Язык — отсвет будущего?

Речь общества предсказывает его судьбу? Факты наводят на та­кую мысль. Заговорила элита России по-французски? – Наполеон напомнил о призвании страны; сожжение Москвы вернуло к корням.

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский Бог? <…>

Но Бог помог – стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

А русский царь – главой царей.

Наполнилась Россия сонмами гениев. Но вскоре, спустя полвека, святитель Феофан Затворник подметил новую беду: увлечение немецким социализмом. Кто чем увлекается, тот тем и побеждается. За неверность призванию прорисовались на горизонте грядущие битвы с Германией, о чем святитель и поведал стране. Великими жертвами одолели фашизм? – пришло чудо русского шестидесятничества. Через полвека – новая забава мира: либерализм. Английский язык колонизировал Землю и Россию. Вау! Что сказал бы Феофан? Кто гадит? – Мы и сами видим.

Далее важно: как мы говорим на богодарованном языке.

Первым на поразительную способность языка служить барометром грядущих изменений бытия обратил внимание гениальный Платон. Описывая «демократического человека» и закон непреложного перерастания демократии в деспотию, он рассматривает катастрофы в языке – семантические и интонационные. «Тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из де­мократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство». «В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить». Но как пони­мает свободу «демократический человек»? Его слова вывернуты наизнанку, кочевряжатся, как хотят: «наглость они будут называть просвещенностью, разнузданность – свободою, распутство – великолепием, бесстыдство – мужеством». Каков ум, такова и жизнь – в неразборчивости меж добром и злом: установлено «своеобразное равенство – уравнивающее равных и неравных». «Своих должностных лиц (государ­ство) карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне». «Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов». «Отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – значить больше отца». «Учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников». «Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными». «Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам…» (превозношения трансгендеров Платон провидеть не мог, – хирургия была не на уровне). «Душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: все принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с зако­нами – писаными или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чем не было над ними власти». (Платон. Государство).

Отсюда и вывод о неизбежности идущей следом деспотии. Не пророк ли Платон? Демократическим путем придут к власти Гитлер, Зеленский, голосованием измотанной буйством планеты будет избран в правители мира антихрист.

Почему гении – пророки? Вглядываясь в глубину, они видят скрытый ход истории. Вот Пушкин изумительно схватил нерв развратных эпох: потребность веселиться. Атмосфера распущенности алчет расширения, и день­ги здесь не излишни.

«По свидетельству всех исторических записок ничто не могло сравнить­ся с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того време­ни. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов». <…> «Оргии, <…> алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаж­дений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припе­вы сатирических водевилей <…> Образованность и потребность веселить­ся сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, все, что подавало пищу любопытству или обещало удоволь­ствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, ученость и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение». (Пушкин А.С. Арап Петра Великого).

Не предсказал ли язык Германии 1930-х гг. катастрофу? Языковые сдвиги описаны лингвистами. Слова меняли окраску. «Фанатичный» – теперь уже не порицание, а высшая похвала и добродетель («фанатичная преданность»). «Rücksichtslos» (беспощадный) – тоже признак арийской доблести. Биологические термины возвышены: «здоровый инстинкт крови». Слово «ewig» («вечный»), наоборот, из религии съехало в политику, прида­вая государству сакральный статус. «Betreuung» («опека/уход») теперь ха­рактеризует тотальный контроль государства над каждым человеком. Слово из торговли «аbwickeln» стал обозначать уничтожение учреждений. Бюро­кратический термин «решение вопросов» прикрыл жестокость в обраще­нии с людьми. Приветствия ритуализированы, стали тестом на лояльность. Приветствие «хайль» (родственное словам со значением цельность, целить, святой, Спаситель) выродилось в железную формулу «Хайль Гитлер!» На тех, кто не приветствовал так (например, в магазине или на почте), тут же писались доносы. Эвфемизмы («безопасные» слова), пряча в себе жуткий смысл, успокаивали совесть: говорили «взять под стражу для защиты» имея в виду арест или убийство. Всякий разговор превращался в политический акт. Одеревенела интонация. Митинговый стиль (громко, с пафосом, как с трибуны) – проник в дома. Язык становился черно-белым, без цветовых оттенков. Подмечены изменения и в синтаксисе: короткие рубленные фразы вводили людей в транс, готовя их к подчинению. Обилие пассивных кон­струкций и безличных предложений («было решено», «приказано») как бы снимало ответственность с конкретных людей. Сделка с совестью делала людей бесчувственными к попранию правды. В отличие от времен Плато­на, языковые изменения теперь перестали быть спонтанными, но активно направлялись государством и его органами пропаганды. Главным методом пропаганды стала извечная поляризация свой-чужой. «Volksgenosse» («друг народа») – фильтр: кто не прошел – лишился прав.

