Я отложила почти законченную рукопись, собралась ехать на Малую Бронную, к моей старой знакомой Элизе Евгеньевне, или Элле.
Был самый печальный, неласковый месяц – ноябрь. Однако она позвала меня прочитать ей последний мой рассказ. Я из-за первой волны проклятого коронавируса давно не выходила из дома, но какой автор откажется прочитать что-нибудь свеженькое в хорошей компании?
Шагая через ветер и дождь, я представляла жилище: диваны и кресла с причудливыми спинками, высокие стены, увешанные картинами, старинный комод, на котором стоят танцующие женские фигуры – фарфоровые и мраморные, уже вышедшую из моды мебель «Горку» с блистающими хрусталями. Вот и подъезд, лифт чуть ли не царских времен, звенящий колокольчик, разгоняющих тех, кто не умеет обращаться с такими вещами. Муж Элизы открыл мне дверь, и я оказалась в холле. Круглое приспособление для зонтов. К четырем стоящим там, я добавляю свой.
Хозяйка этого дома была чрезвычайно изобретательна. Именно на свой день рождения – 9 ноября, она украшала свою квартиру, развешивала картины, которые раньше никто не видел, между ними не было ни малейшего расстояния, даже и двух сантиметров. Хозяйка любила полную чашу. Так она боролась, может быть, с ноябрьскими холодами и с темнотой.
Галантный Виталий Федорович приглашает в залу. Что сказать о муже Элизы? Кто-то подсчитал, что среди мужчин 15-20 % – это рыцари, 15-20% – подкаблучники, остальные не интересны. Что касается Виталия, то в нем соединились и первые, и вторые. К тому же он был сибиряк, и, следовательно, человек сильный и порядочный.
В зале за овальным столом красного дерева расположились нарядные женщины. В центре – Элиза, рядом с ней ее подруги: Лариса Хорошенко – завлит в одном из московских театров. Любаша Нарежная – редактор одного из ведущих издательств. Чуть позднее появилась Александра Фридриховна, Саша Стабурова, которая работала в каком-то издательстве и была большая законница, с непререкаемыми интонациями в голосе, уж если она на кого обидится, то никогда в жизни больше с ним не заговорит.
Начались тосты, подарки, комплименты хозяйке дома. А муж между тем быстро, ловко, легко передвигался между кухней и комнатой, и на столе появлялись все новые блюда. Он не только умел накрыть на стол, но и сам пек пироги с мясом, с яблоками и курагой. Его услужливость объяснялась болезнью жены, которая ходила, опираясь на две палки. Однако у него, журналиста по профессии, были свои пристрастия. Он покупал книги, которых в этом доме было великое множество.
Я помнила их книжные предпочтения. Лариса зачитывалась Акуниным. Люба поглощала все – от Фолкнера до Захара Прилепина и Буйды, интересовалась политикой, исторической беллетристикой. Элиза читала больше всех, без особого выбора, почему-то ночами, в числе ее авторов были редкие фамилии: Суворин (его переписка с Чеховым), Розанов, неведомый Лесгафт и другие.
Что касается моего Тургенева, конечно, его читали все, и в юности любили и знали основательно. У каждой из этих дам было свое мнение о сорокалетней любви русского писателя и французской певицы. Но я хотела им представить своё понимание образов Тургенева и Виардо.
– Друзья, – обратилась к гостям хозяйка. – Спасибо за подарки, но попросим нашу дорогую и скромную писательницу прочитать рассказ, который она только что написала. Как я поняла, посвящен он любовной истории, нам хотелось бы разобраться – это истинное чувство героев или что-то иное.
Я немного смутилась перед профессиональной компанией:
– В последнее время меня иногда подводят глаза. Хочу попросить кого-нибудь из вас почитать. И я протянула рукопись соседке Ларисе. Она доброжелательно взглянула на меня, прокашлялась и начала читать.
О птицах и синицах
…Шел 1878 год. В последнее время Иван Сергеевич часто прихварывал. Он лежал в темноте французской ночи. Сна не было, и мысли теснились без всякого порядка, перелетая с моря на сушу, из леса в поле, от парижского дома до Спасского. Более всего в тех мыслях было пичужек, воробьев, уток и вальдшнепов. Но являлись и злобные вороны.
Балконная дверь была приоткрыта, из парка доносились знакомые, почти родные звуки, и в этом оркестре всплывали картины жизни, образы современников, родного Спасского, друзей, товарищей. Как благодарен он Белинскому – тот определил место молодого писателя сразу. О чем он говорил? Что Пушкин открыл в литературе столичные нравы, центральную Россию, что в Лермонтове заложен гениальный ум, что Гоголь вывел на чистую воду чиновников и чинодралов с окраин империи. А его, Тургенева, назвал первооткрывателем государства под названием Деревня. Оценил (и высоко) его охотников, рыбаков, ямщиков, отставных солдат, мальчишек из «Бежина луга», старуху Лукерью, Хоря и Калиныча – словом, «Записки охотника», – и как ему благодарен Тургенев!
