Всякий, кто побывал, хотя бы ненадолго в Отузской долине в Крыму, наверное запомнил ее, как особенно привлекательное место. Еще Грибоедов звал эту долину «Самой миловидной полосой этой части Крыма». И действительно, узенькая, длинная, сжатая двумя высокими рядами холмов и горных отрогов, она вьется, как изумрудная крымская змейка, пробираясь сквозь горы к синему далекому морю, на вольный простор. И после нескольких вёрст блужданья по этой зеленой долине, между старых крымских орехов и высоких пирамидальных тополей, между длинных, цепких, живых оград бесконечных садов и виноградников, вы почти внезапно выходите на морской берег, где сразу распахивается необъятный горизонт. Слева резкими уступами срывается в море мрачный Карадаг(«Чёрная гора»), а направо берег убегает далеко вперед длинным плоским языком, за которым точно прямо изводы растет горбатый холм мыса Меганома. Теперь почти пустынный, этот мыс в древности нес на своем горбе богатый, многолюдный город, от которого не сохранилось в прибрежных песках почти никаких следов.
Много вообще старой жизни погребено в Крыму… Много народов и племен то мимолетно кочевало, то прочно оседало на его благословенных берегах. Сколько забытых теперь событий совершилось некогда на этих берегах! Сколько человеческих жизней бесследно промелькнуло здесь в течение долгих столетий, – и так исчезли они, точно никогда и не родились на свет! Почва всего Крыма хранит на себе полустертые следы этого пестрого былого, и то там, то тут внезапно возникают они перед случайным гостем или доходят до его слуха отрывками темных легенд…
Вьются эти тени прошлого и вокруг веселой Отузской долины—
Где виноградная река
Впадает в глубокое море…
Реют они и над островерхим и угрюмым Карадагом, который, насупившись,
глядит в стальное зеркало бездны, лежащей у его ног… На его крутых, почти безлесных склонах явственно выступают резкие признаки работы подземного огня и геологических переворотов, связанных с бурными днями этого единственного в Крыму, когда-то действовавшего вулкана. Пусть он затих теперь, но самое молчание его зловеще. И кажется, настанет день, когда высокая, покрытая низким лесом, плоская, как византийский купол, вершина Святой горы внезапно раскроется и начнет извергать из себя дым и пламя…
На это вам отвечают в Отузах:
«О, полноте, мы живём здесь спокойно. Разве вы не знаете, что на вершине Святой горы есть могила и там похоронен чей-то святой? Оттого и гора так названа!..»
– To есть как это чей-то?
– Ну, потому, что в точности неизвестно, какой это был святой. И даже какой религии… Здесь ведь и магометан много… А это было очень давно. Так что и не запомнили…
– Не запомнили, какой религии был святой?
– Ну, да… И напрасно вы придираетесь: это был хороший святой! Самый
настоящий… Ведь и сейчас Татары часто влезают на эту гору для поклонения и вешают вокруг могилы такие маленькие красные тряпочки. Так что мысовершенно спокойны…
– Но я все-таки сомневаюсь. И всем не кажется, что недаром грозит своим острым каменным пальцем стоящая рядом со Святой горой странная Сююри-Кая, и недаром так зловеще сереют, точно обожженныѳ адским огнем, голые скаты ее диких утесов. Ах, нехорошо выглядит эта гора, и какую-то страшную тайну скрывает она в своих недрах! И я никогда по решился бы поселиться у ее подножия—на унылой плоскости, излюбленной дачниками Коктебельской равнины, уже теперь напоминающей своим бесплодием проклятую Богом пустыню.
Да и как верить в будущее, когда даже сейчас в Отузах творятся престранные вещи?.. Там есть один дом, в начале долины, о котором вас заранее предупреждают:
– Вы не вздумайте его снять поддачу!..
– А что? Неудобен? Далеко до моря?
—- Что там море! Хоть и далеко, но не в нем суть. Другое… Нехорошо там…
– Чем нехорошо?..
– Не чем, а, пожалуй, кем… Ну, шут его разберет! А только нехороший—этот «Богаз». Ведь так и зовут его в народе: «Шайтан-богаз» (Чертово ущелье). Принадлежит он какому-то Армянину, но и хозяин в нем не живет. Сам квартиру снимает, а в своем домене живет. Купил – не знал… А как попробовал– давай Бог ноги! И вот теперь стоит дом пустой. Другим его Армянин сдает, т.е. сдал бы охотно, найдись смельчак. Да только никто не селится – все ведь знают…
– Да что там такое? Может пустое всё? В народе чего не выдумают.
– Выдумают? Как вам сказать…В точности, конечно, трудно определить. А только вот я вам про себя расскажу. О прошлых святках у меня с товарищем был случай… Решили мы побывать в этом доме и даже ночевку там устроили. Ну, и… уже не знаю, как вам покажется…
И я услышал странный рассказ.
Смельчаки задумали в теплую рождественскую ночь (в Крыму возможны такие парадоксальные сочетания, читатель) забраться в пустой и никем не охраняемый дом и, благо, погода стоит почти весенняя и с моря, прямо из Трапезонда, веет ласковый, южный ветерок, – решили провести там всю ночь. «Сыро, конечно, в необитаемом помещении, холодно. И в такую ночь куда ни шло»…
Забрались, посидели, обошли все комнаты, – нигде ничего. «Понимаете, так было тихо-спокойно, что как будто никого там, то есть, и нет. Скоро нас и сон сморил. Потому темно, делать нечего, одна свеча с собой была, – от одной свечки много ли свету? Легли и скоро заснули.