Языковые распри – печаль нашей современности. У одних они рож­дают смущение и тревожные предчувствия, другие поляризуются охотно, с радостью и злобой. Лингвисты будущего опишут путь ожесточения в под­робностях на примере языка Украины 2010-х гг. (подброшенный лозунг «мы не братья» – запал; «русня», «ватники», «колорады, «москаляку на гиляку» – заполыхавший костер бесни).

Но довольно о печальном. Раз очевидно, что деградация языка систем­на и направляется помутнением духа, что языковое отравление сознания предшествует боевым действиям, – то подробности уже не должны более отвлекать внимание от главного. Главное теперь – увидеть, как язык под­нимает жизнь, становясь ресурсом лучшего будущего.

Ресурс в современном понимании – необходимые средства для тех или иных целей жизни. Ресурс не что, а кто. Прагматичное ныне слово «ресурс» имело раньше более высокое звучание. Родом оно из латыни, от глагола со значением «снова вставать». «Christus resurrexit!» – Христос воскресе! Вот сила, поднявшая великую цивилизацию, освятившая жизнь мира. Без нее не было бы шедевров Баха, Моцарта, Чайковского, Рахманинова.

Ресурсность человека в обычной жизни ограничена. От траты она умень­шается. Христос же даровал Земле ресурс жизни вечной, который, чем боль­ше расходуется, тем стремительней возрастает. «Ищите же прежде Царства Божия» (Мф. 6:33). Остальное приложится. Потому это так, что Царство Божие – истинная реальность, мы тени без нее. Не может реальность прича­щаться тени. Наоборот! Тень призвана приобщиться реальности. Бог живет в вечности, человек – во времени, однако призван к вечности. В индоевро­пейской этимологии слово «вечность» искони означало жизнетворящую силу. Она не параллельна времени, а перпендикулярна ему и поднимает в вышину всякий миг или век, если люди возжелает того. Здесь ключ.

В момент настоящего времени (если оно настоящее, не призрачное) веч­ное Царство Божие, как последняя цель творения мира, соответственно, и воля Божия, соединяется с волей человека. Апостол Павел назвал это соединение синергией, «соработничеством» (см.: 1 Кор. 3:9).

«Живу Я!» (Иез. 18:3) – несется из Библии откровение Бога о Себе. Бог живет в любви Ипостасей. Соответственно, и в человека как образ и подобие Божие вложено свойство соборности («не хорошо человеку быть одному» (Быт. 2:18)). Образ – данность, подобие – заданность, которая не принуждает, а предлагается. Все, что не по любви к Богу и ближним, – грех. Посреди раздраженных Бог не пребывает. От отсутствия любви па­дает в них ресурс жизни, и потемневший язык провещает катастрофу. Так действует логика «круга аввы Дорофея», рассмотренная нами в статье «Ак­сиомы фундаментальной педагогики человечества». (Родная Ладога. 2026. № 1. С. 251–264).

Шлюз ресурсности открывается при условии отдачи. Любовь-красо­та-жизнь – не вещь. Копить ее в запасниках нельзя. Задержал в себе – вмиг обернулась она эгоизмом, и сердце оплыло жиром. Ресурс жизни рас­тет вместе с его «тратой».

Парадокс понятен из аналогии с магнитным полем. Бог благодатно источает в мир «магнитное» поле Своей любви и святости. А мы, подоб­но крупинкам железа, намагничиваемся в нем. В физике это называется индукцией. Если же, прикинувшись бревном, скажем, что никакого мо­литвенно-благодатного поля любви не существует, – для нас же хуже. А если откликнемся, то, побы­вав в могучем поле, и сами ста­нем магнитиками.

Нет равенства в намагниченности. Святые первыми насыщаются силой, а далее индуцируют других на причастность полю любви. Святыми не рождают­ся, а становятся в усилиях духа (по закону синергии). Намагниченное железо не теряет ато­мов, чтобы притягивать, – оно создает поле. В поле святости укрепляются и другие люди, жизнь теплеет. «Не стоит село без праведника и город без свя­того», – свидетельствует рус­ская мудрость.

Мы помним школьный опыт с железным порошком: прибли­зили снизу магнит – и его не­видимые силовые линии стали видимы в образовавшемся узоре железных пылинок. Это образ узора судеб в поле Промысла Божия. Никакого броуновско­го движения! Вблизи угодников Божиих изгибы поля видимы и изумляют. Однажды пришла к схимонахине Антонии (Кавешниковой) Анна О. «Как же долго я тебя ждала»! – встре­тила ее старица. Та и сама была удивлена. Как невероятное могло слу­читься? «Ты попала в мое молитвенное поле». Господь задолго до встречи представил Анну старице в духе, и она послушно стала о ней молиться, согласовывая свое молитвенное поле с Промыслом Божиим. Можно долго рассказывать о том, как линии судеб окружавших матушку людей таин­ственно изгибались, сближались и пересекались между собой еще за годы до реальной встречи людей со старицей. Богу, живущему в вечности, от­крыты все времена разом.

Старица и сама вошла в невидимую связность бытия через труды жиз­ни. Духом провидя святость, она и реально общалась со многими старцами России, собирая их опыт, дружила со старицами, духовным же отцом имела прп. Кукшу Одесского, а после его смерти – прп. Амфилохия Почаевского.

Слово «индукция» – латинская калька с гр. «epagoge», этимологически родственного «мистагогии» и «педагогике» («тайноводительству» и «детоводительству»). Вести ведь можно не только за ручку, не только слова­ми, но и духом. Это важно, если хотим понять глубину Фундаментальной педагогики – энергийного детоводительства человечества. Педагогика – не дискретность, хотя есть в ней слова и действия. Она энергийна, она вол­на в поле всемирного духовного тяготения. Но любовь Божия не действует насилием. Дар свободы вложен в нас для доброхотного выбора любви, ко­торая не может быть принужденной. Потому кроткие веяния благодати кос­нутся лишь тех, кто не противится им. Видя зародыш влечения к вечности в душе упомянутой выше Анны (в контрасте с ее жизненной обстановкой), Господь и направил ее в молитвенное поле старицы Антонии, как в некий сад новой жизни.

Для духа же гордыни и зависти веяния благодати несносны, вызывают взрывы бешенства. Смог зависти стремится скрыть вершины.

Язык – тоже не одни лишь слова и грамматики. Он – энергийное образование, резко поляризованное ныне. Полюс негативности не только в националистических распрях, о чем шла речь выше, – он во всем. Кто, к примеру, научил детей тысячекратно превзойти грех Хама? Кто подсказал называть родителей, папу и маму, – «предками», «родаками», «конями» и прочими уничижительными кличками? Не тот ли самый дух, что вы­звал эпидемию мата среди детей? И мы удивляемся «нескладухам» в нашей жизни?! Всеохватно прозорливая старица Антония в толпах слушателей, ходивших за ней, мгновенно выделяла тех, кто никогда не использует бесо­привлекающих слов, а использующих обличала.

Добрые тяготения слов друг к другу обычно не осознаются, но их мож­но увидеть, присмотревшись. Чему ж еще обучать детей в школах на уроках словесности, как не энергийному анализу красоты?

