском. И под С-сватово, – капитан держал сашкину ладонь и Ермолаев не знал куда деваться под взглядами компании.

– Он водитель, Виталь, – немного заискивающе проговорил прищуренный.

– Ого, – протянул собровец. – Вы же там всегда под прицелом. Хлебнул, брат?

– П-по всякому, – неловко пожал плечом Сашка.

– Ты вот что, – засуетился собровец, – У меня врач хороший знакомый, в нашем госпитале. Я договорюсь, номер свой дай, брат. Ты с контузией не затягивай. Ещё есть ранения?

– Осколочное. В Изюме з-зацепило, – Сашка вновь покраснел.

– Диктуй номер, – решительно проговорил капитан. – Поможем!

Притихшая компания смотрела, как пацаны обменялись номерами, как собровец на прощание обнял незнакомого ему Сашку и упруго пошёл дальше. И только тогда прищуренный проговорил насмешливо:

– А водитель наш, глянь, в герои пролезть пытается! За подвоз портянок!

И засмеялся, но как-то натужно. А собровец услышал. Развернулся резко, подошёл к компании. И прищуренный даже голову втянул в плечи.

– Ты, тля, про героев поговорить хочешь? – капитан цедил сквозь стиснутые зубы, – Ты был ТАМ? Хоть под один обстрел попал? Расскажи, почему в армию не взяли? Давай! Или мне по-соседски рассказать, как ты в штаны себе прудил, чтобы с энурезом откосить?

Кто-то из девочек хихикнул, но больше испуганно и растерянно, чем весело. А прищуренный проговорил вдруг зло:

– А что я там забыл? Чтобы тоже контуженным потом ходить?

– Ну да, тебе там делать нечего. Ты там уже не понарошку, а по-настоящему обоссышься, – капитан сплюнул зло и повернулся к Сашке: – Брат, что ты забыл с ними? Пойдём, я как раз в кафе собирался. Посидим, потрындим спокойно!

Компания неловко смотрела вслед уходящим. Будто с ними ушло что-то ещё. В настроении. В жизни. Прищуренный проговорил развязно, разрывая тишину:

– Ленок, пойдём назад, что ли? Посидим нормально, без этих, – и кивнул в сторону уходивших.

– А без ЭТИХ, – Ленка особо выделила это слово, – Не будет нормально, Дима. Вообще не будет…

А водитель Ермолаев даже не знал о развернувшихся за его спиной страстях. Он просто и легко шёл рядом с братом, и мечтал поскорее оказаться со своими пацанами…

 

ДОШИРАК

 

Серёга бережно придвигает ко мне тарелку с пирожками и говорит:

– Угощайтесь!

– Спасибо, не нужно, – говорю ему. Неудобно у пацанов еду брать. Мне через неделю назад, к пирожкам, а у них тут такое – редкость. Армейская еда хорошая, калорийная, но не пирожки. А брать у местных – себе дороже. Мне тут случай бойцы рассказали, бабушка божий одуванчик угостила ребят выпечкой. В итоге – трое двухсотых. Яду подсыпала, ведьма оболваненная. Грех на душу взяла и глазом не моргнула. Внучок-то Бандере поклоняется. Весь в свастиках по ту сторону фронта бегает.

Потому в самом начале командировки предупредили – у местных ничего не брать! Воду проверять, чтобы закупорена. Чтобы на бутылке дырочек от иголок не было. Нормальных, тех, кто рад русским – в разы больше. Но даже одна погань может бед наделать…

Серёга, видимо, подумал, что боюсь, говорит быстро:

– Пирожки хорошие! Хозяйка проверенная. Да и мы уже ели их. Нормально всё!

– Спасибо, я, правда, не хочу, – мотаю я головой, – Обожрались перед выездом тушёнки. Не влезет!

– Тогда чайку? – ребятам хочется меня хоть чем-то угостить, и я киваю согласно.

Подают крепкий, наваристый чай. Пьём. Треплемся. Спрашиваю у одного:

– Чем занимаешься?

– «Покемона» вожу, – отвечает он.

Наверное, лицо у меня красноречивым стало, потому как заржали все, и водитель поспешил объяснить:

– Так «Урал» с кунгом прозвали! Покемон! Потому что смешно выглядит.

– Расскажи про службу, – я аккуратно дую на горячий чай.

– Езжу, в наряды хожу, – пожимает плечами боец. – Два колеса недавно пробил – менял. Стартер, зараза, полетел, тоже менять пришлось.