Я ночью проснулся и думаю; ну, богаз так богаз и есть – какой там шайтан? И вообще что за таинственности такие?.. На поверку-то словно бы ничего…
И вот, верите ли, едва успел так подумать, как слышу за дверью топот, отдаленный еще такой – точно какой всадник к дому скачет… Ну, кому тут скакать? Дороги такие, что никакой Татарин ночью не поскачет. Да и кому нужно к этому-то… богазу?
Однако, всё ясней топот, звончее то есть. Вижу, и товарищ проснулся.
Глядит в окно. И я гляжу… Топот громче, громче… у самого дома… Глядь – ну, так и есть: всадник к дому!.. А ночь была лунная, – сами знаете, какие у нас, в Крыму, бывают, – каждая былинка видна. – К дому всадник, кокну к самому. Мы глядим – страх берет… А он у окна как осадит лошадь! Она так и фыркнула… Знаете, как лошади фыркают, если ее на всем скаку осадить. Фыркнула, значит, – всей грудью вздохнула!.. А всадник, в черном весь, нагнулся с седла, приставил руку к бровям, да как прильнёт к стеклу. Смотрит, значит, что в доме делается – на нас глядит… Я сперва крикнуть хотел, через стекло – спросить, кто, мол, такой, откуда, зачем? Да словно кол в горле стал… Хочу заговорить, асам трясусь. На товарища посмотрел – белее бумаги и тоже зубами колотит… Ярко луна так светит, а «он» в окно глядит… Черный, высокий такой… А лица не видать – потому ли, что к окну, в темноту то есть, прильнул или отчего другого… Не видать лица. А черный плащ на нем. И не носит у нас никто таких. Вроде как в старину носили – на картинках видал.
Сколько тут времени прошло – не умею вам сказать. То ли минута, то ли час целый… Только как он дёрнет лошадь от окна, да повернёт… Опять она фыркнула и будто зубами ляскнула… Повернул он ее назад за угол, да и пропал из глаз. И топота, словно бы, не было, или так не слыхать нам было – с перепугу…
Ну, опамятовались мы с товарищем – и вон из дому. Так нас боязнь взяла. Решили – нет, по домам лучше! Выходим – дверь-то как раз у окна, где «он» стоял. Смотрим– что такое? Не видать следу-то конского! Вокруг дома, вот сами можете завтра посмотреть, почва ровная, рыхлая глина наша отузская, – как тут следам не быть! Со всего скоку ведь лошадь встала – как храпнула-то! А нету следов… Ни у окошка, ни подальше круг дома. Даже трава, что пред крыльцом, не помята. Никакого, то есть, знака… А луна блещет – нельзя ярче, хоть газету читай!В сё до точка видать. Нету следов!.. Мы к окну к самому – там искать. Нет ничего – ровно всё! Не мог тут никто проскакать. А как же мы видели?..
Ну, тут, поверите ли, во всю прыть бежать скорей пустились. Творяще крестное знамение, бежать, да бежать… Себя не помня… Сквозь кусты эти цепкие – на руках, да по щекам всю кожу ободрали. Где уж тут разбирать! До самых Отуз, до деревни, то есть, бежали опрометью, да скорей в лавочку – в чайную Мемета на шоссе самом. Знаете? Благо, он всю ночь торгует – для проезжающих. А тут еще под праздник и народ у него был…
Как вбежали – лица на нас нет… Я, признаться по откровенности, так и грохнулся. Вроде как без памяти… Ну, натурально, подняли, народ кругом, светло, шумно, кофе этого турецкого Мемет живо сварил. Хлебнул, гляжу кругом, славу Господу – люди есть, не выдадут! Так еле-еле пришел в себя…»
– Да, что же это было такое? Как вы себе потом объясняли?
– Ну, стану я объяснять! Ну, как сказал, сила, стало быть, такая – прямо сказать, нечистая. Сказал «шайтан-богаз» – ну, они есть!..
– Что же, вы спрашивали потом об этом всаднике? Не знал ли кто?
– А, ну вас! Стану я спрашивать! Я, потом с полгода и думать-то боялся… А только всадника такого никто здесь не встречал и неизвестно, откуда такой…
– И еще вам скажу. На другой день, как рассвело, мы с товарищем на то место ходили. И народ ходил. И опять – никаких следов! А куда им за ночь деваться? Ночь же была, говорю вам, теплая, тихая, никакого дождя, ни ветру. Да у нас здесь, в долине, ветров-то и вообще не бывает…»
И это правда – то есть на счет ветров. Тихая это Долина Отузская – ласковая, мирная… А вот, подите же, какие и здесь возможны происшествия в святочную ночь!
После я ходил и сам смотреть этот заколдованный Шайтан-богаз. Домик стоит себе, самого невинного вида, белый с черепичной кровлей, – обычная крымская мазанка. Вокруг сторожат высокие-высокие и тонкие, точно похудевшие, тополя. А почва, вправду рыхлая и дорога проходит у самого дома, так что непонятно, как же это не осталось следов?
Когда я возвращался, уже вечерело. На долину быстро спускался мягкий южный мрак. Море шелестело вдали; в виноградниках немолчно стрекотала «цынцырны» (крымские цикады), и пьянящий запах клематиса плыл из-за ограды. Я взглянул направо – туда, где за полосой садов и холмов кажет свои короткие рожки высокий Ички-даг (Козья гора). Золотой рог месяца висел над ним и ярко выделялся на темном бархате неба… И мне показалось, что месяц улыбается, плывя над долиной, точно зная о чем-то, что недаром так страшно глядят оттуда – из горной дали – эти кривые рожки Ички-дага…
Если попадете в Отузы, читатель, попробуйте переночевать в Шайтан-богазе.
* «Новое Время» № 14659 (25 декабря 1916 /7 января 1917 г.). С. 6.
Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой