Дневниковые записи Б. В. Шергина 1941-1946 гг.
Дорогие соборяне!
Моё выступление посвящено дневниковым записям замечательного русского сказителя, писателя-исповедника, художника, иконописца Бориса Викторовича Шергина, которые были сделаны им в военные годы и в первый послевоенный год.
По-прежнему, имя Шергина, как писала исследователь его творчества д.ф.н. Е.Ш. Галимова «звучит чуть ли не как пароль, по ответному отклику на который узнаешь «своих» – тех, кто читал его книги, а значит, и любит их. По-другому не бывает: или человек вообще ничего не слышал о Шергине и не читал его, или читал – и уж тогда сразу и навсегда полюбил» (Борис Шергин. Праведное солнце. Дневники разных лет.1939-1968. СПб.: Библиополис.2009, с.5)
Прибывает в полку любящих Шергина, в том числе и среди молодежи. Филологи и литературоведы изучают его творчество, проводятся конференции разного уровня и масштаба, посвящённые творчеству писателя, силами Е.Ш. Галимовой «расшифровываются», иначе и не скажешь, дневники, которые писал почти слепой человек. В дни его памяти служатся панихиды. В тоже время, очень многое, что мечталось сделать, не сделано. По-прежнему, не увековечена память о Шергине на улицах Архангельска и Москвы, двух городов, где прошла его жизнь. Не издано полное собрание его произведений, не опубликованы полностью дневники и т.д. Я тревожусь, что, если Е.Ш. Галимова не сможет заниматься подготовкой дневников к публикации, подхватить это знамя будет некому.
Я уверена, что каждый, кто любит Б. Шергина, читал и его дневники, в которых писатель исповедовал православную веру в самые тяжелые для церкви и страны времена.
Хочу напомнить, что записей раньше 1939 года не опубликовано, хотя понятно, что начат дневник не в 1939 году. Можно предположить (по отдельным фразам в дневниках), что в 1937 году или самому Шергину, или Анатолию Крогу, дальнему родственнику по матери (по неподтверждённым данным), другу, единомышленнику, самому близкому Борису Викторовичу человеку, грозил арест. Очевидно, в этот период все ранние записи были Шергиным уничтожены.
Работа над дневниками военного времени ещё идет. Пропущенные ранее записи 1941-1945 гг., хранящиеся в Пушкинском Доме и в библиотеке имени Шергина в Архангельске, куда их передал Б.М. Егоров, директор Литературного музея, уже ушедший из жизни, частично опубликованы в ежегоднике РО ПД или готовятся Е.Ш. Галимовой к публикации. Мне посчастливилось познакомиться с ними.
Из записей 1941 года можно понять, что первые месяцы войны Шергин встречает в Хотьково, недалеко от любимого им Радонежа. Осенью он возвращается в Москву. Живет Шергин по-прежнему в Сверчковом переулке, он поселился там ещё тогда, когда переулок носил название М. Успенский и в доме № 6 был Институт детского чтения, где Шергин и работал по 1930 год. Живет Шергин со своим «брателко» Анатолием Крогом в двух комнатках полуподвального помещения. Третий жилец, непостоянный, но часто гостивший у них, «названый сын» или «племянник» Михаил Барыкин, сын хозяйки дома в Хотьково, куда Шергин и Крог иногда переезжают на лето. Вот и вся его семья. В Москве ещё живёт его сестра (но помогать Борису Викторовичу она не может, так как её семья, судя по записям, тоже бедствует – одна кормовая свёкла на несколько дней), но самые близкие – это брателко и названный сын. Шергин, напомню, в молодости попал под трамвай ещё в Архангельске, где жил до 21 года. Он выскочил на ходу возле своей улицы, потерял одну ногу, покалечил другую. С конца 40-го после кровоизлияния в левый глаз (рабочий, как он пишет («Праведное солнце», с.638)), он почти не видит, постепенно слепнет. Поэтому разбирать его дневники, изобилующие и латынью, и церковнославянским, многочисленными цитатами и зашифрованными некоторыми словами (гимназический шифр, переставлял буквы в словах), труд невероятно сложный.
В записях военных лет Шергин пишет о неприятии им безбожной власти (причем некоторые слова – советский, вожди и т.д. шифруются), о главной причине всех войн на земле – отступление человечества от Бога, от христианства, от веры, забвение Христовых заповедей. «Но второй год во всем мире престрашно преступают народы заповедь Христову. Смерть и ад ликуют на земле. Копошатся, истребляя друг друга, народы. Но над этим лежащим самохотно во зле миром есть иной мир. И там поют ангелы вечное: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». (запись от 5 января 1943 г. будет опубликована в Ежегоднике РО ПД за 2025 год).
При этом с любовью и состраданием относится Шергин к погибающим на фронте молодым людям, не успевшим узнать Бога. Запись от декабря 1941 года – это молитва Шергина о погибших (текст сокращён): «Много, много их, юных, милых сердцу, много, неисчётно ушло. И «внезапу найде на них меч смертный». Ад влагали им в сердце учителя их… Но Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам души новопреставленных рабов Ти, воинов, на поле брани не по вине пошедших, покой. Бесчисленно легло их почиет под снежным покровом. Горька и страшна была их смерть. Разбойника о единем часе в рай приемый… и их Спасе прости! Не ведали бо, что творили.
Сегодня предпразднество Рождества… Скоро ангелы запоют: «Слава в вышних Богу и на земле мир». Бесчисленно преставленным Тебе ныне, Спасе наш, детям нашим и братьям, на полях брани убиенным, не узнавшим мира в житии своем, дай мир Твой вечный.
Господи, иже нас ради родивыйся, во убогих яслех возлегий … Мы оставили Тебя, а Ты нас не оставь. Мы ушли от Тебя, выйди искать нас… Не вниди в суд с рабами Твоими…Отче создавый их, Ты и помилуй их. Не ради праведных Ты пришел, а ради заблудших.
Того ради не рыдайте о них отцы и матери, горькою смертью искуплены грехи их вольные и невольные». (Б. Шергин «Избранное», Архангельск,2016, с. 206-207 – издатель Б.М. Егоров. Литературный музей)
В одной из опубликованных записей за 1944 Шергин пишет, что однажды, ожидая трамвай на бульваре, он увидел, как под оркестр, игравший «сладко-весеннюю музыку», взвод за взводом проходили солдаты. Шергина поразили их «спокойные молодые лица». Люди «молодые, прекрасные, спокойные, сильные, ещё и жизни не знавшие, идут и не жалеют, как бы отстраняют, покорные, кубок жизни». («Праведное солнце». С. 204)И вот новый фрагмент к этой записи (текст сокращён): «Вероятно, немногие из них думали о Боге, немногие знают о Нём (что кроме хулиганских листков и брошюрок видали они?). Не беда, пока… Они лишь не знают названия Богу, не умеют Его назвать. Они… совсем как дети, не сознают, что, дыша этим ароматом весны, наслаждаясь своей молодой беспричинной радостью, они дышут Богом, живут в Боге, одушевляются Им, движутся Им…
Радость – свойство Божественное. И величайшая нелепость, крайний абсурд получается в том случае, когда вот эта молодость отрицает Бога…»
Но, пишет Шергин, «молодёжь ни незнаньем, ни отрицаньем не может оскорбить Бога. Ведь не оскорбляется же, напр<имер>, солнце, свет дня, когда мы его и не замечаем, не думаем о нём»
«Конечно, человек, лишённый ощущения Бога, сознания Бога, много теряет, лишается большого счастья, большого богатства…», – продолжает Шергин. (фрагменты из рукописи, переданной Б.М.Егоровым в Соломбальскую библиотеку имени Шергина).
Если в опубликованных уже дневниках упоминаний о войне немного, тоновые опубликованные и готовящиеся к публикации записи передают тот ужас, который охватывал писателя при известиях с фронта. Описание их сродни апокалипсическим: «Но и еще почему в нас нету мира и радости, п<отому> ч<то>, отступи сто верст от Москвы, и начнутся ряд за рядом нисходящие круги ада, куда лютейшего, нежели Дантов. По земле ползут машины и бесчисленно кромсают наших детей, наших братьев. Тамо небо и солнце заслонили машины летящие, низвергающие смерть и огонь. По пророку: «Полетит железная саранча, и от грому крыл ея не слышно будет человеческого гласа». Там бесчисленно умирают. Там такая скорбь, какой не было от зачала мира… Облако этой скорби смертной стелется по матери сырой земле и накрывает нас, маломощных…
Apropo: Вчера Миша передавал рассказ раненого. Не артиллерия, де, страшна, ее не видишь, а вот как встанет из-за горизонта туча самолетов, ползущая бреющим полетом, и упадет на землю тень, и гром, и вой, и как трава под косой вкруг тебя рядами учнут падать, и как частый дождь секут пули, и полезут живые под груды мертвецов… С неба валит стена огня, и надо бежать сквозь него. Вот опрокинулся Сережка, с которым друг и сослуживец, ты ему наступил на лицо, вон Юрка, школьный товарищ, под твоей ногой подалась его грудь. А гром, а свист, а лязг, а вопль.. И ты бежишь… Вот и сам упал…
Приходит постоянно на мысль: чем они все виноваты, эти молодые, чуть коснувшиеся кубка жизни, еще жаждущие жить?? Каков смысл их страданий и смерти? Но сюда присоединяется естественно вопрос о смысле вообще человеческих страданий, бедствий, болезней, смертей «безвременных», несчастий «нелепых». Это «судьбы Божии», неподсудные человеку. Да и кругом себя, кроме бед, мы натыкаемся на доказательства того, что уму нашему положен предел, егоже не прейдешь.»(9 августа 1943 г., интернет)
С начала войны Шергина пытался разрешить мучительный для себя вопрос: как так получилось, что он, знаток древнерусского искусства, перечитавший множество духовной литературы, знаток иконописи и церковного пения, наизусть знавший церковные службы, простаивавший часами на службах – «Ведь я всю жизнь вокруг да около церкви завлекался» – с приходом грозных времен, тяжких испытаний – «и смерть и ад со всех сторон» – растерялся, ослаб, «вот я в нужде, раздражённый, беспомощный». Что он делал не так, задает себе вопрос Борис Викторович. И приходит к выводу, что не начал он строить «дом душевный», по словам преподобного аввы Дорофея, «ни одного кирпича не припас». (Собрание сочинений: В 4 т./Сост. Послесловие Шульман Ю.М. – Москва : НО «Издательский центр «Москвоведение», 2014. Т.3: Дневник. 1939-1970. – 496 с. :ил. с. 41)
Читая дневник, мы являемся свидетелями того, как строится «дом душевный», как человек, полуслепой, без ноги (на второй ноге пальцев нет), живущий в нищете (последние выступления на радио в 1936 г.), выступать приглашают очень редко, не печатается, без помощи брателка, который крутится как может, добывая пищу, умер бы от голода, стяжает единое на потребу – взыскивает Царство Божие.
И он имеет полное право писать: «Жизнь есть подвиг. Горе человеку тому, кто «во свое удовольствие» жизнь прожил, уклоняясь, увертываясь от креста, от скорбей, от опасностей, горе тому, кто прожил, как сыр в масле катаясь, прожил, ни о чем не болезнуя, чья сердечная нива не вспахана плугом страданий, не орошена слезами. Горе тому, кто не алкал и не жадал правды, живя на сем свете. Горе, кто не имел сердца милующего. Горе сытому брюхом, горе ленивому уму. Всем велит Господь взять крест и идти за Ним…И у кого тяжеле крест, того больше любит Бог». (1943 г., интернет, февраль без даты) и за несколько лет до смерти обратиться к нам со словами: «Возьми на себя подвиг, унылый, преогорченный человек, отряхни мрачный сон. Возьми иго, возьми бремя, речённое в Евангелии. Возьми на себя крест». (Собр.соч. Т.3 запись 1968 года. С.472) «Возьми крест, падай под тяжестью его да опять неси. Гляди, впереди тебя на Гологофу идёт сам Христос». (там же, с. 471)