Молодость, ах молодость… Сколько знаний вмещалось в нем в годы учения, сколько было страстей, споров о русском пути! Одни (славянофилы) с некоторым пренебрежением говорили о Европе. Другие (западники), напротив, не видели достоинств в России. Он же, изучив в Берлине немецкую философию, побывав в нескольких философских кружках, увидел там тоже некоторое национальное самомнение. Он ломал голову: как примирить две разные позиции?
За его плечами были сотни охотничьих верст, встреч с людьми самыми разными, богатыми и бедными, рассказы о самовластных Лутовиновых, расправах с крепостными, жестокости – однако это не убавляло его любви к родной Орловщине, ее селам и уголкам, к людям, представшим в дни скитаний.
Одно время он был дружен с Михаилом Бакуниным, который был знаком с Карлом Марксом; они много спорили, но писатель все же высказался определенно: «Я склонен считать, что в общественной борьбе оба полюса лишь отчасти правы. Что же касается коммунизма – я в него не верю: вряд ли стоит нам увлекаться несбыточными фантазиями и подхватывать стоптанные башмаки с ног Сен-Симона и Фурье».
У кого счастливое детство – у того удачно складывается жизнь. Кто (пусть в сытости и в богатстве) видит с малолетства ссоры и раздоры, нелады, тот несет годы и годы тягу к гармонии, к уюту семейной жизни. Увы, в союзе отца и матери Иван не видел согласия и взаимопонимания. Варвара Петровна Лутовинова унаследовала грубоватость и богатство, а Сергей Иванович, отец, – красоту и непрактичность.
В первые годы брака они с Варварой Петровной еще как-то пытались ужиться, понять друг друга. Сергей Иванович повез даже жену с детьми в Европу. Они посетили Берлин, Дрезден, Карлсбад, а потом…
Всем распоряжалась мать. Отец же постепенно отстранился и от управления имениями, и от воспитания детей. «Раз – всего только раз! – он приласкал меня с такой нежностью, что я чуть не заплакал…» – вспоминал Тургенев.
…В окно постучалась какая-то птица. Тургенев повернул голову, чтобы взглянуть, но той и след простыл.
Наследство его мать получила великое, но счастья – ни на грош. Уверилась, что муж женился на ней по расчету, что любил какую-то другую, красивую, со всей силой привязалась к Ванечке, не хотела никуда его от себя отпускать.
Да, птиц они оба с матерью любили, и ему позволялось в детстве как угодно забавляться с ними. Давно (о, как давно!) писала в письме: «У меня по комнатам в память тебя птицы-синицы… и попевают, и разбойничают. – А сверх того у меня канарейка, а в птичнике снегирь и чижи, щеглы, овсянки и зяблики. Чижи поют, щеглы забиячут, а снегирь ворчит». А в другом письме: «голуби – стук-стук в окно… гуль… гуль… ворку… ворку… Егорка, новый лакей, губошлеп, несет корм и мошек, голуби летят на него и, наконец, на крыльце, на балконе дерутся, сердятся, ссорятся птицы…»
Птицы – это хорошо, но любви и ласки Ивану Сергеевичу всегда не хватало. Это и привязало его к Полине Виардо, к ее семье. Какое счастье, что теперь, в дни болезни, она заботится о нем, следит, как лечат, как ухаживают. Вот – вошла! На лице светлая улыбка, блистающие и теперь черные глаза.
Я перевела взгляд на гостей – этих пышных дам. Они были прекрасные, особенные, довольно полные и нарядные. У двух пламенели щеки, а на двух других был налет томной бледности. Но бюсты у них были купеческие, с выразительными, тяжелыми и красочными бусами, тут коротко и весомо вступила Саша Стабурова:
– Да, тяжеленькую взяли вы тему.
Хозяйка своим звонким голосом произнесла:
– Певице Виардо он легко нашел сравнение. Она напоминала ему соловья, когда пела «Соловья» Алябьева, а в домашнем быту – синицу. Эта милая ласковая птичка не боится ни холода, ни других птиц; умудряется найти лазейку, приоткрытую форточку и проникнуть к человеку в поисках крошек, да к тому же утешает веселым щебетом.
Лариса решила всем напомнить стихотворение Тургенева, которое можно было бы превратить в романс. Она заявила, что эти строки, может быть, посвящены испанке Гарсиа:
Слышу я: звенит синица
Средь желтеющих ветвей…
Здравствуй, маленькая птица,
Вестница осенних дней!
Хоть грозит он нам ненастьем,
Хоть зимы он нам пророк,
Дышит благодатным счастьем
Твой веселый голосок.
В песенке твоей приветной
Слух пленен ужели ж мой
Лишь природы безответной
Равнодушною игрой?
Иль беспечно распевает
И в тебе охота жить –
Та, что людям помогает
Смерть и жизнь переносить?
– Простите, – сказала я. – Мне хотелось бы отметить, что милая синица – это истинный портрет деятельной певицы. Всегда приветливая, легкая и заботливая Полина Виардо чувствовала, когда она очень нужна Тургеневу, спешила в его дом, чтобы сказать нужное слово.
– Когда же произошла встреча Ивана Сергеевича и Виардо? – спросила Александра.
Первая встреча.
Петербург, концертный зал,шкура медведя
Она появилась с концертом в Петербурге в 1843 году, когда была уже знаменита. Имя ее знали в Европе, о ней писали известные деятели культуры.
Поэт Теофиль Готье назвал Виардо «звездой первой величины, звездой о семи лучах», владеющей самым великолепным инструментом – голосом: «Невозможно быть более резвой, шаловливой, более покорной, более девочкой и более кошечкой, чем м-ль Гарсиа».
Генрих Гейне: «Она больше напоминает нам грозное великолепие джунглей, чем цивилизованную красоту и прирученную грацию нашего европейского мира».
Графиня Александра Толстая отмечала, что впечатлительной Полине Виардо недостает только одного мощного средства – красоты…
Писательница Жорж Занд была очарована певицей, она познакомила ее не только с Мюссе, Шопеном, но еще посоветовала Полине выходить замуж за директора театра Луи Виардо. Она сделала певицу героиней своего романа «Консуэло».
Не удивительно, что Тургенев стал поклонником таланта актрисы. Он написал о ней восторженную статью:
«Вдруг совершилось что-то необыкновенное! Раздались такие восхитительные бархатные ноты, каких, казалось, никто никогда не слыхивал… Не успела еще Виардо-Гарсиа кончить свою арию, как плотина прорвалась: хлынула такая могучая волна, разразилась такая буря, каких я не видывал и не слыхивал. Я не мог дать себе отчета: где я? Что со мною делается? Помню только, что и сам я, и всё кругом меня кричало, хлопало, стучало ногами и стульями, неистовствовало. Это было какое-то опьянение, какая-то зараза энтузиазма, мгновенно охватившая всех с низу до верху… Это было великое торжество искусства!»
Увы, это стало для него не только «торжеством искусства», но пленом, мукой и любовным рабством. Спокойного, по-русски сдержанного помещика, барина стало не узнать.
Писателя Бориса Зайцева, жившего в эмиграции, это подтолкнуло написать книгу о Тургеневе, и там он ярко представил картину окружавших певицу русских молодых людей. Они осыпали звезду цветами, комплиментами, стихами. Кто-то приобрел медвежью шкуру (скорее всего Тургенев) и расстелил ее перед примой. На лапах медведя коленопреклоненно расположились четверо поклонников, а в центре – она! Вряд ли где еще актриса видела нечто подобное.
Из посвященных ей стихов приведем хотя бы Плещеева:
Нет! Не забыть мне вас, пленительные звуки,
Как первых сладких слез любви мне не забыть!
Когда внимал я вам, в груди смирялись муки,
И снова был готов я верить и любить!
Мне не забыть ее… То жрицей вдохновенной,
Широколиственным покрытая венком,
Она являлась мне… и пела гимн священный,
А взор ее горел божественным огнем…
И ведь такие стихи посвящались женщине, отнюдь не отличавшейся красотой, – видимо, игра ее, темперамент преображали испанку.
Иван Сергеевич постарался подружиться с мужем Полины Гарсиа – Луи Виардо: у них нашлось немало общего – они ходили на охоту, любили играть в шахматы, вели светские и литературные беседы. (Со временем Луи Виардо с помощью писателя будет переводить Пушкина.)
Каков был Иван Сергеевич? Он был смел – и робок, эгоистично предан своему творчеству – и великодушно откликался на просьбы и предложения.
И неудивительно, что обаятельный Тургенев, похожий на белого медведя, к тому же шутник, был приглашен в Париж. Он появился там в 1845 году с рукописями и книгами.
Удивительно другое: предприимчивая Жорж Занд сумела поселить гостя в старинном замке. Можно представить, насколько благодатным было пребывание писателя в этом замке, в полном одиночестве. Воображение его живо работало, и строки, вдохновленные родиной и музой, рождались без усилий.
Глава дочитана, слушательницы молчат. Я решила напомнить им о предвоенном времени, о поколении, которое отдавало свои сердца Тургеневу – образцу верности и доброты:
– Ах, тургеневские девушки. Они помогали нам выстоять в те трудные годы, сохранить надежду и женственность.
Саша вдруг с обидой в голосе произнесла:
– Бедный Иван Сергеевич! Увидел ее и был побежден навеки.
Любаша, почему-то бледная, взволнованная, отметила другое:
– Как можно было забыть родину, Россию и поселиться в Париже?..
