Было время, когда Калчугину завидовали. Да и то: двухэтажный дом его стоял в двухстах метрах от леса, а просторное подворье одной стороной упиралось в неширокую тихую речку, на противоположном берегу которой начиналась граница с Украиной.
Грех было не воспользоваться такой возможностью и не построить здесь купальню. Что и сделал Кальчугин. Но купальню он построил не такую, как ему самому мечталось, а поддавшись на капризы жены, которой хотелось перед подругами повыпендриваться, соорудил нечто огромное, громоздкое, с вензелями всякими и фигурками птиц. Можно, конечно, было настоять на своём, проявить характер, сделать всё проще и удобнее, но, как известно, ночная кукушка – сила серьёзная и с нею сам чёрт не всегда справляется.
Но Бог с ней, с купальней, зато Кальчугину удалось в дальней стороне двора площадку для игры в теннис построить. Этот вид спорта Кальчугин сильно уважал, и потому данная площадка была ему отдушиной для души. На протяжении семи, а иногда и восьми месяцев не пустовала не только по выходным дням, но часто и в будни, вечерами, на ней кипели нешуточные страсти, не только когда на ней сражались дети, но и взрослые. У Кальчугина и его жены Тамары было две дочери и четверо внуков.
Дом этот Кальчугины построили не от безысходности, не потому, что им негде было жить, а как выразился однажды один из кумовьёв Сергей: «Вы, ребята, от жиру беситесь!» Оно и правда: у Кальчугиных была 4-х комнатная квартира в Белгороде и 3-х комнатная в Шебекино, замужние дочери тоже жили в Белгороде в своих, удобных для них квартирах.
Кальчугин, откровенно говоря, и не собирался строить дом в селе, но опять в дело вмешалась жена, которая, приехав однажды с работы, сказала, что она взяла участок под строительство дома в Новотаволжанке. Жена в отделе капитального строительства администрации района работала.
– Появилась возможность и я взяла. И ещё двое из наших взяли, – пояснила она.
– Ну, и что мы будем с этим участком делать? – спросил Кальчугин, который в это время смотрел по телеку футбол из Москвы, где его любимый ЦСКА принимал на своем поле Краснодар.
– Как, что? Поедем, посмотрим место и начнём строить дом… А если, вдруг, нам это место не понравится – продадим участок. Будь спокоен, желающие купить его найдутся.
Место понравилось с первого взгляда и самому Кальчугину и Тамаре. Дом они построили за два года, ещё один год ушёл на обустройство подворья. Жить здесь оказалось на удивление удобно, так как Новотаволжанка вплотную граничила с Шебекино, дороги здесь были отличные, и за 20 минут легко можно было на своих машинах добраться до работы. Работали Кальчугины в Шебекино, то и жили они до этого почти всё время здесь в своей «трёшке», в Белгород наведывались не часто, машины у них были у каждого своя, поэтому никто ни от кого не зависел.
У Кальчугина было своё предприятие – кирпичный завод. Он ему достался в лихие 90-е прошлого века буквально за гроши. Завод был тогда заброшенным, никому не нужным. Кальчугин вовремя подсуетился, кое-кому дал «на лапу» и – дело было в шляпе. Потом, правда, местные братки пытались кинуть предъяву, но Кальчугин с ними сумел быстро договориться, никто в накладе не остался.
Тамаре тоже грех было жаловаться на судьбу, она долгое время в жилищно-коммунальном отделе работала, а потом её начальником отдела капитального строительства назначили. С нею в районе и городе считались, и «решать дела» у неё были возможности.
В квартиру в Белгороде Кальчугины переехали в первый день июня 2023 года, после того, как укры всю ночь поливали Шебекино огнём из артиллерии и превратили четверть города в руины. Люди в панике бежали из него кто куда, и кто на чём.