А в 1946 году, в голодный послевоенный год, Шергин записывает: «Я пишу, ведь не учу и я не выдумываю. Заношу в тетрадку то, что становится для меня ясным. Что в моих мыслях высветляется для меня. Вынашивая «свою веру», сам с собою об одном и том же беседую…. Носячи в сердце неизбывную скорбь, не могу я не взыскивать Бога. То я уж несомненно знаю, что Бог, только Он мне поможет. Давным-давно не встречаю я сильных по Боге людей… За горькой своею немощью редко бываю у служб церковных. Хромому да подслепому, всякий шаг мне затруднителен. Вот и сижу я у оконца в Городе ли, в деревне ли, справив малую порядню домашнюю (пол вымести, самовар согреть), сижу и гляжу я на небо… В тайной, безглагольной беседушке моей с «сереньким» небом самые высокие и сладкие заверения и залоги о Боге я получил… Лик Земли человек может испохабить и измертвить (в какой-то степени). Но до лика небесного человеку не доплюнуть… И то знаю: какова эта ненаглядная, серо-жемчужная таинственная пелена бывала тысячу лет назад, такова эта переливная жемчужность и сейчас. Каковым это небо соглядал Сергий Радонежский, таковым лик заветный, блакитный вижу и я, нищий.» (Собр.соч.,Т.3, с. 415)
Один из любимейших святых Шергина – преподобный Сергий Радонежский. Знаменательно, что в военные годы он часто появляется на страницах дневника: «Но Преподобный Сергий и моё личное упование, и моя любовь, и моё личное индивидуальное «радование». Я вижу Его в наши дни [в эти грозные, карающие нас по грехам, по делам, годы] проходящим дорогами [он ведь всегда пешком ходил] в виде странника, простого путника. Он благословляет убогие деревни, укрепляет сирых, вдов и сирот на терпение, подаёт своим благословением утешение и отраду…» (запись от 20 сентября 1941 г.;Б.В. Шергин «Избранное», с. 160)
И уже после войны, в 1946 году Шергин, сподобившийся с братом побывать у Троицы-Сергия, напишет: «Снова сияют лампады над пресвятым гробом Великого Отца земли Русской и нескончаемым потоком идут, и припадают, и целуют люди пречестные мощи богоносного Сергия… Великолепная лаврская кампанилла заиграла перечасье и прозвенела шесть часов… И поплыли, запели, понеслись удар за ударом – звон ко всенощной, к молитве благостной… И уж тут я поревел всласть… Слаще таких минут ничего не живёт на земле». (Запись от 27 мая 1946 г. (по старому стилю)«Праведное солнце», с.403-404.) «Помянух Бога и возвеселихся». Помянул Ангела Святой Руси – и посветлело на душе. Вспомянул Сергия Радонежского – и обрадовался» (там же, с. 397) «Камень веры Христовой многогранен, и одна из сияющих граней его – поэзия прошлого. Но это прошлое вечно юно и вечно живёт в Церкви. Светлый Радонеж преподобного Сергия вечно юн и вечно благоуханен». (там же, с. 398)
Спасением для Шергина является дар его, иначе не скажешь, приникнуть к памяти того или иного святого: «Месяц декабрь… К любимому празднику Рождества готовясь, весь запыхаешься от радости, от впечатлений, от значительности других дней. Возьми их от начала месяца. Уж такой пир идёт в Церкви. Уж такое изобилие щедрот! Иной день несколько любимых тебе, заветных тебе именин: 1-го дек<абря>любимаго, великаго Филарета Московскаго вспоминаешь. А 3-го родной по Звенигороду, ставший заветным Савва Сторожевский. А 6-го с утра ещё величаем Николу, а уж вечером – Антонию Сийскому, на Двине тихославной обитель поставившему. Этот преподобный был художником. Его обитель была рассадником искусства не одно столетие. Антоний Сийский жил в XVI столетии. В один день с ним [уж помянуто было у меня] «именинная» память преподобного, жившаго в XIX веке. Два пира, два богатых «именинника» в один день. С пустыми руками от них не уйдёшь» (Б.В. Шергин «Избранное», издание Б.М. Егорова, с.205-206)
« …Кто не умилится, кто не воздохнет, кто не восплачет… Вот какие люди, вот какие характеры, какие жизни, какие деяния!!! О, мученики святые! Красота и слава Церкви! О, святые мученики, иже добре страдавшие и венчавшиеся, кто вас не прославит, кто не ублажит! Вы кровию своею Церковь Христову одели паче царския багряницы!