Лариса вступилась за писателя:
– Тургенев был великодушный, верный человек, хотя забывчивый. Красив, величав, с туманно-загадочным взглядом, а еще – доверчив, романтичен. Могла ли Виардо остаться равнодушной к человеку, который писал замечательные рассказы и повести? В Орле хранится его портрет, написанный рукой Полины, и в нем явственно видится и нежность, и трепетное отношение к герою. Супругов Виардо он учил русскому языку, и они читали его в оригинале.
– Да, – сказала я, – певица не осталась равнодушной к белому великану, а он погрузился теперь в ее волшебный мир звуков, так необходимых для рождения его музыкальной прозы – прозаических стихотворений.
Шопен
…За окном – увы! – уже не пели птицы: осень! Под бархатным балдахином и теплым одеялом, на пышных подушках Тургеневу было душно, он приоткрыл балконную дверь – так легче. Скоро пять часов – пора одеваться. Его ждут в доме Гарсиа-Виардо.
В эти осенние дни 1849 года у нее постоянно звучала музыка божественного Шопена. Ему только что исполнилось 39 лет, но Жорж Занд сказала, что дни его сочтены. «Чахотка губит не только бедных людей, – возмущалась писательница, – но особенно жестока она к талантливым. Какой ужас!»
Друзья, семья, супруги Виардо с печалью и умилением слушали музыкантов, прелюдии, ноктюрны, фантазии Шопена. Музыка его – как легкий ветерок, разметающий осенние листья, как полет бабочек и стрекоз над рекой, как течение дня от утра до заката, как цветение роз и пионов, и тени от деревьев.
Как близки ему переливающиеся звуки Шопена! У него – музыка, а у Тургенева – язык… И как схожи описания природы. «Вот опять хлынули играющие лучи – и величаво, словно взлетая, поднимается могучее светило…» Разве это не соната-фантазия, утро дня нежнейшего композитора? А это – сентябрьский восход солнца: «С самого утра перепадал мелкий дождик, сменяемый по временам теплым и солнечным сиянием; была непостоянная погода. Небо то все заволакивалось рыхлыми белыми облаками, то вдруг местами расчищалось на мгновенье, и тогда из-за раздвинутых туч показывалась лазурь, ясная и ласковая, как прекрасный умный глаз. Я сидел и глядел кругом и слушал. Листья чуть шумели над моей головой, по одному их шуму можно было узнать, какое тогда стояло время года. То был не веселый, смеющийся крепыш весны, не мягкое шушуканье, не долгий говор лета, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня…»
Не потому ли дорог он этой женщине? Она ценит его описания природы, даже как-то сказала: «Я вижу в вас истинного друга – и потому нас ничто не разлучит».
Иван Сергеевич вспомнил, что говорил о любви Лев Толстой, но не сказал, а еще подумал о тех словах: любовь – единственный подарок, дар, который мы отдали, но – он остается с нами…
Однажды в те дни в доме появился молодой человек восточной наружности – то ли японец, то ли кореец, – и как он играл Шопена! Лицо его (обычно довольно неподвижное) «пело и играло», мимика – как волны на море; то устремлялось в мечту о рае, то проникалось изменчивостью ветра, волн, человеческих страстей, то умилялось согласию. Он играл всем телом, этот гибкий юноша, склоняясь над клавишами, а то, горделиво и радостно улыбаясь, выпрямлялся, откидывался назад…
7 октября 1849 года в Куртенвиле появилась всполошенная Жорж Занд и сообщила: «Шопен скончался! Отпевать будут в церкви Святой Марии Магдалины… Конечно, траурный марш из второй сюиты исполнят, ноктюрны… Полина, надеюсь, исполнит Моцарта или что хочет. Так?»
Виардо опустилась на стул, в огромных ее глазах, еще более потемневших, застыли слезы. В тот день она не находила себе места: в церкви? при стечении тысяч? Там она никогда не пела. И что исполнять? Актриса растерялась. К ней подошел Иван Сергеевич, взял ее руки и крепко сжал в своих больших и сильных ладонях. И в тот же миг она уже перебирала ноты. Советовалась с русским другом, спокойным и уравновешенным, даже вместе они перекладывали ноты. Он действовал на нее умиротворяюще, а у нее была сильная воля – и наутро она уже знала, что ей следует петь.
Но попросила: «Господин Жан, я прошу вас занять такое место в церкви, чтобы я видела вас». Так и случилось: Иван Сергеевич сел так, чтобы она его видела, и даже подавал какие-то подбадривающие знаки.
В храме было не менее трех тысяч человек. Исполнялась печальная прелюдия Шопена, опус 28. Полина была в черном бархатном платье с кружевной накидкой, как никогда, бледная. А слез она не сдерживала, они естественно катились по ее щекам.
Тургенев не сводил с нее глаз и тоже не сдерживал слез и – неотступно смотрел на нее. Как она была ему благодарна!
Хоронили Шопена на кладбище Пер-Лашез. Спустя 30 лет сердце его вынули и перезахоронили в базилике Святого Креста в Варшаве…
Не прошло и месяца, как в Куртанвиль пришло новое печальное известие: Варвара Петровна Лутовинова при смерти, Тургеневу надо срочно отправляться в Россию. Певица уже обрела обычный свой облик: приветливая, здоровая, серьезная, подвижная – ей надо держать весь дом в порядке!
Вновь мы остановили чтение.
– Посмотрим, посмотрим, история покажет, – не без ехидства вставила Саша. – Ему был интересна европейская культура. Шопен, и Флобер, и Мопассан. А Россию, русскую культуру он совсем позабыл?
Конечно, я возмутилась:
– Тургенев, живя за границей, только и думал о русской литературе. Он переписывался со многими читателями, с полуграмотными начинающими литераторами из далекой провинции, не жалел времени на консультации и помощь им в вопросах литературы, писал отзывы на произведения, был связан с передовыми журналами – «Отечественными записками», «Современником». До него уже дошли нравоучительные беседы Толстого, на которые он поменял великолепный, живой, чисто российский стиль. Если одни молчали, другие ворчали, то Тургенев отринул от себя пятнацатилетнее отстранение от Толстого. На чужбине, зная уже свой диагноз – рак горла, он все же найдет силы и продиктует своей верной подруге письмо:
«Милый и дорогой Лев Николаевич!
Долго Вам не писал, ибо был и есмь, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу – и думать об этом нечего. Пишу же я Вам собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником – и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу.
Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам дан оттуда же, откуда все другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на Вас подействует!! Я же человек конченый… Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно повторять все это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знак, если получите эту бумажку, и позвольте еще раз крепко-крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших.
Не могу больше, устал…»
Гости надолго замолчали. Элиза Евгеньевна вдруг поддержала меня:
– Насколько я помню, именно Тургенев стал инициатором создания литературного фонда, который и сегодня действует у нас. Вот вдова Шолохова получала от него помощь… Она встала во весь рост, оперлась на две палки с двух сторон и крикнула:
– Виталий, гостьи ждут. Где твой пирог, наш чай?
Виталий Федорович славился мастером пекарных дел. И вот он уже семенит на кухню и возвращается с подносом, наполненным тремя или четырьмя видами пирогов.
Элла торжественным голосом произносит:
Поднимем бокалы, содвинем их разом.
Да здравствует солнце, да здравствует разум.
И нежный переливчатый звон бокалов наполнил живописную, скульптурную, многослойную атмосферу старинного дома.
Дороги Тургенева
Тургенев постоянно летал как птица: Орел – Москва – Петербург – Париж… Он летал из России в Европу… И обратно… Какая же это птица? Не ворон, не орел, не голубь и не сокол… Попугай? Кого же он напоминает?
Писатель двигался или пароходом, или в карете, в бричке, в экипаже с остановками в пути и по бездорожью. Ничего не поделаешь. Дороги у наших классиков то медлительные и тягостные, то – если зрела новая мысль – творческие, торопящиеся, устремленные в подробности замысла. В Тургеневе тогда соединилось и то, и другое. Он задумал роман «Рудин», даже побывал у Герцена в Лондоне.
В дороге у Тургенева чаще находилось место для грусти: он уже не в доме Виардо, но и Россия еще далеко:
«Куда мне деться? Что предпринять? Я как одинокая птица без гнезда. Нахохлившись, сидит она на голой, сухой ветке. Оставаться тошно… а куда полететь?..
Птица летит, летит и внимательно смотрит вниз.
Под нею желтая пустыня, безмолвная, недвижная, мертвая…
Птица спешит, перелетает пустыню и все глядит вниз, внимательно и тоскливо.
Под нею море, желтое, мертвое, как пустыня. Правда, оно шумит и движется, но в нескончаемом грохоте, в однообразном колебании его волн тоже нет жизни и тоже негде приютиться.
Устала бедная птица… Слабеет взмах ее крыльев; ныряет ее полет. Взвилась бы она к небу… но не свить же гнезда в этой бездонной пустоте!..»
От этой печальной мысли дорога переносила его к друзьям-литераторам – Некрасову, Панаеву с его изменчивой и красивой Авдотьей, к их странной дружбе, вспоминал принципиального и лучшего критика Виссариона Белинского. Как-то поживает журнал «Современник»? Уже напечатан рассказ «Хорь и Калиныч»? Конечно, будут просить что-то новое – что ж, он готов, уединение в старом замке дало свои плоды.
Но главное – жадными глазами вновь всматриваться в российскую жизнь, повидать друзей в Спасском: каков он, русский человек? – единственное, что его занимало и занимает. Черты рабства уживаются с хитрованством? Размах и сила натуры – с мечтательностью и даже мистикой?