Не рассказывают пацаны о геройских подвигах. Хотя многие на СВО с начала войны. Но как-то не принято у них хвастать ни наградами, ни боями, ни обстрелами. Делают своё дело, да пошучивают друг над другом. Так оно веселее время проходит. Да и страх от смеха убегает, прячется. Впрочем, один боец мне про обстрел рассказал…

Служит у них Паша, связист. Парень юморной, весёлый и бесстрашный до одури. Душа компании и источник постоянных шуток и розыгрышей. Он-то и оказался героем истории с дошираками. Его просят рассказать, и Паша, немного смущаясь, начинает:

– Стояли мы под Харьковом. Обстрелы постоянно были. И такие, серьёзные. Один раз нас часов семь без перерыва долбили. Ну, а ели – понятно что – армейская еда.

В заброшенной избе, где мы сидим, горит лампочка, и блики её посвёркивают в глазах вечно улыбающегося связиста.

– А тут нам дошираки привезли и сосиски гражданские.

– И сок! – кричит кто-то весело и Паша кивает:

– И сок, – окружающие ржут, а Паша продолжает рассказ: – И только мы дошираки заварили, сосиски туда накрошили – обстрел!

– И обстрел лютый! – смеётся его друг, – А столовая на улице, естественно! И все в укрытие рванули!

– Я тоже вначале побежал, – связист обводит всех глазами: – А потом думаю: п…дец дошираку! И сосискам! И назад. Схватил миску, бегу и ем на ходу. Ну, думаю, прилетит, так хоть доширака пожру!

– А сок? – опять смеются вокруг.

– Про сок тоже вспомнил, – смеётся и Паша. – Вернулся и за ним. Схватил, и опять в укрытие. Залетаю туда, сажусь и ем доширак с сосисками. И чувствую – не то что-то. Поднимаю взгляд, а на меня остальные та-а-акими глазами злыми и голодными смотрят!

Все уже в голос ржут, и Серёга сквозь смех объясняет:

– Конечно, один Паша пожрать и успел!

– Кто смел, тот и съел, – связист разводит руками, и пацаны опять смеются беззлобно. Связиста они любят. За юмор. За умение над собой посмеяться. И за доширак, про который вспоминают при каждом удобном случае. Оно и понятно – доширак-то с сосисками был!

 

КОММЕНТАРИЙ

 

Иван Евсеев увидел, как двое российских солдат ведут нескольких пленных. Грязных, оборванных, в выцветшей форме со своими «тризубами» на шевронах и таким ненавистным в последнее время жовто-блокитным флажком. Пленные брели, опустив головы, понуро шаркали сбитой обувью по горячему асфальту. Иван с тоской посмотрел на дырявый после недавнего «прилёта» забор, вспомнил страх перед взрывами. И заорал люто, зло:

– Зачем вы их в плен-то берёте? Фашистов этих? Уничтожайте сволочей на месте!

Усталый военнослужащий посмотрел с удивлением на Евсеева и спросил:

– Да ты чего, мужик?

– Я чего? – задохнулся Иван, и заорал вновь, напрягая жилы на шее: – Они наши сёла уже полгода долбят! А сколько на Донбассе убили? А вы их в плен? Прощать?

Военнослужащий вдруг сощурился недобро. И быстро пошёл к Евсееву. Тот даже струхнул малость. Но солдат ничего плохого Ивану не сделал. Просто схватил его за руку и подтащил к дороге, на которой переминались с ноги на ногу пленные вэсэушники. А после сдёрнул автомат с плеча и сунул в руки ошалевшему Евсееву.

– Стреляй! – сказал солдат. – Давай! Вот в этого!

Вытащил пленного и поставил перед Иваном. Иван ошалело смотрел на украинца. На бившуюся на шее жилку. На пот, проступивший крупными каплями на висках. А вэсэушник дышал со всхлипом, тяжело. Лишь ссутулил плечи, да мял жилистыми, венозными руками края своего грязного кителя.

«Руки как у брата моего двоюродного Кольки», – невпопад подумалось Евсееву: «И даже лицом чуть похож. Только губы тоньше».

– Стреляй, – настойчиво повторил солдат, и крепко схватил руки Ивана. Поднял их повыше, отчего ствол оказался напротив вздрагивающего кадыка украинца: – В шею бей! Чтобы кровью захлебнулся!

Евсеев чувствовал под руками прохладную сталь оружия. Тяжесть автомата давила вниз, но руки бойца крепко поддерживали локти Ивана. А вэсэушник задышал часто. Испарина выступила на его лбу. Губы, чуть тоньше, чем у брата Кольки, побледнели и стали ещё меньше. Сжались. Задрожали беспомощно. И руки у Евсеева задрожали вдруг.

– Не хочешь в шею? – зло спрашивал солдат, глядя на мужика, – Давай в грудь! Чуть ниже целься! Чтобы сзади куски мяса из спины вырвало! Быстро умрёт! Ну?

Евсеев пытался убрать свой палец со спускового крючка, но солдат настойчиво просовывал этот палец вновь:

– Стреляй же! Убей сволочь! Или в голову хочешь? Чтобы лицо обезобразило, а сзади мозги разлетелись? Нажимай!