В первый день после переезда Кальчугин почти всё время «давил диван», глазел в телеящик и жадно ловил областные новости. Ближе к вечеру к ним приехали обе дочери с зятьями и внуками, было видно, что они тоже не на шутку озабочены возникшей ситуацией, судили-рядили как быть и что делать. Ситуация и впрямь была мутная: власти в основном молчали, или отделывались обтекаемыми фразами, никто не мог дать гарантии, что не сегодня, так завтра укры и с Белгородом не сделают то, что сотворили с Шебекино. Обсуждали долго и приняли решение: пока никуда из Белгорода, как сказал один из зятьёв, не дёргаться, но быть начеку и по возможности, на всякий случай, узнать можно ли будет найти жильё в Курске или Орле.
После этого Кальчугин ещё пару суток валялся на диване, гонял телевизор или компьютер, связывался по «мобильнику» со своими коллегами, узнавал, кто из них и где находиться. На четвёртые сутки терпение его лопнуло, и он решил сделать вылазку в Шебекино, а если повезёт, то и в Новотаволжанку пробраться. Жене об этом он не сказал ни слова, ибо знал: ни за какие коврижки она его туда не отпустит. А то ещё хуже придумает: сама за ним увяжется. Она барышня решительная и если ей что-либо в голову стукнет, то… В общем, ни в коем случае говорить ей о своей рискованной поездке смысла не было.
Сказав Тамаре, что едет на встречу со своим главным инженером Титовым в село Хохлово, Кальчугин поспешил на улицу, к машине.
Добраться до Шебекино оказалось делом не простым. Сразу же за Белгородом, на окраине посёлка Разумное, функционировал блок– пост. Машин и людей скопилось здесь столько, что дождаться своей очереди, чтобы проехать до пункта пропуска, нужно было полдня потерять. Кальчугин решил сделать «ход конём», то есть пошёл пешком к блок-посту, с надеждой там кого-либо из знакомых встретить.
Ему повезло: проездом руководил работник районной администрации Шебекино, который в своё время учился в одном классе с его старшей дочерью.
– До дому, до хаты желаете рвануть, Леонид Дмитриевич? Не боитесь? – спросил молодой совсем, до черноты загорелый парень и попросил одного из солдатиков дать Кальчугину пропуск.
– Не боитесь? – Спросил он снова, когда Кальчугин пожал ему руку в знак благодарности за оказанную услугу.
– Любопытство, иной раз, сильнее страха.
– Согласен.
На том и расстались.
Утро в этот день было замечательным: солнце к тому времени ещё не напекло асфальт, тёплый, но ещё не жаркий ветер врывался в открытую фрамугу машины, на небе не было видно ни одного облачка. Движение на трассе было практически односторонним – в Шебекино, оттуда никто не ехал. Уже в районе 26 километра, на развилке дороги, Кальчугин почувствовал запах гари.
– Это из Шебекино, -сразу определил он и почему – то заволновался.
Он не боялся, нет, страха не было, но волнение перед неизвестным дёргало сердце. Теперь нужно было более внимательно смотреть, что там в небе? Не видно ли беспилотника на горизонте?
В Шебекино действительно было дымно, везде чувствовался запах гари, вперемежку – то ли с тухлым мясом, то ли рыбой. На улице Московской догорал старый двухподъездный, двухэтажный дом. Дымил и второй этаж гастронома «Пятёрочка» за муниципальным Дворцом культуры.
В городе на улицах было – хоть шаром покати, ни одно живой души, ни одной машины. Кальчугин добавил скорости и пулей полетел в Новотаволжанку. До неё оставалось километра три, не больше. Что давило на психику больше всего, так это тишина и безлюдность. Так было в Шебекино, так было в Новотаволжанке.
Домчавшись благополучно до заброшенного сахарного завода и спрятав там в кустах, между двух зданий машину, Кальчугин двинулся до своего дома пешком, то есть начал продвигаться от дома к дому короткими перебежками, предварительно высматривая из-за угла, что там впереди. Особенно тяжело дались последние метров 700 по улице, с правой стороны которой, на макушке мелового холма, чернел густой хвоей лес, что мог любой сюрприз преподнести. Однако в тот день Господь был на стороне Кальчугина.