Тургенев надолго погрузился в русскую жизнь. Полина Виардо писала, ждала его, но… В большом и полупустом доме в Спасском он уединялся в маленьком своем кабинете, под семейной иконой, и писал, опираясь, надо сказать, на довольно шаткий стол… а потом бродил по комнатам, подолгу лежал на диване, размышляя о крестьянской жизни.
Но вот вышли «Записки охотника». И что же? Появился донос: «…В текущем году напечатана в Москве книга «Записки охотника», сочинение Ивана Тургенева в двух частях. Значительная часть помещенных в ней частей имеет решительное направление к унижению помещиков, которые представляются вообще или в смешном и карикатурном, или чаще в предосудительном для их чести виде…»
На докладную шефа жандармов Николай I наложил резолюцию: «…За явное ослушание посадить его на месяц под арест и выслать на жительство на родину под присмотр».
Тургенев засел за «Дворянское гнездо», пишет роман «Отцы и дети». Социальные, общественные проблемы захватили писатели окончательно. Чернышевский, Добролюбов, Герцен, Некрасов с «Современником» были когда-то славянофилами-западниками, а теперь, кажется, – мечтатели, романтики и практики. Но все это опирается на русский характер, а загадка этого характера все не оставляла Тургенева. Великое в нем своеобразие! Захотелось сравнить классических европейских героев с русскими. Зародилась мысль написать русского Гамлета.
Споры вокруг праздничного стола не просто продолжались, а даже разгорались. Любовь Нарежная вдруг вспомнила свою мысль:
– Тургенев был, конечно, нашим контрразведчиком, передавал важные сведения в Россию. Иначе нельзя оправдать такое долгое пребывание его во Франции.
Лариса возмутилась:
– Как можно так говорить об Иване Сергеевиче. Рыцарь был… Ну какой он шпион, если был так разговорчив, даже болтлив, вряд ли его занимали государственные тайны. Вы, дамы, жестоки, к нему.
– Дорогие подруги, – привстала Элиза, – вы великие спорщицы, а истина у вас не рождается. Вы вспоминаете сплетни, которыми жили Москва и Санкт-Петербург. Тургенев, действительно, любил поболтать. Как он мог быть агентом? А о своей любви вещал чуть не каждому встречному. Авдотья Панаева издевалась, смеялась над его любовными излияниями, а сама от мужа ушла к Некрасову. А сколько сплетен, клеветы, отвратительных насмешек печатали в провинциальных газетах: и во французских, и в русских! Вы даже говорите, что он подкаблучник, но это не так. Полина в Тургеневе нашла поддержку, успокоение и вдохновение.
Обстановка, действительно, накалилась, и надо было ее разрядить. Как? Самое время вручить подарок Элизе, и я вынула из сумки пейзаж. Это веселый, зимний пейзаж, на нем несколько посеребренных стволов берез, от которых падают голубоватые тени.
– Прекрасно! Просто великолепно! – начала расхваливать пейзаж хозяйка праздника. У подруг сразу улучшилось настроение.
Но тут снова некстати Саша заметила:
– А что-то, наша дорогая сочинительница, вы нам не договорили об отце Тургенева? Что у него за судьба?
Я сразу откликнулась:
– Все помнят повесть Ивана Сергеевича «Первая любовь», в которой ярко обрисован образ отца – Сергея Тургенева. После этого текста я даже стала искала его могилу…
Что я могу сказать – писателю Тургеневу досталось нелегкая наследственность. Дед Лутовинов имел не менее десяти тысяч крепостных и обширные земли. Помещик был весьма и весьма жесток со своими крестьянами: нещадно порол их. Также безжалостно он наказывал и дочь Варвару. Она выросла, сопротивляясь отцу, и не отличалась тихим, сладкозвучным голосом, продолжила заведенный порядок в доме. Так, однажды любимого сына Ваню, когда ему было лет восемь, в чем-то провинившегося, пороли столь жестоко, что он целые сутки не мог успокоиться, рыдал навзрыд. После этого учитель французского языка сказал матери: «У этого мальчика особенная, чувствительная душа. Никогда не смейте больше его так бить».
Что касается отца, то он был очень красив. Имел татарское происхождение. Его терзали разговоры о том, что он женился на Варваре Петровне только потому, что она была самой богатой невестой в орловской губернии. Однако оказалось, что он тоже был жестокосерден, к тому же изощренно. В рассказе «Первая любовь» мы видим, что юный Тургенев оказался свидетелем сцены, как его отец обошелся с Зинаидой, в которую был влюблен его сын. Она обитала в соседнем доме и вынуждена была убежать из него. И как ее встретил Сергей Тургенев? Что он сделал! Снял тонкий зеленый ремешок и несколько раз хлестанул красавицу. Ту, которой уже был очарован будущий писатель.
Лариса не могла скрыть удивления:
– Как же он мог, почему мы забыли этот факт?