Возьмем для примера хрестоматийное стихотворение А. Фета, появив­шееся в Золотой век русской культуры (1843):

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

Что душа все так же счастью

И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам, что буду

Петь, – но только песня зреет.

Где здесь центр всемирного духовного притяжения любви и красоты? Он в самом конце стихотворения. Почему в конце? Потому что глубина не видна сходу. Назначение предшествующих слов – пророчески готовить сердце к откровению. «Скрытая гармония сильнее явной», – говорит Ге­раклит. Но когда по прочтении стихотворения глубина приоткрылась, то в анализе с нее и нужно начать.

Песня зреет. Что за песня? Почему стихотворение закончилось, а песня только зреет? Потому что беспредельный ее предел – в Царстве Небесном, в селеньях райской красоты: в восхищеньях славы Божией, совершенства всех Его совершенств. Красота – язык Божественной любви, которой гото­во служить сердце. Вот откуда веет весельем и где его Источник!

Неизреченное, неслыханное с непреложностью требует пророчества. Пророчество – следствие того, что будет. «Солнце встало!» Солнцем прав­ды назвал пророк Малахия пришествие Христа. «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его» (Мал. 4:2).

Сбылось! Мир изменился. Время стало целестремительным. Миг «сей­час» – не детерминизм, не фатализм, и мы не безвольные следствия про­шлых цепей детерминизма. Они пали. В миг настоящего излились из бу­дущего потоки благодати и свободы, – лишь бы того восхотели и мы. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Божие» (Мф. 4:17). Близостью Царствия воспылали шедевры. Когда ж придет оно в силе? «Царство Бо­жие внутрь вас есть» (Лк. 17:21), – говорит Христос.

Обжигающие слова исторгнуты вдохновением из уст Фета: «Горячим светом по листам затрепетало». Шедевры культуры похожи на древо, кор­ни которого в земле современности, а крона обращена к небу вечности. В стихотворении Фета солнце бессмертной красоты не освещает только – оно затрепетало в нас! «Лес проснулся, / Весь проснулся». Как порывист слог! «Веткой каждой, / Каждой птицей встрепенулся / И весенней полон жаждой». Синтаксические тяготенья обнажены, как в музыке. Тяготения – оплотнение синергийных движений бытия. Бытие диалогично, в глубине своей оно есть ликование вечной жизни. Все тяготенья мира устремлены к этой последней и вечной светозарной точке, которую в музыке называют тоникой.

Тон – от гр. «тейно», «тяну». Тон – синергийная натянутость струны меж Небом и сердцем. Музыка – самое духовно-энергийное и божественное из искусств. Поэзия недалека от песни. Но слушатели в разной мере слышат не­бесные гимны. Многие ощутят в стихотворении Фета просто пантеистический восторг от природы с желанием им поделиться. А и он – откуда? Приставка «вос-» в «восторге» и «восхищении» – куда стремит взор? До третьего неба был восхищен апостол Павел и слышал там глаголы неизреченные, которые затем претворялись в мудрость его Посланий. Что мешает войти в лес, как в рай: благоговейно, с благодарением Богу, как это делали Адам и Ева, делясь друг с другом этой несказанной радостью любви Божией, от которой таяло их одно сердце на двоих? Что мешает жить с гимном в душе?..

Песня зреет… Да будет так во всех языках культуры! – ибо таков цен­тральный тон Фундаментальной педагогики человечества. Ради этой вечной песни сотворен мир, и никто не поколеблет последней цели творения.

Но Земля движется к катастрофе? А. Майков пророчески ободряет:

«Чем ночь темней, тем ярче звезды,

Чем глубже скорбь, тем ближе Бог…»

Китайская мудрость подметила: самое сильное искушение малодушием бы­вает перед победой. В самый тяжкий час всемирной истории Христос зовет нас: «Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближает­ся избавление ваше» (Лк. 21:28). Мир в разброде, потому что ныне время выбора, которого не избежит никто. И если язык – это отсвет будущего, то нужно ясно понимать, что в конечном счете он окажется отсветом либо рая, либо ада.