О, мученики пресвятые, пречудные, предивные, прелюбимые…» (там же, с.201)
Едет ли Шергин в трамвае, слушает ли музыку по радио, бредёт ли переулками – внутренними очами он видит то Германа с Савватием, как они отправляются на Соловки, то преподобного Сергия, как он пилит бревно возле кельи.И горек для него день, когда он совсем ослаб и нет сил приникнуть к памяти того или иного святого. Описание житий святых в его дневниках настолько живы, ярки, что невольно по-особенному, как к родному и близкому приникаешь к памяти, к примеру, Дмитрия Солунского (о нем в новых публикациях). Радуют Шергина и воспоминания о поездках на «богомолье» жителей Архангельска к Соловецким, к Антонию Сийскому… «Особенная жизнь, особенная природа, особенный быт, не наши интересы и разговоры, не наш уклад, жизнь, не боящаяся смерти, и смерть, как праздник». («Праведное солнце», с. 331) В православных праздниках для Шергина главное – «взыскать, ощутить, увидеть, озариться силою и угодьем празднуемого события; ощутить таинственную его жизнь в природе и в нас» («Праведное солнце», с.332)
Кратко, но очень ёмко, пишет Шергин о быте военной Москвы, как голодает, как мёрзнут простые её жители: «…М<оск>ва не живет, а колотится. У стара и у мала один разговор: там-то сегодня капустн<ый> лист давали по 300 грамм, там-то с утра «кофе» было по 2 стакана! (Желтенькие помои без вкуса и запаха). Днями, часами стоят за чуть теплыми помоями (кофе? чай?). Ждут с 6 утра до 10 вечера». (9 августа 1943 г.)
Пишет Шергин и о тех, кому война, как говорится, «мать родна»: «Вижу рвачей, привыкших брать помногу, брать спокойно, важно и бессовестно». (Собр.соч. Т.3, с. 221) «Давно я оттерт от «пирога-то». Удачливее меня много лизоблюдов». (там же, с.210) «Гребу утре в важнейское учреждение, а «начальники», на приём к которым гребу, без шапок летят на улицу, в машину садят ММ. А этот ММ в молодости в дружбе мне клялся, гостил у меня. А теперь навряд узнает. Надысь, впрочем, два пальца подал: «Ну что, старик?» (там же, с.208). «Все эти годы страшные, весь груз непосильный житья-бытья доблестно влачил на себе брателко мой. А в эту, 4-ю зиму припадать стал духом, и здоровьишка негде уже взять… Обтрепались, обносились. Война кончилась, будет ли какая ослаба». (там же, с. 178) «Голодуха, скудость во всём. Лохмотья всех наокруг одолели. На сытых… глядят жадно, завистливо…мечта и тема разговоров: пара башмаков, хоть одна на всю семью. Событие: получить брюки, рубахи. Платьишко бумажные… жить надо, как вор на ярмарке вертеться». А у меня, говорит Шергин, товар на любителя». (там же, с.179)
В записях 1945 года Шергин пишет о двух принципах жизни, которые «давным-давно определились в роде человеческом. Один принцип: хватать и рвать со стороны, извне всё, что глаза завидущие завидят. Нахватывать благ материальных всё больше, больше, больше… Жизнь превратилась в скаредную, осатанелую житуху, и нет, нет уже другого подхода к существованию, нет другого осознания жизни». («Праведное солнце», С. 328) «Слов нет, – продолжает писатель, – что нужно, чтобы… родные были сыты». «Но не должен быть сдан в архив другой принцип, другое начало жизни (а не житухи) – ищите прежде Царствия Божия (взыскать Бога – это не значит бросить семью голодать…) я говорю о начале, о принципе жизни…» («Праведное солнце», с. 329).
В статье «Духовное наследие Бориса Шергина» в 2003 году я писала, что дневник Шергина напоминает мне покаянный канон. «Иногда прерывается канон, – и читаешь почти акафистные славословия Господу, Богородице и святым…, а, затем, с ещё большей глубиной, звучат слова покаяния». Раскаивается, уверена, не только на словах, писатель в неумении, порой, обуздать свой взрывной характер, скорбит об обидах, нанесённых им самым близким, полагает себя малодушным и слабым… «Я, конечно, на собственную беспомощность и неприспособленность вопию» (Б.В. Шергин «Избранное», 17 декабря 1941 г.)