Дом и особенно подворье, ввергли Кальчугина в унынье. В доме, по фасаду, на втором этаже, было выбито окно, сам фасад во многих местах был посечён осколками снарядов, местами крупными. Разбита в прах была теплица во дворе, прямо посредине теннисного корта зияла глубокая воронка от снаряда, которая была наполнена частично водой после вчерашнего утреннего дождя. Больше всего бросался в глаза очень сильно повреждённый забор со стороны речки и купальни. Длинный, толстый брус от купальни валялся прямо посредине двора. Сам не зная зачем, Кальчугин поднял этот брус и положил его под фундамент дома.
Когда Кальчугин ступил на крыльцо, то увидел, что входная дверь в дом прикрыта неплотно, замок и ручка вырваны, как любила выражаться его покойная мама, «с мясом». Кальчугин старался ступать тихо и осторожно. Он зашёл в коридор, постоял, прислушался, потом ступнул в гостиную и всем своим существом почувствовал, что в доме кто-то есть. Он осторожно заглянул в спальню и отшатнулся от двери: на ничем не засланном матраце двуспальной кровати сидел молодой, коротко стриженый, бородатый молодой человек, с автоматом в одной руке. Правое плечо и вся грудь незнакомца были забинтованы, но на плече, сквозь бинт, просочилось блеклое пятно крови. Незнакомец был обряжен в военную форму, с шевроном «Азов» на левом предплечьи.
– Ну, что стал в дверях? Заходи, гостем будешь, – хрипло сказал незнакомец, и направил на Кальчугина дуло автомата.
Странное дело, но Кальчугин не испугался и, как ему показалось, стал даже спокойнее от того, что в доме был не один.
– Гостем, говоришь, буду? – сказал он, вглядываясь пристальнее в незнакомца. – А почему гостем, если это мой дом? А ты кто такой?
Последний вопрос, конечно, был глупым, ибо Кальчугин прекрасно понимал, что за птица перед ним.
– Хозяин, говоришь, – незнакомец хрипло рассмеялся, но смех его был наигранным. – А где же ты, хозяин, был до сего времени? Во всяком случае, ни вчера, ни позавчера твоего духу тут и близко не было. Как поётся в вашей песне: «столько лет, где тебя носило?»
– Бои здесь сильные были. Обстреливали нас, пришлось уехать.
Кальчугин подвинул к себе стул, сел напротив незнакомца.
– Уехать, или убежать пришлось? – незнакомец опять изобразил что-то в виде смеха, – Никаких боёв здесь не было, драпали орки от нас после первого же нашего выстрела. Мы их тут человек сто положили, в основном молодняк. Валяются вон, смердят под лесом. Нам с таким дерьмом воевать скучно.
Насчёт убитых незнакомец был наверняка прав, трупный действительно витал по улице.
– Вы бы их хотя – бы закопали.
– Много чести, вороны поклюют… Ты лучше скажи мне: ты в Шебекино кого – либо знаешь?
– Очень многих, а что?
– Инга Степанова Карпович тебе знакома?
Кальчугин нагнулся, поднял с пола гильзу, повертел её в руках, сказал: «Увы, но с нею-то, как раз я и незнаком».
– Жаль, очень жаль… Она на машзаводской стороне живёт. Я – сын её.
Незнакомец зачем -то плюнул на пол.
Кальчугин, что угодно ожидал услышать, но только не это.
– Так ты…
– Да-да, я родом из Шебекино, – раздражённо сказал незнакомец. – Но, я воюю за Украину, вместе со своими корешами – Серёгой Величко и Костяном Немичевым. Слыхал о таких?
– Бог миловал.
На физиономии незнакомца появилась кривая ухмылка:
– Правильно говоришь, что Бог миловал. С такими парнями оркам встречаться – на себя беду накликать. Но запомни: ещё не раз услышишь наши имена, батальон «Кракен» на весь мир будет известен.