Я закрыла эту тему словами, что мои слушательницы надолго притихли:
– Дорогие подруги, вот какой печальный вывод мне пришлось сделать. Кажется, отец Тургенева покончил с собой. Об этом широко не писали, но я убедилась в этом, когда побывала на всех тургеневских кладбищах, и могилы отца писателя не нашла…
Любовь Нарежная первая очнулась, заинтересованно спросила:
– Вы, наверное, побывали во всех музеях Тургенева. И какие еще открытия сделали?
– Хотелось бы отметить, что Тургенев смог провести аналогии между западной литературой и русской. Он написал большой рассказ «Гамлет Щигровского уезда», потом повесть «Степной король Лир». Там ситуации шекспировские, хотя это чисто российские трагедии. Очень советую прочесть.
– И все-таки, все-таки, все-таки, – не отступала Любаша. Она даже встала в полный рост и уверенно объявила. – Мне один умный человек (знакомый из Министерства иностранных дел) кое-что говорил. По его мнению, Тургенев был агентом нашей тайной канцелярии.
Саша возвращалась к теме любви писателя:
– Да, любовь любовью, но неужели 40 лет можно любить певицу Виардо и жить «На краешке чужого гнезда», не имея своих особенных намерений. Может быть, и правда, что он работал на разведку (Тайную канцелярию). И не такой уж мягкий характер был у Тургенева. Насколько я помню, он обиделся на Гончарова, который обвинил его в плагиате, с Достоевским он поссорился в Баден Бадене, да и с Толстым тоже…
Гости уже забыли, что собрались послушать мой рассказ и уже шел обычный российский спор.
Тут я взяла слово и произнесла:
– Имейте терпение, милые дамы! Волна разных мнений о Тургеневе захватывает и меня, я думаю, что собирать тайны мадридского двора было совсем не в характере Тургенева – человека открытого и веселого. Но я продолжу историю моих открытий, которые я сделала в тех местах, где жил и бывал Тургенев…
Представьте себе, что главный образ Тургенева, его сущность открылись мне отнюдь не в музеях. Я перебирала французские журналы, читала много стихов… В произведении «Альбатрос» Шарля Бодлера я увидела символическое изображение жизни Тургенева с его переездами-перелетами, беспокойством за судьбы русской литературы.
Альбатрос
В Петербурге лили дожди, дули ветры. В Москве и в Спасском сыпал снег… Птицы давно улетели… Пора и ему. С какой птицей может сравнить себя он, Тургенев? – и он искал сравнения.
А парижские друзья между тем писали, звали его, да и его дочь Полина тоже. Ее он привез в Париж, чтобы она стала европейски образованной девушкой – Виардо настаивала.
…И вот уже Иван Сергеевич вновь в Париже.
1878 год. Теплая осень, теплая зима… Однако болезнь опять дала о себе знать. От душевной ли раздвоенности, от нервов – или от неизбежности, заложенной в его организм?..
Хорошо, что написал рассказ о девушке из дворянской семьи, которая встретила зачумленного юродивого, исполнилась какой-то его веры и превратилась через год в такую же темную зачумленную бабенку. Вот уж верно говорят: заставь дурака молиться – он и лоб расшибет. Зачем направлять свою энергию в сторону дикости, когда можно сделать что-нибудь полезное? Или это еще одна грань русского характера?
Пора подводить черту под жизнью и заканчивать начатое и перебираться навсегда в Россию. Только кому он нужен со своей неизлечимой болезнью? Кто даст такой уход, как тут? Париж он не терпит, но загородный дом, Куртанвиль, Баден-Баден… Там, где питает его природа, совсем как в России. Да, и пора писать что-то вроде завещания, письмо ей, Полине, и выразить все, чем она его дарила, вдохновляла, а в последнее время ухаживала.
Иван Сергеевич на отдельном листе написал то письмо и назвал его так:
«КОГДА МЕНЯ НЕ БУДЕТ
Когда меня не будет, когда все, что было мною, рассыплется прахом, – о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая наверно переживешь меня, – не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего.
Не забывай меня… но и не вспоминай обо мне среди ежедневных забот, удовольствий и нужд… Я не хочу мешать твоей жизни, не хочу затруднять ее спокойное течение.
Но в часы уединения, когда найдет на тебя та застенчивая и беспричинная грусть, столь знакомая добрым сердцам, возьми одну из наших любимых книг и отыщи в ней те страницы, те строки, те слова, от которых, бывало, – помнишь? – у нас обоих разом выступали сладкие и безмолвные слезы.
Прочти, закрой глаза и протяни мне руку… Отсутствующему другу протяни руку твою.
Я не буду в состоянии пожать ее моей рукой – она будет лежать неподвижно под землею… но мне теперь отрадно думать, что, быть может, ты на твоей руке почувствуешь легкое прикосновение.
И образ мой предстанет тебе – и из-под закрытых век твоих глаз польются слезы, подобные тем слезам, которые мы, умиленные красотою, проливали некогда с тобою вдвоем, о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно!»