«Что же мы-то с брателком колотимся, а всё нищие… Как же ещё до сильных-то людей добиваться, лизать их или за пятки по-собачьи хватать? Побродил по улице: снег, слякоть… Всё немо. И я взял, открыл от Иоанна, словеса Христовы к ученикам после тайной вечери. Он говорит Петру: «Душу ли свою за меня положишь? Петух трижды не пропоёт, как ты отвержешься меня…» И сразу пало на сердце: Сыне Божий, ведь это мне он говорит!».(«Праведное солнце», с.352)
В чтении Евангелия черпает Шергин силы: «Утром открою оконце, и в мой подвал глянет вечное светлое небо. Открою и страницу Евангелия, отсюда в дряхлеющую, убогую мою душу начнёт струится весна вечной жизни». («Праведное солнце», с. 380).
Возвышены переживания Шергиным великих праздников Рождества, Благовещения, Преображения и, конечно, Страстной недели и Пасхи, которые он переживает и проживает каждый год войны по-особенному. «Неиссчетным светом исполнен пасхальный канон. Что есть тот свет? О Пасхе и ночь является светозарна и светоносна. Что Христовой ночи светлее? Ночь Христова Воскресения светлее солнца», пишет Шергин в первый послевоенный год. (Собр.соч. Т.3, с.231)
Черпает силы Шергин и вприроде, которая «знает и помнит Бога»: «Житуха вкруг самая бедственная, никому друг до друга дела нет. Никто не пособит, никто не поможет… Приуныв, одумался: ведь апрель, весна ведь. И коснулась сердца радость моя вечная. Огляделся: тихосветло так… И уж не городской бульвар, а «насадил Бог сад, еже есть рай». (Собр.соч.Т.3, с.120– запись от 20 апреля 1944 г.)
«Я вот убог, и худ, и беден (наверное, со стороны думают: эх, какой несчастный), а иду и радуюсь и славлю Господа: есть в душе эти переживания, эти настроения, это чувство, эта радость Страстной седмицы. В этом великая милость Божия мне, убогому человеку. И уж не нищий я, а богач. Богаче, много богаче вас, сытые, денежные, здоровые, не терзающиеся печалью о близких, о куске хлеба, о голодной семье. Не оставил меня Господь. Дал мне и семью единомысленную, единоумную. И с брателком, и с «сынишком» одно у нас сердце. Пришёл домой, и хоть голодную корочку сидят скут с водой, но сияет лампада пред ликом Царицы Небесной и запел брателко, когда я рассказал, как хорош и свят день, запел брателко: «Да исправится молитва моя…» «Как хорошо, какой свет в душе от Христовой веры». (запись от 18 марта 1942 года. Опубликовано в Ежегоднике РО ПД)
Обстановка полуподвальных комнат, где живет Шергин, скудная. Из окошка виден Архангельский переулок и купа дерев, которыми любуется писатель. На стенах иконы («Век я любил, чтобы лики святых были в комнате, никогда не прятал их, век теплю лампаду…» («Праведное солнце», с. 392 – запись 1946 г.),портреты святителя Филарета и любимого отченьки Амвросия Оптинского (тогда ещё не прославленных, но почитаемых Шергиным как несомненно святых).
Так как ближайшая церковь закрыта, Шергин ходит на Солянку к Петру и Павлу. Иногда посещает Елоховский собор. В записях много описаний переулков (брёл Колпачным переулком, брёл Подкопаевским – «как прекрасно и тут, у нас, в старых московских переулках, это начало весны» (18 марта 1942 г.), зданий, усадьб (как много александровских, екатерининских, николаевских дворов, ансамблей). «Родная, милая Москва». «Я всё считал: Москва теперь не моя. А сегодня, верно, ради величия дня «согрелося сердце моё во мне». И думалось: всякая святыня нетленна, неодолима. Разорены святые монастыри, нарушены храмы, но всё существует, всё пребывает таинственно и живо всё». (Собр.соч.Т.3, с. 36)
Шергин мыслил, что «сердечное око человека видит большее, и тоньше слухи сердца. Небо, вмещаемое нашим сердцем, шире видимого глазами и преславнее. Глядя внутрь себя, внимай себе» («Праведное солнце», С. 434 – запись от 1946). Поэтому сердечными очами видит он, как невидимо служат ангелы в закрытой обители Антония Сийского на любимом Севере, как невидимо горят там свечи (Собр.соч., Т.3, с.18).Так и в Москве, создается такое впечатление после прочтения некоторых записей Шергина, в закрытых храмах невидимые взору людскому идут службы, а сама «родная, степенная, древняя Москва как девица, которая «не умерла, но спит». Но сонное оцепенение града, как спящую царевну, одним поцелуем разбудит Царь». (Собр.соч.Т.3, с.37)
