– Ты гляди-ко, как лето красное пролетело. Все дела да заботы, а осень-то вот она – у ворот стоит.
Вчера за груздями липовыми ходил к Гогинскому кордону. Как к Журавлихе подошел, смотрю: мать честная – осинник уже зажелтел, а потом поймал себя: так около нашего огорода, на бугре, тополя начали листву сбрасывать. Ты, поди, и сам заметил, как под ногами тополиная листва зашуршала. Первый, что ни на есть первый осенний звоночек: торопитесь, люди, не за горами я, а вот как есть у ваших ворот стою.
Мы сидим на завалинке с дедом Андреем. Рано еще, народ на работу не торопится, но деду Андрею не спится, почему-то и мне сегодня утром неуютно.
Наши дома соседи, и так случилось, что соседями и не считались мы – сроднились за жизнь свою наши взрослые, и нам, их детям, родство подарили.
Дед Андрей достает из кармана кисет, остатки газетки, отрывает лоскуток и скручивает козью ножку. Набивает ее самосадом, подносит горящую спичку и затягивается горьким пронзительным дымом.
– Я прошлым вечером долго сидел тут вот, на завалинке, и что ты думаешь: услышал, как осень подобралась к нашей деревне. Весной и летом под гармонь девки славно поют – весело так, игривисто, и гармонь как-то по-особенному звонко голосит, а тут вдруг услышал я, что погрустнели голоса, да и Коля-морячок приглушил свою гармошку.
Слушал я, слушал и понял: завтра Медовый спас, а уж это первый день Успенского поста… Поспело все вырасти, только не зевай – с полей, с огорода убирай урожай, а то и не заметишь, как заморосит дождичек холодный… Вот и гармонь загрустила…
Дед Андрей выспросил меня, бегал ли я за медом на совхозный склад, а когда узнал, что принес я оттуда меда целую большую крынку, полюбопытствовал:
– Тебе Нюра Асенина какого меда налила?
– Липового. Там стояли фляги с цветочным, гречишным медом, а она мне сказала, что бабушка твоя липовый любит, давай-ка, говорит, его и налью.
– Нюра-то баба понятливая, всю жизнь кладовщицей проработала, и замену ей никто никогда не искал – умница девка.
Я не стал рассказывать деду Андрею, как бабушка меня единоличником обозвала – не удержался, не дождался праздника: лизнул несколько раз медку прямо из крынки. Не рассказал я ему, как сосед дядя Яша Калмыков украдкой от своей Ксении принес бабушке поллитровую банку своего меда – Калмыковы жили напротив нас через дорогу, и мы настолько привыкли друг к другу, что роднее родных были.
Дядя Яша Калмыков держал несколько ульев в своем саду-огороде. В предбаннике всегда стояла медогонка, и от нее круглый год пахло воском. За неделю до Медового спаса он вынимал из ульев рамки и качал мед. Его немного было, но семье, многочисленной, хватало.
Так вот каждый раз дядя Яша, скрываясь от супружницы, приносил пол-литра меда.
– С праздником, – говорил он бабушке и отмахивался от благодарностей.
– Вот смотрите: сейчас Ксюша придет и украдкой от Яшки тоже баночку медку принесет.
И правда, часа через два на пороге стояла тетка Ксения и из-под фартука доставала баночку меда.
– По делам побежал куда-то мой-то, вот вам к празднику.
А семья у Калмыковых большущая, человек семь детей было. Каждому по ложке – считай целую чашку меда нужно.
– Ты только никому не сказывай, – каждый раз наказывала мне бабушка и весело смеялась…
Такого я не мог рассказать в то утро деду Андрею, а по прошествии многих-многих лет (сам уже стал ровесникам Калмыковых-старших) услышал однажды, как поет мой любимый Саша Бардин русскую песню под гармошку, и живо вспомнилось то утро накануне Медового спаса, и налились глаза слезами, и в воздухе закружился липовый запах.
Давно это было, а будто только вчера. И так мне захотелось рассказать вам об этом и Александру Бардину, заслуженному артисту Республики Мордовия, и попросить его написать песню о деревенском Медовом спасе. Уж у него-то точно получится рассказать о босоногом деревенском детстве, пропитанном медом. Цветочным. Гречишным. Липовым…