Писал он эти строки в начале декабря 1878 года.
А через несколько дней наступило Рождество – и свершилось чудо, настоящее рождественское чудо!
Полина устроила музыкальный праздник. Девочки, ее ученицы, дети пели, танцевали, читали стихи, и в том числе отрывки из рассказов Ивана Сергеевича. Его привели на тот праздник – и он словно забыл о своей болезни. Когда Полина Виардо запела «Аве Мария» – он с трудом сдерживал слезы, и голос ее звучал как в молодости.
Она решила спеть еще и его любимый романс Чайковского «Растворил я окно». Увы! Тут у Тургенева высохли слезы умиления, а сердце наполнилось болью за певицу… А чудо все-таки случилось: ему стало лучше!
И утром он снова думал о том, как вернуться в Россию, повидать Спасское, Льва Толстого, Полонского и всех, кто захочет навестить его в родовой усадьбе. Он все же храбр и вынослив.
Был уже 1881 год, шел четвертый год неизлечимой болезни… И снова – комната, балкон, тяжелые гардины, высокая кровать, ночные боли. А днем, почти до конца, Тургенев улыбался, когда входила Виардо, шутил, если был кто-нибудь из детей, разговаривал по-русски с дочерью Полиной, приходя в отчаяние от того, что она забывала русский язык…
Заботливая распорядительница Виардо приносила больному книги, журналы, альбомы, и это его отвлекало. Как-то он взял в руки книгу с изображением птиц, самых разных. Долго их рассматривал…
Альбатрос – могучая птица, не боящаяся океана. Альбатрос ждет упругих ветров и стремительных полетов. Альбатрос может сесть на палубу корабля, но – вокруг теснятся люди, посмеиваются над его неуклюжими взмахами. Никто не знает, что у такого великана, чувствительная женская душа, а для взлета ему нужен долгий разбег.
Иван Сергеевич наткнулся на стихотворение «Альбатрос» Шарля Бодлера:
Souvent, pour s’amuser, les hommes d’equipage
Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers,
Qui suivent, indolents compagnons de voyage,
Le navire glissant sur les gouffres amers.
A peine les ont-ils deposes sur les planches,
Que ces de l’azur, maladroits et honteux,
Laissent piteusement leur grandes ailes blanches
Comme des avirons trainer a cote d’eux…
Тургенев читал французский текст, и в голове с болью отзывалось все, что там написал поэт:
Нередко, чтобы развлечься,
члены судовой команды
Ловят альбатросов, больших морских птиц,
Следующих, подобно праздным спутникам,
За кораблем, скользящим над горькими безднами.
Едва они попадают на доски палубы,
Эти короли лазури, неуклюжие и стыдящиеся,
Жалко волочат свои белые крылья
По бокам, подобно веслам.
Этот крылатый странник
неуклюж и беспомощен,
Он, прежде такой красивый,
как смешон и уродлив!
Один тычет ему в клюв трубкой,
Другой, хромая, передразнивает…
Вот как перевел это стихотворение в XX веке В. Левин:
Временами тоска заедает матросов,
И они ради праздной забавы тогда
Ловят птиц океана – больших альбатросов,
Провожающих в бурной дороге суда.
Грубо бросят на палубу. Жертва бессилья,
Опороченный царь высоты голубой,
Распластав исполинские белые крылья,
Он, как весла, их тяжко влачит за собой.
Лишь недавно прекрасный,
вздымавшийся к тучам,
Стал таким он бессильным, нелепым, смешным.
Тот дымит ему в клюв табачищем вонючим,
Тот, глумясь, ковыляет вприпрыжку за ним.
Так поэт: ты летишь над грозой в урагане,
Недоступный для стрел, непокорный судьбе,
И ходить по земле среди свиста и брани
Исполинские крылья мешают тебе!
Даже теперь, когда Тургенев был смертельно болен, над океаном под названием «Петербург – Париж», по-прежнему газеты полнились пошлыми статейками об отношениях Тургенева и Виардо. Если бы они знали, понимали что-нибудь в этой великой Любви-Дружбе – как они понимали друг друга, как ему было нужно окружение европейских салонов, его Муза, музыка! А он, а ей? Голосом уже нельзя похвалиться, поклонники таяли, а он, её Жан, возлюбленный друг, близок и по уму, и по сердцу.
Анатолию Кони он признавался, что всю жизнь провел «на краешке чужого семейного гнезда»: «Вы себе представить не можете, как тяжела старость, когда ждешь ласки, как милостыни, и находишься в положении старого пса…» Но – все-таки было кому подать стакан воды, видеть возле постели сочувствующий взгляд черных глаз, ее светскую и милую улыбку.
Умирал Альбатрос на руках Полины Виардо. Она признавалась: «Сорок два года я прожила с избранником моего сердца. И чувства наши были основаны на законах, нами принятых и непонятных для толпы».