Представляют интерес описание церковных служб в военной Москве, в праздники и в будни, размышления Шергина о церковном пении, предстают на страницах дневника прихожане того времени: «Поэт, ныне умерший, говаривал: «Не увидишь лика человеческого, всё рыла». Я видел: три женщины, друг друга как бы поддерживая, идут ко всенощной. Все три в черном. Две-то ведут третью. Она еле переступает. У всех троих спокойные, я бы сказал, прекрасные лица. В руках вербочки и свечки. Есть ещё лики человеческие!» («Праведное солнце»,С. 354)
В тоже время Шергин, понимая важность литургии, переживает из-за невнимания к ней некоторых прихожан, для которых молебен стал главной частью службы, переживает и из-за упадка церковного пения, страдает из-за тесноты и суеты в праздники.Но при этом отмечает: «Обижусь на давку в церкви, а того в толк не возьму: «последняя Русь здесь», как говорил замечательный русский человек Аввакум протопоп. Охают пыхтят, исходят потом, ругаются, а ведь стоят часами». Шергин вспоминает заутреню 1944 года, когда он «чуть не околел», брателко вытащил. («Праведное солнце». С. 354)
Вдохновенны записи, посвященные святителю Луке Войно-Ясенецкому (в дневнике архиепископу Луке Красноярскому) и патриарху Сергию Старогородскому. Святителя Луку Шергин неожиданно увидел в 1943 году 9 сентября в толпе людей, пришедших на встречу англиканского епископа. Его поразил внешний вид святителя-старца: «глухая тёмно-синяя тужурка и такие же брюки навыпуск. Только скуфеечка на серебряных кудрях говорила о духовном сане». Вспоминая эту встречу, Шергин размышляет о том, что «… человек глубокой духовности трогательно близок к нам в простой, «нашей», одежде. Благодатность, святость такого старца, ничем от нас по одежде не отличающегося, входит в наш быт». В той же записи: «вера Христова выше всякого быта. Она над временем, над народами, выше быта, традиций, устоев». Несмотря на сложные времена, которые переживала церковь, при неоднозначном отношении Шергина к иерархам, часто звучит рефреном в записях: «Лишь бы в церкви… Лишь бы с церковью». («Праведное солнце», С.108-109)
Трогательно и возвышенно пишет Шергин о похоронах патриарха Сергия (текст здесь сокращён): «Лёг под своды Елоховского храма Сергий, и храм этот сразу стал значительным, именно соборным…Елоховский храм стал жив, как только под плиты его положил своё многотрудное тело усопший Сергий патриарх…Как отрадно было на отпеве, как светлеет память о Сергии на панихидах о нём. Как слова Церкви, произносимые ею о усопшем, очищают, просветляют, уцеломудряют личность усопшего, память о нём. Все ораторы над гробом его превозносили патриотизм, чуть что не партийную стойкость взглядов, ненависть к врагам народа… Чего только не наговорили устно и письменно – печатно… Как булыжнику навалили на гроб.
Но это не Церковь. Это мир сей, это замирщившиеся, это правду Божию забывающие люди века сего валят грех на грех. Но пресекается, истощевается безумное многоглаголанье, пусторечие человеческое, оно покрывается воплем Церкви: «Помилуй раба Твоего! Вечныя муки избави! Вечнаго огня исхити. Успошаго раба Твоего упокой, презря его вся согрешения». Люди суесловить, а Церковь молит – «о еже проститися ему всякому согрешению, вольному и невольному». И эта всеблаженная песнь, она была воспета всем народом, песнь «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание». Как вопль мольбы принёс её весь народ Судии Великому.» (1944 г. подготовлено Е.Ш. Галимовой для публикации в Ежегоднике РО ПД)
Много записей в дневниках военных лет посвящены любимым книгам и писателям, которые также являются опорой в трудной жизни Шергина. Не один десяток писателей, поэтов и философов вспоминается им по разным поводам, цитируется.