Пленный ссутулился ещё больше. На побелевших ладонях тёмно-синие вены обозначились ещё сильнее. А сами ладони задрожали, стиснув грязную ткань камуфляжа.

– Н-н-не н-н-адо, – просипел Иван, с трудом выталкивая слова.

– В голову не надо? – щурился военный прямо в лицо Евсеева: – В живот тогда давай! Очередью!

И вновь сдвинул руки Ивана вниз, так, что ствол оказался напротив впалого живота вражеского солдата. А Евсеев как загипнотизированный смотрел в лицо пленного. Посеревшее, усталое и… какое-то обречённое. Мокрое от испарины. Немолодое уже.

– Ну что же ты? Стреляй! – уже орал военный.

А у Евсеева ватными вдруг стали ноги. Он на секунду представил, как пули рвут беспомощное тело этого вот, усталого, похожего на его братана мужика. Как тот падает в дорожную пыль, подтекая кровью в зелёный подорожник. Как перестают дрожать от страха губы, а кадык застывает. И застывают глаза. Серые и пока ещё такие живые. И Евсеев разжал ладони, толкая от себя автомат. Заорал бессвязно пересохшим ртом… и проснулся. А руки будто ощущали ещё тяжесть автомата и стояло перед глазами лицо пленного, похожего чем-то на брата Кольку.

Иван вскочил с кровати и побрёл в темноте на кухню, натыкаясь на дверные косяки. А там схватил стакан с водой и стал глотать тёплую, стоялую воду, чуть не захлёбываясь и стуча зубами о край стакана и повторяя:

– С-с-сволочь! Сволочь!

А потом Евсеев вернулся в комнату, сел за компьютер и стал искать свой вечерний комментарий. Нашёл. И несколько секунд тупо смотрел в монитор. А с монитора на него смотрело его сообщение: «Пора уже ударить по Киеву атомной бомбой»! Прочёл и предыдущий комментарий от некоего «Докучаева»: «Пора уничтожить всю их нацию!». Клацая компьютерной мышью, в темноте Иван нажал «редактировать». Стёр надпись и стал медленно печатать, боясь ошибиться хоть в одном знаке:

– Нельзя так. Мы же не сволочи…

 

СОЛДАТСКАЯ ОДЕЖДА

 

Когда за селом расположились военные, Варя, как и все, обрадовалась. До границы – доплюнуть можно. Постоянные грохот и канонада. Страшно до жути. А тут пришли свои, родимые и начали окапываться. Варя сама к границе не ходила, только по рассказам знала, что солдатики стоят в балке. А потом прибежала к ней соседка и сообщила, что наварила кастрюлю борща и пойдёт солдат кормить. Варя засуетилась, заохала. Даже ничего приготовленного не было. крикнула соседке «погоди!», да рванула в магазин. Набрала пирожков, булочек, и назад. Целый пакет соседке вручила, на, мол, передай вместе с борщом!

Так и повелось у них на селе. Готовили пирожки, борщи да каши и таскали солдатам. Да и сами военные стали в село захаживать. И всё та же соседка сказала Варе:

– Им и постираться негде! Я вот сказала, чтобы мне вещи носили! Машинка с сушкой и отжимом. Пока покушают, я им и постираю всё!

– И мне пусть носят, – покраснела Варя. – У меня тоже машинка хорошая.

Соседка кивнула по доброму, глянула ласково, улыбнулась:

– Пришлю…

На другой день и правда постучали к Варе двое солдатиков. Молоденькие, но уже суровые залёгшими у глаз складочками. Один повыше, всё улыбался нерешительно, и смотрел, будто мимо. Застенчивый очень. Второй поменьше, да побойчее. Тот, что поменьше и сказал:

– Здрасьте, нам сказали, вы можете со стиркой помочь? Мы вот, порошка купили стирального. Только стирать нам негде.

– Да какой порошок? – всплеснула руками Варя, – Есть у меня всё! Давайте вещи!

Тот, что побойчее, неловко сунул пакет с вещами, а Варя засуетилась. Потащила их в дом. Стала кормить. Тот, что побойчее назвался Денисом. Из городка, про который Варя и не слышала. Денис сказал, что городок тот на Урале. А второй – повыше – из Подмосковья. А звать Сергеем. Варя их покормила, а вещи ребята сказали позже заберут. Пришли через два дня, и Денис всё так же балагурил, а Сергей молчал и неловко улыбался. Через пару недель для Вари и её семьи солдаты уже как родные стали. Приходили, скромно стучали, и отдавали свои вещи постирать. И всё норовили Варю отблагодарить. То конфетами, то шоколадкой. Но Варя сердилась и отпихивала подарки:

– Ребятам! Ребятам несите! У нас итак всё есть. А вы защитники наши! В земле сидите сколько времени! Порадуйте себя сладеньким!