– «Кракен» это бывшие фанаты харьковского «Метталиста», насколько я знаю, – сказал Кальчугин.
– А ты, что интересуешься футболом?
– Болею за ЦСКА. Ну, это ладно, ты лучше мне скажи, что тебя заставило против Родины, России, воевать?
– Рашка мне не родина, моя ненька – Украина. Мой батя покойный – чистый украинец, родом из Житомирской области, мама наполовину украинка по моей бабушке… Батька наш – Бандера, мати – Украина. Слыхал такую песню?
– Приходилось. Это у вас что-то вроде гимна.
– Именно! Я – националист, бандеровец! Рашка скоро перестанет существовать, мы порвём её, как тузик шапку.
– Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь? Так, мне кажется, на Украине говорят.
– Во-первых, не на Украине, а в Украине, а во-вторых, сто процентов мы рашку порвём. У вас не армия, а сброд нищих алкашей. Ты посмотри, какое у нас вооружение и экипировка, и какая у вас. Даже аптечки нормальной у ваших вояк нет, не говоря обо всём остальном. Вашу армию старухи-пенсионерки одевают – обувают и кормят солениями из подвалов. Я не прав?
Кальчугин молчал.
– И, главное, – сказал незнакомец, – мы защищаем свою Родину, а вы напали на нас, чтобы ваши миллиардеры ещё больше жирели за наш счёт. Не получится!
Почти целый час в таком духе вели беседу Кальчугин и незнакомец, а потом Кальчугин стал всё чаще посматривать на свои ручные часы.
– Что, спешишь уйти? – вновь ухмыльнулся незнакомец. – А если я не отпущу?
– Значить, не судьба мне будет уйти, – развёл руками Кальчугин.
Незнакомец сидел некоторое время молча, а потом сказал: «Я маме своей маляву черкану, передашь?»
– Адрес укажешь – передам.
Незнакомец извлёк из одного из многочисленных карманов штанов небольшую записную книжку и миниатюрный чёрный фломастер, долго и сосредоточенно думал, а потом быстро начал писать. Написав, он вырвал листок из книжки, потянул его Кальчугину: «Прочти»
– Зачем?
– Прочти! Вслух!
– Мама, через два-три дня я буду у тебя в гостях, – прочёл Кальчугин.
На другой стороне дата, адрес.
– Всё правильно! Можешь быть свободным. Устал я, башка у меня трещит. Кроме раны в плечо, я ещё балкой по башке получил той, что посреди двора лежит. Хорошо, что я в каске был. Балку взрывом оторвало и мне по башке… И ещё. Иди по улице смело, не бойся. Если тебя кто из наших тормознёт, покажешь им мою записку, скажешь: Генка-«Футболист» велел его матери передать. Тут все знают, что я из Шебекино. Понял?
Кальчугин молча кивнул головой.
…Ровно через три недели, когда бандеровцев русские солдаты выбили из Новотаволжанки, Кальчугин вновь приехал к родному дому. На сей раз дом выглядел гораздо хуже, чем раньше: фасад был весь изрешечён толи пулями, толи осколками, вместо окон на втором этаже зияли тёмные дыры, пола внутри дома практически не было видно из-за мусора, грязи и ещё большего количества отстрелянных гильз.
Первым делом Кальчугин зашёл в спальню, где три недели назад беседовал с молодым бандеровцем, и сразу обратил внимание на крупную надпись на стене, возле окна: «Орки, мы гораздо сильнее вас духом. «Футболист». А чуть ниже этой надписи была ещё одна, написанная совсем другим почерком: «Бандерлог, хрен ты угадал! «Кроткий».
Кальчугин долго стоял и смотрел на эти надписи, потом присел на диван и стал вспоминать детали встречи с молодым раненым бандеровцем и глаза его матери, которой он передал записку. А где-то в стороне Волчанска была слышна артиллерийская пальба. Кто стрелял – было непонятно.