В 1944 году Шергин напишет: «С точки зрения «мира сего, я из тех людей, каких называют «несчастными». Без ног, без глаз. Еле брожу, еле вижу… Но я думаю: как много кругом несчастья, как много бедствующих, болящих, как много на свете несчастных, особливо в последние смертоносные годы… Так мало счастливчиков, в такову печаль упал и лежит род человеческий, особливо сынове российские, что в полку сих страдающих спокойнее быть для совести своей. С плачущими, алчущими, изгнанными, скорбящими, труждающимися и обремененными куда почётнее шествовать путь жития своего, нежели попрыгивать со счастливчиками. «Счастье» этих немногих на бедствии премногих стяпано-сляпано воровски-грабительно». («Праведное солнце», с. 205-206)
«Говорят, война кончилась… Нет, мир сей, век сей, житуха наша – война нескончаема. О мире сем древле сказано: «Человек человеку волк». Воюют люди друг на друга люто и неустанно. Схватились в своей «борьбе за жизнь», и разве мёртвые отвалятся один от другого. Каждому надо урвать своё. Одни бьются и колотятся для того, чтоб ухватить корку хлеба для ребёнка или покрыть хоть тряпицей какой трясущегося зимою брата, воюют, плач и проклиная, чтоб ухватить ломоть да снести его в тюрьму, больницу сыну, мужу, отцу… А эти вот сражаются остервенело, чтоб удесятерить запасы вин, хрусталя, пополнить коллекции всяких редкостей и драгоценностей…»
«Века сего житуха – быдльраспреподлое, хомут вековой, пустая яма, собачья конура, рабство убогое, биржа вшивая…»
И всё же, пишет Шергин: «Плюю я, житуха, на твой камень неплодный! У Христа Воскрешего трапеза исполнена. Все, говорит, насладитеся пира веры, все примите богатство благодати! Пойду пить пиво новое, чудесное. Люб Христов хмель!…Ей, – наскучила, надокучиласоловеюшку клеточка житухина. Махну-ка крылом да полечу и почию тамо, где «праздников праздник и торжество есть торжеств». (Собр.соч. Т.3, с. 233)
Подняться над житухой, полагает Шергин, – всё равно что поднять себя за волосы, совершить подвиг. «Трудновато человеку поднять себя за волосы…Надо исполнить! «Да отвержется человек себя». Из самого себя надо выскочить. Надо за дурной сон вменить себе всё, что в мире сем видишь, надо заставить себя проснуться, очнуться…» – пишет Шергин. (там же, с.203)
Читая дневники Бориса Шергина, понимаешь, что во многом именно родное словов какой-то степени помогает Шергину «поднимать себя за волосы», вытаскивать из трясины житухи. Начиная писать, изнемогающий в болезнях человек, вдохновляется постепенно, получает духовную укрепу, от сокрушения о своей немощи переходя к воспеванию Господа, Богородицы, святых угодников, Церкви Христовой.
Уже в 1959 году, потерявший своего верного «брателка» (жизнь моя, дыхание моё, братишечко мой, из милых милый. Из любимых любимый оставил меня (Сорокоуст), Шергин напишет: «Я тем душу питаю и силу беру, что, когда схватит меня горе, я равняюсь по народу моему…» (Собр.соч. Т.3, с.417)
А народ – это и те поколения поморов-мореходов, о которых писал Шергин, его деды-прадеды, ушедшие из земной жизни, но продолжающие жить в вечности, потому что у Бога все живы, это плеяда русских святых, которые «легко через века шагают.» (Собр.соч. Т.3, с. 14), это те мальчики, братья и сестры, погибшие в кровопролитных войнах, о которых он молился, это плачущие, алчущие, изгнанные, скорбящие, труждающиеся и обремененные, несшие свой крест в прошлом и несущие его современники Шергина.
«Как они горе переносили мужественно и великодушно, так должен и я». И «я не стал, – пишет Шергин, – кричать и бить руками о стол. Я стал рассказывать стенам и сам себе быль, которая давно живёт в памяти сердца моего…» (там же, с.417).
В свою очередь, сама личность Бориса Шергина, его произведения, его дневники становятся опорой в жизни очень многих людей. Перефразируя слова художника И.С. Ефимова («Иметь счастье жить с ним в одной эпохе и не слыхать, не знать – это непоправимое несчастье», «Праведное солнце», С. 644), можно сказать: непоправимое несчастье – это знать, что жил такой писатель Борис Шергин, знать, что есть его книги и дневники и… не читать их. Поэтому пожелаю вам, дорогие соборяне, быть счастливыми!