Даже балагур Денис конфузился, благодарил и курил в сторону. А сладкое обещал раздать ребятам на передке.

А Варя отстирывала потрёпанную уже форму на режиме «деликатный». Не включала обороты, чтобы форму не повредить, и сушила во дворе. И капли с одежды падали в пыль двора. А потом бережно выглаживала одежду. Складывала отдельно в два пакета. Один – Сергею, второй – Денису. Увидит Дениса с Сергеем и выносит пакеты. Отдаст стиранное, а те благодарят неловко. Смущаются. Будто не военные, а дети малые!

В одну из ночей гремело очень уж сильно. Пару раз снаряды даже в село залетали. Слава Богу, никого не ранило. А с утра Денис пришёл один. Какой-то мятый, лицом серый. Варя выскочила с пакетами весёлая, радостная. Закричала:

– Спасибо, родненькие! Защитили! А где Серёжа? Я тут пирожков наготовила!

Денис неловко взял свой пакет, прислонил к себе и «спасибо» сказал.

– Его не отпустили? – спрашивала Варя солдата, пытаясь заглянуть в глаза. И сунула пакет с вещами: – Так возьми! Передашь! Скажи, всё постирала и отгладила!

– Спасибо, Варя, – Денис вдруг посмотрел на неё и добавил: – Ему… ему не надо больше…

Развернулся и пошёл боком как-то. Всё так же прижимая неловко пакет к груди. А Варя села на землю. И смотрела вслед, не в силах ничего сказать. И лишь когда Денис скрылся – заорала в голос. Уткнулась лицом в солдатскую одежду и ревела навзрыд. И потом… плакала весь день. А перед выплаканными глазами всё стоял, неловко улыбаясь, Серёжа из Подмосковья…

 

БОСИКОМ ПО СТЕКЛУ…

 

Мне часто во время чрезвычайных происшествий врезается в память что-то одно. Может, не самое важное, но какое-то пронзительно-яркое. Так у меня было и вчера, во время прилёта в Белгород, когда укрофашисты обстреляли наш мирный город.

Где-то ближе к четырём утра я стоял возле ленточки оцепления, беседовал с полицейским. А вся дорога была усыпана стеклом из многоэтажки на улице Маяковского. Стекло лежало густо и хрустело под подошвами, перебивая этим хрустом даже вой сирен и гомон ошеломлённых людей. Этот хруст ввинчивался в барабанные перепонки безысходностью и непониманием. И тут из-за поворота появилась женщина. Одета явно в домашнее и… босиком. По стеклу. Полицейский пытался объяснить, что нет прохода, но женщина, явно ничего не видя перед собой жутким грудным голосом проорала: родители у меня там! И побежала в сторону разбитых домов. Босиком. По стеклу…

Мы смотрели ей вслед, и у полицейского играли желваки на лице. От сочувствия. От невозможности помочь, утешить. И от невозможности исправить, уберечь, защитить. А я думал, кем же нужно быть, чтобы так, ракетами бить по мирному городу? А потом злорадствовать в пабликах по поводу ужаса. По поводу погибших. А ещё думал о том, сколько таких, босиком по стеклу было уже на Донбассе и у нас. И дело не в изрезанных ногах, а в изрезанных душах. Они тоже в такие моменты босые, беззащитные…

Морали не будет, друзья. Просто картинка. Стекло и босые ноги. Это мы. Сейчас…

Алексей Стопичев (Белгород)

Русское Воскресение

Последние новости

Похожее

«Я пошел на войну…»

В «Бункере» на Лубянке, в рамках проекта "Знакомый Голос" состоялся фронтовой концерт по стихам поэта Александра Жаркова. Вечер был посвящён нашим воинам – и павшим,  и живым… Трансляция с этого вечера шла прямо на передовую...

Генерал-фельдмаршал И.В. Гурко: новые исследования и материалы

Очерк посвящен новым данным о генерал-фельдмаршале Иосифе Владимировиче Гурко (1828–1901), выдающемся военном и государственном деятеле России, и приурочена к 120-летию со дня его кончины...

Победа – вот она! Видна!

Мы сухари угрюмо дожевали /И вышли из землянок на мороз... /А письма возвращенья нам желали /И обещали счастья полный воз. /В глаза плыла уже шестые сутки /Бессонница... Шагая через падь, /Из писем мы вертели самокрутки /И падали, чтоб больше не вставать...

Афганская застава  

Как слепые, бредут вдоль обочин сапёры. /Смотрят грустно овчарки, как поводыри. /А ночною прохладой умытые горы /так нежны, хоть заплачь и умри. /Через сорок минут зарокочут моторы...